Огонь, в котором я сгорю

Алтын ступила через порог особняка — и словно шагнула в чужое, вязкое царство тишины. Ни шелеста, ни вздоха; только хрупкое эхо её каблуков отзывалось под сводами парадного холла и глохло в глубине коридоров. Светильники были погашены, массивные часы на стене отсчитывали секунды обрывистым тиканьем, словно сердцем старого дома. Она поставила ногу на первую ступень лестницы и, затаив дыхание, медленно начала подъём. Дубовые перила холодили ладонь, а каждый шаг сопровождал хруст натянутых нервов: ещё немного — и они треснут. Добравшись до второго этажа, женщина прижала пальцы к собственным щекам: кожа пылала так, будто под ней полыхали угли. Комната встретила женщину предельной, настороженной неподвижностью. Алтын прикрыла за собой дверь, стараясь, чтобы защёлка не щёлкнула громко. Сумка со слабым шорохом упала на покрывало. Она плюхнулась на край кровати, ладонями всё ещё сжимая раскалённые скулы, как если бы могла остудить пламя внутри. Гардеробная вспыхнула ровным светом. Стёкла зеркал почти обожгли отражённой белизной. Алтын стянула с плеч пальто, почувствовала тяжёлый запах улицы — солоноватый воздух пролива и горький табак, впитавшийся за вечер. Повесила пальто на шёлковую петлю, горловиной к себе, будто это был чужой, незваный гость. Затем, дрожащими пальцами, освободилась от строгого платья и, как в коротком ритуале, надела сорочку цвета топлёного молока. Тонкое кружево вдоль выреза чуть царапнуло ключицы, и по коже побежали мурашки. Свет погас. Мягкая тьма коридора вела в ванную. Алтын щёлкнула выключателем над зеркалом — лампа вспыхнула, выхватывая её лицо с обескураживающей ясностью: тёмные глаза полны усталой растерянности, на губах тонкой полоской затаилось невысказанное. — Что ты делаешь, Алтын? — шёпот дрогнул, касаясь запотевшего стекла. — Почему сердце взлетает до горла рядом с ним? Это же… невозможно. Ты не имеешь права об этом даже думать. К тому же он безумно влюблён в эту… полоумную. Скловатый смех прозвучал, будто чужой. Она закрыла глаза, вдохнув запах грима, духов, дорожной пыли — и взялась за флакон мицеллярной воды. Ватные диски пропитались тёплой влагой; с каждым движением чёрные стрелки исчезали, обнажая уязвимость взгляда. Вода из-под крана обрушилась ледяной струёй, прогнала огонь под кожей, но не уняла дрожь где-то глубже, под ребрами. Уже во мраке спальни Алтын без сил рухнула на кровать. Матрас податливо подхватил тело, но мысли не давали покоя. Она нырнула под одеяло с головой, будто там скрыт спасительный вакуум, и горячо зажмурилась. Перед внутренним взором вспыхнула ночь — деревянная палуба, тихий плеск волн, и он, Бердан, греющий ладонями картонную коробку, где прятались только что прожаренные кёфте. «Для тебя. Чтобы хоть один вечер прошёл без тревоги». Он говорил это смешливо, как ребёнок, сорвавший запретный плод, а она смеялась, набивая рот сочным фаршем и прячась от ветра. Лунный свет играл на её щеке ямочкой, которую Бердан, казалось, мог смотреть вечно. Алтын ворочалась, сминая подушку. Как избавиться от этого пылкого, бессмысленного огня? Тем временем Бехрам стоял на корме своей яхты. Чёрная вода пролива дышала невидимым прибойным паром, а огни города сверкали далёкой россыпью. Он придерживал пальцами тлеющую сигарету, но к табаку почти не прикасался — губы улыбались одним воспоминанием: Алтын, смеющаяся, пока сок из кёфте стекал по запястью; Алтын, которая вдруг расслабила плечи и стала по-детски лёгкой. Бандитские войны, погони, сделки — всё это казалось не таким уж реальным рядом с той картинкой. Он достал телефон, коротко провёл пальцем по экрану, открыл чат, где её имя значилось «Взрывная Госпожа». Набрал: «Сумасшедшая, ты добралась?» и нажал «отправить». Тихий писк, едва различим под толстой периной. Алтын ёрзнула, высунув лицо из-под одеяла. Экран на тумбочке мерцал. Она протянула руку, разлепив веки: «Сумасшедшая, ты добралась?» — чёрные буквы на белом фоне. Губы сами собой изогнулись в мягкую улыбку, разогнув туго сжатое сердце. «Не отвечать», — приказала она себе и сунула телефон под подушку. Тишина длилась всего минуту. Аппарат ожил вибрацией, словно маленьким загнанным зверем. Один вызов, второй… третий. Алтын задыхалась от этой дребезжащей настойчивости. В конце концов сорвала трубку: — Чего тебе, Бехрам?! Голос непроизвольно сорвался на хрип, а в уголке рта алчно прикусила губу — будто призналась в самом желании разговаривать. На другом конце соединения глухо посмеялись. — Я скажу кое-что, — ни намёка на поспешность; он смаковал тишину, как хорошее вино. — Так говори уже! — напряжение вытянуло слова в тонкую, дребезжащую струну. — Тебе не идёт на пользу особняк Ханджиоглу. Замечаешь? Ты становишься нервной, как слишком натянутый канат. Алтын фыркнула; неслышный вздох сорвался вместе с насмешкой. — Очень смешно. Лучше готовься к завтрашнему дню, шутник. — А что у нас завтра? — Бердан приподнял бровь, хотя Алтын этого не видела; в его голосе вспыхнуло искреннее удивление. — Не «у нас», а у вас с Махинур, — отчеканила она. — Твою возлюбленную выпускают из тюрьмы. — Твоего мужа тоже возвращают, — напомнил он тихо, почти ласково. — Стоит об этом подумать. Алтын потерла ладонью шею, будто там образовалась стальная петля. — Если б не отец Тахир, он бы остался в доме вашей общей возлюбленной, — прошипела она. Бердан усмехнулся синим дымком. — Я дал слово, помнишь? Сдержу. А теперь слушай внимательней. Утром езжай к Суне в клинику и любой ценой посмотри карту Махинур. Нужно выяснить, в каком роддоме она рожала. Женщина села на кровати, обхватив колени. — Я решу, — твёрдо, без колебаний. — Позвоню сама. Не беспокой меня без причины. Его смех — низкий, бархатный, чуть хриплый — накрыл её, как волна. — Думаю, я тебе всё-таки иду на пользу, Госпожа Алтын. Признай. — Бай-бай, — коротко отрубила она, будто стеклянной дверцей захлопнула разговор. Оторвала телефон от уха, чуть дольше обычного смотрела на гаснущий дисплей: «Соединение завершено». Глубокий вдох — и пальцы разжались, позволяя аппарату плюхнуться рядом на матрас. Бердан смотрел на погасший экран и, ничего не видя, улыбался. — Есть же в этой женщине что-то, — проговорил в темноту и откинул голову, вдыхая влажный, солёный воздух. — Но, похоже, нам не по пути в этой истории. Палуба чуть качнулась. Где-то вдали раздался гудок ночного парома. А дом, где Алтын наконец закрыла глаза, оставался таким же тихим, как и в ту минуту, когда она в него вошла — только теперь её сердце билось равномернее: каждое новое биение прижимало к груди запретный, но сладкий отблеск его голоса. Утро прокралось в особняк Ханджиоглу золотистыми лучами, но для Алтын оно не несло ни тепла, ни покоя. Часы едва били восемь, когда она уже стояла у парадного крыльца ‒ безупречно одетая, собранная, с тонким ароматом цитрусов и горьковатых специй, которым пропитывались её дорогие шарфы. — Машину, — коротко бросила она слуге, и тот метнулся к воротам предупредить водителя. Серебристый Mercedes мягко подъехал. Шофёр галантно распахнул заднюю дверь. Алтын скользнула на кожаное сиденье, едва кивнув в благодарность. Люк закрылся, салон наполнился запахом полированного дерева и холодной кожи, и, как только ворота остались позади, телефон дрогнул тонкой вибрацией в сумочке. Она заранее знала, чьё имя вспыхнет на экране. Вздохнула, словно набрала в грудь всю тяжесть этого утра, достала аппарат, провела пальцем по стеклу. «Ты выехала, проблем нет?» — сухие, будто вырезанные бритвой слова Бехрама светились на дисплее. Алтын едва заметно закатила глаза. — Оффф… с самого рассвета уже строишь из себя спасителя, — прошептала она, и уголки губ дрогнули от раздражённой улыбки. Ответа писать не стала, экран погас. Тем временем, далеко от особняка, в своём офисе-пентхаусе Бехрам сидел за массивным столом из грецкого ореха. Он листал их общий чат так, будто искал между строк дополнительный смысл, что-то ускользающее. Пустая строчка ответа сверкала красным сигналом тревоги. Секунда, другая… терпение оборвалось. Мужчина со стуком хлопнул ладонью по толстой папке, и та, описав широкую дугу, врезалась в стену. Бумаги рассыпались белыми птицами. Он вскочил, подошёл к панорамному окну, обхватил затылок обеими руками и, глядя на суету машин внизу, выдохнул: — Доведёшь ты меня, Алтын… Не надо. Голос прозвучал глухо, потому что в нём смешались злость, тревога и странное тёплое ожидание, которое он гнушался называть нежностью. Клиника Госпожи Суны утопала в утренних лавандовых тенях. Матовое стекло входных дверей отсвечивало золото, и блеск перекликался с кольцами на пальцах Алтын. Водитель вышел первым, протянул руку, помогая хозяйке. — Не жди, — сдержанно велела она, стряхнув невидимую пылинку с рукава. — Возвращайтесь в особняк. Я доберусь сама. — Как прикажете, Госпожа Алтын, — голос шофёра прозвучал почтительно, и он тотчас растворился в дорожном потоке. Внутри было прохладно и пахло мятным антисептиком. Девушка на ресепшен подняла голову: — Могу помочь? — Госпожа Суна у себя? — спросила Алтын, укладывая в голос и любезность, и лёгкий оттенок безапелляционной уверенности. — Да, конечно. Дверь №10 щёлкнула, и Суна, высокая, в белоснежном халате, обернулась: — Алтын? Ничего себе сюрприз! — Милая, — Алтын растянула губы в сияющей, чуть преувеличенной улыбке и обняла подругу — несжато, но тепло. — Мне срочно нужна твоя терапия. Буквально двадцать минут выговориться — и я снова стану нормальной. Суна покусывала губу, взгляд скользил к часам. — С удовольствием, но… я через десять минут еду в муниципальную комиссию. — А если завтра утром? — Алтын тут же нашла запасной ход, смягчила голос. — Завтра — легко, — Суна улыбнулась, надела пальто, перебросив сумку на плечо. В эту секунду Алтын будто нечаянно обронила телефон на край стола. Падая, он скользнул под стопку карт, под самую толстую — с красной лентой. Блеск стекла исчез под бумагами. Никто ничего не заметил. Они вышли вместе, Суна повернула ключ, и замок загремел: — Жду звонка. Хорошего дня! — И тебе, родная, — ответила Алтын, наблюдая, как фигурка подруги уплывал в коридор. Коридор опустел. Алтын приложила пальцы к вискам, изобразив растерянность и поспешила к стойке регистрации. — Кажется, я оставила телефон в кабинете Госпожи Суны. Не могли бы…— Она прижала ладонь к сердцу, словно действительно испугалась. — Конечно, — девушка подобрала связку ключей, — вот. Дверь сомкнулась за Алтын мягко, почти благодарно. Сердце заколотилось. Кабинет хранил запахи эвкалипта и свежей бумаги. Она прямой линией подошла к столу, рванула верхний ящик — ничего. Второй — ища глазами фамилию. Третий. Наконец, серая папка, толстая, пыльная, прошитая нитью: «МАХИНУР.» Алтын раскрыла файл, взгляд метался по строкам: – «Стационар, психиатрическое отделение. Количество госпитализаций: 60.» Горло туго сжалось. Страница вторая: «Родильный дом “Алтынай”, год …». — Шестьдесят раз… — хрипло прошептала она, словно эта цифра придавила её плечи. — И ты всё-таки родила… от моего мужа. Взрывное «офф» сорвалось с губ. Слова гасли, но боль росла, как лопнувшая капиллярная сеть. Алтын ловко сунула карту обратно, забрала спрятанный телефон, прошмыгнула к двери и вернула ключ на место ‒ всё за считаные секунды. Когда Алтын покинула здание клиники, город встретил её шумом, ярким полуденным солнцем, запахом жареных каштанов. Но в сознании у женщины стоял только прохладный белый коридор и цифра «60». Она шла без цели, ноги сами вымеряли кварталы: Бейоглу, Галата, старые кофейни, ветер с Босфора спутывал волосы. Каждый прорыв мысли приводил к одной точке: «Если Синан узнает». Он не простит. Он уйдёт. Смартфон сжимал ладонь, но она не спешила писать. Лишь когда небо стало расползаться пурпуром, пальцы сами двинулись по клавиатуре. «Нужно поговорить». Ответ пришёл мгновенно: «Набережная. Без охраны.» Такси скользило по мостовой, фары вычерчивали дорожки света. Алтын смотрела на своё отражение в затемнённом стекле: усталые глаза, плотно сжатые губы, но подбородок всё так же упрямо вздёрнут. Берег. Влажный солёный ветер трепал подол её платья. Лампы вдоль перил давали тёплый жёлтый ореол. Бехрам стоял столбом, опираясь ладонями на холодный металл, смотрел на чёрное зеркало воды. Сердце Алтын, казалось, ударило лишний десяток раз, прежде чем она приказала себе: «Спокойно». Маска безразличия натянулась, как перчатка. — Добро пожаловать, Госпожа Алтын, — он повернулся и чуть склонил голову; голос низкий, с хрипотцой, будто уже устал бороться сам с собой. — С добром пожаловала, — отозвалась она холодно-игриво, словно подшучивала над протокольной вежливостью. Бехрам выпрямился, не тратя время на свечки: — Получилось? Смогла найти? — Нашла, — губы Алтын изогнулись резкой линией. — Твоя святая Махинур лечилась в психушке шестьдесят раз. Представляешь? ШЕСТЬДЕСЯТ. Скажу тебе одно, Бехрам… эта женщина действительно сум.. Он вскинул руку, палец-кинжал пронзал воздух: — Следи за словами. Махинур довели Ханджиоглу. Если ещё раз назовёшь её сумасшедшей в моём присутствии… Заканчиваться угроза не успела — он отступил на шаг, будто пряча вспышку ярости. — Что насчёт ребёнка? Алтын чувствовала, как горло сжимало железное кольцо. — Роддом «Алтынай». — Слова вышли сухими, как камешки, выплюнутые на берег. Она развернулась, стремясь уйти, раствориться в ночной толпе, но сильная рука перехватила локоть. Рывок. Он бережно, но твёрдо повернул её к себе: — Я не хотел обидеть тебя. Не взрывайся так, Госпожа Алтын. Она дышала поверхностно, носом, глядя в сторону, куда плескалось море. Глаза блестели, но слёзы не падали. — Оставь меня в покое, Господин Бехрам, — ровно, но изнутри горело всё тело. — Ещё раз коснёшься — сломаю руку, которой тронул. Её голос был не громок, но холод так и резал кожу. Она выдёрнула руку, пятясь к набережной. Бехрам шагнул следом: — Мы же на одной стороне. Алтын, ты сама это понимаешь! Она развернулась, и ладонь хлестнула его по щеке так внезапно, что ветер словно застыл. — На одной стороне? — глаза метали искры. — Кого ты пытаешься обмануть? Я не наивная Махинур, ясно? Не вздумай играть со мной. Думаешь, я не вижу, как ты используешь меня? Щека Бехрама наливалась алым теплом. Он провёл по ней тыльной стороной ладони, смотрел без слов — уязвлённый, но выдерживавший удар. С единственной бунтарской слезой, сорвавшейся из-под длинных ресниц, Алтын продолжила, глотая обиду: — Я не буду твоей собачкой на побегушках. Запомни. — Она выпрямилась так, словно на её плечи снова легла корона, — А теперь… удачи. Алтын развернулась и размеренным шагом пошла вдоль моря. Ветер впутывался в волосы, тёмная вода под ногами билась о бетон, как эхо её собственного сердца. Бехрам смотрел ей вслед, сжимая пальцы в кулак. В тихом шипении волны слышался отголосок её пощёчины и его собственной вины. Он понимал: огонь этой женщины не задуть одним пламенем собственного упрямства. Ночь вновь приняла их обоих — каждого по отдельности, на своих сторонах невидимого фронта, где чувства, ревность и долг сплетались так туго, что порой казались единой неразрубимой цепью. Ночной Босфор брызгал в окна такси россыпью отражённых огней, а мотор мурлыкал убаюкивающе, словно всё было в порядке. Но внутри Алтын звенела настоящая сирена тревоги. Она села на заднее сиденье и, не оглянувшись, произнесла таксисту: — Пожалуйста, быстрее. Ни на что не отвлекайтесь, — и захлопнула дверь, будто отсекла прошлые минуты. Позади, на набережной, она даже не видела, как Бехрам кинулся к своему внедорожнику; только смутно ощущала на коже его взгляд — тяжёлый, горячий, недоговорённый. Бехрам ввалился в салон, словно в раскалённую клетку. Резко выжал газ — колёса взвыли. Он злился, но не на неё: «Дурак, ты же по-настоящему отпускаешь её сейчас!» Руки на руле дрожали от переизбытка адреналина. Панель мигала красным, стрелка спидометра металась к отметке «110». Внезапный протяжный гудок прорезал ночь. Алтын вздрогнула, обернулась — позади, в боковом зеркале, прыгали фары внедорожника. С каждой секундой они приближались, как два прожектора, высвечивающих её бегство. — Не останавливайтесь, — повторила она водителю, и голос сорвался выше обычного, выдав страх. — Госпожа, сзади летит лихач. — Я заплачу двойной тариф. Только жмите! Такси метнулось в правый ряд. Бехрам последовал, сигналя настойчиво. Затем резко дал влево, обошёл их, и огромный кузов, встал поперёк дороги, перекрывая движение. Водитель вцепился в баранку: — Ай, караул!.. — тормоза завизжали, шины исчиркали асфальт, и машина Алтын буквально упёрлась в широкую решётку радиатора соперника. Сердце женщины билось так громко, что шуршание её дыхания заполнило салон. Она кинулась к кнопке блокировки — щёлк! — и замки врезались в металл. — Не открывайте! — шепнула она сквозь зубы таксисту. Тот молча кивнул, вытирая ладонь о джинсы. Снаружи тяжелая дверца «Range Rover» хлопнула. Шаги — уверенные, длинные, надтрескивающие тишину. Бехрам постучал кулаком в стекло водителя: — Открой, по-хорошему. Я не хочу создавать проблем. Пальцы его были белые, суставы будто мраморные: зло окаменело в них. Таксист, потрясённый степенью власти, которую излучал этот мужчина, медленно потянулся к ручке. Алтын вскрикнула: — Да накажет тебя Аллах! Не смей! Но дверь щёлкнула. Бехрам мягко отстранил водителя, будто тот был всего лишь частью декора, прижался взглядом к тёмному стеклу задней двери: — Выходи. Нам нужно закончить разговор. Алтын встретила его взгляд как клинок — остро, с отблеском презрения. Секунда — и она всё же рывком рванула ручку. Вышла. Холод ночи хлестнул по коже, тренч распахнулся, парфюм взорвался в воздухе горькой нотой пачули. — Уходи с дороги, — процедила она и сделала шаг в сторону, высматривая свободное такси. Движение на шоссе почти застыло от их спектакля: машины объезжали, сигналя. Но новая машина так и не появлялась. Бехрам перехватил её запястье. В прикосновении — жар и стальное намерение. — Ты не слышала? Я сказал: поговорим. Она попыталась выдернуться — мышцы напряглись, жилка на шее задёргалась. Тогда он, будто испугавшись собственного грубого порыва, но не желая уступать, обхватил её за талию второй рукой и, легко подхватив, поднял. Этот взлёт обескуражил её больше, чем ожидалось: — Пусти, слышишь? — голос стал высоким, дрожащим, а кулаки хлестали его по плечам. — Спокойно. Я не хочу, чтобы на нас глазели, — сквозь сипение собственных лёгких выговорил он. Короткий бег: асфальт сменился гладкой плиткой. Они оказались на маленькой площади, где посреди спал каменный фонтан — старый, защищённый кустами лавра; шум улиц приглушился. Он опустил её точно у кромки воды, отпустил руки, но остался в полушаге, чтобы она не ушла. Алтын выровняла дыхание, провела ладонью по волосам, как бы возвращая себе достоинство. Глаза метали искры. — Прости, — выдохнул он, шагнув ближе. — Я виноват, Алтын. Просто… прекрати убегать. Я… — Он захлебнулся: нужные слова прятались где-то в горле. Она взмахнула руками, будто разрубала невидимые цепи: — Слушай очень внимательно. С этого момента мы встречаемся ТОЛЬКО ради этого чертового ребёнка. Понимаешь? Как только всё проясним, наши пути навсегда расходятся. Эхо её крика отразилось от камня и фонтана. Плечи её ходили ходуном, но подбородок — упрямый, высоко поднятый. Он видел звонкую ярость, но слышал под ней хрупкий лязг страха: она защищалась последними силами. Бехрам вытянул руку, хотел коснуться щёки, но она отшатнулась. — Алтын… — тихо, будто это имя было и заклятьем, и молитвой. — Не надо такой черты. Мы оба… Он не договорил. На долю секунды всё внутри него щёлкнуло, как предохранитель. Он просто шагнул, сократил расстояние, обнял ладонью затылок и притянул. Её руки упёрлись в его грудь — хотели оттолкнуть, но липкая дрожь заставила пальцы замереть. Губы встретились резко, как удар бронзы о камень: сперва жёстко, почти болезненно. Алтын вдохнула громко, протест порвался, повис в воздухе. Фонтан вздохнул позади ими тихим журчанием. Мир вокруг будто выключился — машины, крики чаек, далёкие сирены. Остался только бешеный барабан их двух сердец, стук в стук, вспыхивающая искра на каждом касании. Она почувствовала, как горячая рука ладонью скользнула по линии её шеи, а его дыхание смешалось с её собственным: один короткий, настойчивый выдох на двоих. В этот миг все крики, угрозы, чужие имена — Синан, Махинур — растворились, как недописанные буквы на мокрой бумаге. Ни он, ни она не знали, кто первый оторвётся, кто произнёт слово, вернёт их в реальность. Секунда тянулась, как шёлковая нить, — тонкая, хрупкая, но всё ещё не оборванная.