Огонь, в котором я сгорю

Воздух пах скошенной травой и тонким запахом дождя, который прошёл на рассвете — но ни один из запахов не мог перебить жгучий привкус страха, сидевший в груди Алтын. Чёрный «Mercedes» скользнул под каменную арку ворот и затормозил у парадного крыльца. Как только двери с лёгким шипением раскрылись, первой ступила она. Алтын вышла медленно, будто под ней отсчитывались стеклянные ступени. Лицо бледное, взгляд тусклый; на правой руке, стянутой свежим бинтом, алела маленькая клякса просачивающейся крови. Женщина попыталась спрятать ладонь в складках пальто, но ткань тут же прилипла к марле. Она обернулась к салону: ‒ Дорогой, осторожно… Из машины показался мужчина, и два охранника в тёмных пальто тут же кинулись к дверце. Синан Ханджиоглу сидел с прямой спиной, но губы его подрагивали: на виске тоненькая трещинка шрама ещё не сошла до конца, под глазами залёг лиловый полумесяц бессонницы. ‒ Поправляйтесь поскорее, Господин, – дружелюбно кивнул один из охранников. ‒ Мои львы… благодарю, – Синан изобразил улыбку осторожно, словно боялся, что она лопнет. Алтын указала жестом на багажник: ‒ Коляска. Аккуратнее, там фиксаторы на спицах. Пока мужчины ловко вытягивали складную конструкцию, на пороге кухни возникла Нигяр. С красным от пара лицом, она вытерла руки о фартук. Взгляд опытной домоправительницы мгновенно упал на коляску. ‒ Госпожа Алтын, что это значит? Алтын улыбнулась одними уголками губ: ‒ Временная необходимость, Нигяр. Врач обещал: через пару месяцев мой муж поднимется на ноги и снова будет бегать туда-сюда. Женщина попыталась пошутить, но голос предательски звенел. Охранники перенесли Синана в кресло, и ролики коляски мягко щёлкнули по мраморным плитам дорожки. Алтын пошла сбоку, пальцами едва касаясь рукава мужа. Синан мельком заметил окровавленный бинт, хмуро отвернулся и не спросил ни слова. «Он устал, он в шоке», – оправдывала его Алтын, хотя внутри заныло: «Почему не спросил? Неужели не видит?» Через главный портал въехали в тёплый полумрак холла. Хрустальная люстра, как привычный страж, дрогнула от сквозняка; потолок отозвался звоном. Алтын огляделась: ‒ Госпожа Ламие? Мама Саадет? Ни шороха в ответ. Только эхо пустого особняка. Сняв пальто, Алтын – улыбка уже вытерлась напрочь – встала за коляску: ‒ Приготовьтесь, наш Господин возвращается домой, – постаралась придать голосу бодрость. Они миновали арку, и Алтын с толчком катнула кресло в гостиную, распахивая двустворчатые двери: ‒ Встречайте… Фраза обуглилась на полуслове. Посреди комнаты, где обычно горел камин, стоял Тахир Ханджиоглу. Чёрный костюм сидел на нём, как броня, трость с серебряной головкой касалась паркета. Глаза — те самые, ледяные, колючие — окинули коляску, задержались на сыне, потом скользнули к Алтын. Небольшая усмешка, почти невидимая: ‒ Господин вернулся, – произнёс он, растягивая слова. Синан вздрогнул. Алтын почувствовала, как вся тяжесть мужа будто навалилась на поручни коляски. Тахир сделал два отмеренных шага, и подняв руку сказал: ‒ Поцелуй руку отца. Синан облизал пересохшие губы. Перед глазами вспыхнуло недавнее объяснение Догана: «Взрыв — его приказ». Синан сжал подлокотники так, что побелели пальцы. ‒ Это ты… – хриплый шепот сорвался без силы. – Ты взорвал машину прокурора… хотел убить собственного сына.. Тахир ударил тростью в пол. Гул раскатился по сводам комнаты. ‒ Не переходи границы! – голос жилистый, хлёсткий. – Я могу называть тебя бесполезным недотёпой, нытиком, но я не убийца собственного ребёнка. Слова‐лезвия резали тонкую оболочку достоинства Синана. Алтын видела, как лицо мужа медленно обрушивается: в щеке дёрнулся нерв, подбородок задрожал. Она шагнула между ними. ‒ Папа Тахир, – почти умоляюще. – Синан ещё слаб, прошу, не давите… Но отец и сын уперлись взглядами, словно два барана на узкой тропе. От напряжения Синан вздохнул, сдавил грудь – и тонкая струйка крови сорвалась из ноздри. Алтын тут же вытащила из кармана платок и коснулась лица мужа: ‒ Наклони голову… тихонько… Слёзы скатились по щекам Синана, смешиваясь с кровью. Тахир наклонился, кончиком пальца приподнял сыну подбородок. ‒ Уважаешь ли ты отца? Слова тяжёлые, как гири. Затем он снова протянул ладонь. Синан, всхлипывая, опустил голову, коснулся губами загрубевшей кожи и приложил ко лбу. Смыкание цепи. У Алтын внутри стянулось алым узлом: «Ещё чуть-чуть – и он сломается безвозвратно…» Пока в доме рушилось достоинство, в укромной зоне Доган и Чагла все ещё стояли у бетонной колонны, где несколько часов назад видели Тахира и Бехрама. Ветер гнал пыль, жужжали электропровода. Чагла потёрла ладони – словно стирала с них невидимый холод: ‒ Мы едва ли докажем, что он убил моего отца. Но взрыв машины прокурора… это шанс. Доган покивал, зрачки узкие, сосредоточенные: ‒ Надо поговорить с тем пареньком, что признался. Он пешка. Чагла твёрдо кивнула: ‒ Я могу это сделать.. Прямо сейчас поеду в участок. Когда Чагла в комнате ожиданий перебирала в голове все варианты событий, металлическая дверь щёлкнула, и в помещение ввели худощавого мальчишку с неброской внешностью. На вид — едва восемнадцать лет. Куртка велика, рукава закрывали половину ладоней; взгляд прятался. Чагла села напротив, поставив локти на стол: ‒ Как тебя зовут? ‒ Ясин, – почти шёпотом. И тишина: тик-так часов, слабый гул флуоресцентной лампы. ‒ Ясин, – мягко, но настойчиво, – скажи честно: тебя шантажировали? Запугивали? Парень покачал головой. ‒ Никто… Никаких угроз. Я сам. Чагла медленно подалась вперёд: ‒ Тебя обманули. Речь идёт не о пяти годах. Это пожизненное. За убийство прокурора и бизнесмена. Ты готов состариться за решёткой? Лицо Ясина дёрнулось. Он всё ещё не смотрел ей в глаза, но пальцы сцепились крепче. ‒ Я виноват.. Мне ничего вам рассказать. Чагла тяжело вздохнула, облегчения нет – только новая горячая злость: ‒ Я отведу твою семью к прокурору, получу для тебя защиту. Лишь скажи правду: кто заставил? Парень тихо ударил кулаком по бедру, будто ругал себя: ‒ Господин Тахир.. Шёпот сорвался, как нитка жемчуга, и повис. Тем временем, далеко от особняка, в своем офисе, сидел Бехрам. В зеркале – собственное отражение: влажный лоб, воспалённые глаза. Он хозяйственным мылом драил ладони, будто хотел смыть поцелуй руки Тахира. ‒ Ради Махинур, – шептал он, снова и снова. – Ради неё. Мыльная густая пена стекала розовыми дорожками. ‒ Чёртов старик… – зубы скрипнули. – Один раз уже выбрал меня на роль убийцы. Но на этот раз ты не сможешь ничего сделать.. Он сжал край раковины до потреска пластика: «Терпеть. Пока она не выйдет. А потом… я доберусь до тебя, Тахир. Клянусь именем мастера Юсуфа». Утреннее солнце полировало решётки так, что казалось — это не металл, а плавленое золото. Доган стоял первым у жёлтой линии и то сжимал, то разжимал пальцы. Костяшки белели, но он даже не замечал — всё внимание было приковано к створкам ворот. Рядом — Саадет-ханым. Седые пряди выбились из-под бархатного платка, глаза влажные, губы шептали молитву: – Только бы улыбалась, только бы светилась девочка моя… Чуть в стороне, обняв друг друга за локти, переминались Гюлюшан и Сефа. Гюлюшан то и дело всхлипывала, вытирала глаза тыльной стороной ладони и шёпотом подбадривала себя: «Не реви, когда она выйдет — надо смеяться!» Дверь клацнула. Сердце Догана сделало рывок, будто кто-то дёрнул его за цепочку. Сначала появился офицер, потом узкая тень – и, наконец, сама Мелике. Девушка остановилась на секунду под арочным пологом, будто проверяла: на самом ли деле свобода пахнет хвойным дезодорантом охранника и горячим асфальтом? Потом увидела семью — и мир рванулся к ней добрым вихрем. Гюлюшан сорвалась первой: – Мелииике! – крик сорвался колоколом. Она врезалась в сестру, обхватив обеими руками, спрятала лицо у неё на плече. – Сестрёнка, как же я соскучилась! Мелике захохотала сквозь слёзы, ладонями погладила по волосам: – Гюлю, сжимай крепче, я не стеклянная! Следом подошла Саадет. Руки матери дрожали, но, коснувшись дочери, дрожь исчезла — словно кто-то выключил тревожный ток. Она втянула воздух возле шеи Мелике: – Наконец-то я могу вдохнуть твой запах, доченька… Я так соскучилась, родная.. – Мамочка, – смех в голосе, и одновременно слёзы, – я тоже соскучилась до боли! Только после этого Мелике подняла глаза на Догана. Улыбка брата в тот миг сияла ярче солнца. – Бра-а-атик!.. – она почти пропела, разрываясь из маминых объятий и летя к нему. Доган раскрыл руки. Когда тонкая фигурка впечаталась в грудь, он крепко-крепко прижал её, целуя макушку: – Сестрёнка… драгоценная моя… На мгновение он закрыл глаза: воспоминание о детской Мелике, которая когда-то пряталась за его спиной от дворовых хулиганов, вспыхнуло и растворилось. Теперь она снова здесь. Он не удержал слёз: капли соскользнули по щеке на волосы сестры. Мелике подтолкнула его в плечо: – Эй, сильный мой брат, не плакать! Я теперь две жизни должна прожить – свою и эти два месяца, что украли. К тротуару подкатила ярко-вишневая машина. Чагла выпрыгнула, даже не хлопнув дверь до конца. Она увидела спаянное кольцо объятий и мгновенно засияла. Мелике, заметив её, быстро вытерла глаза: – Ча-агла! Девушки встретились в пару шагов. Чагла обняла девушку, и погладив по спине сказала: – Плохие дни позади, слышишь? Дальше будет только свет. Мелике заглянула в её глаза, увидела в них неподдельную нежность и кивнула. Чагла повернулась к Догану: – Я зайду к Махинур и вернусь. – Мы подождём, – Доган благодарно кивнул, его улыбка стала мягче. Чагла бросила всем короткое «До скорого!» и быстро пошла к проходной. Прохладный коридор пах хлоркой. Чагла шла уверенно, но внутри всё жало. Видела его лишь на фотографиях уголовного дела — теперь этот человек будет дышать с ней одним воздухом. У кабинета начальника тюрьмы стоял Тахир Ханджиоглу: подтянутый, в дорогом пальто, опирающийся на трость так, будто та была продолжением его характера — холодного и стального. Говорил негромко, но начальник слушал, наклонив голову, словно ученик перед строгим учителем. Чагла стала, как вкопанная. Ладони вспотели, пальцы задрожали сами собой. «Пусть горит в аду… дыши, Чагла, дыши.» Тахир обернулся: взгляд скользнул по коридору и остановился на девушке. Улыбки не было, но глаз сузился — признал. Он чуть склонил голову — не то приветствие, не то вызов. У Чаглы внутри всё сжалось до болезненной точки. Она шагнула вперёд: – Господин Тахир… Он ответил ледяным баритоном: – Госпожа адвокат. – короткий насмешливый вздох. – Слышал, вы любите посещать тюрьмы, вмешиваться в чужие судьбы. Чагла собирала слова, как лопнувшие бусины. Хотелось крикнуть: «Убийца!», но коридор был набит камерами, а ей нужны были доказательства, а не вспышка ярости. – Я… пришла к сестре, – ровно, почти шёпотом. – Конечно, – Тахир щёлкнул тростью о кафель. – Хорошо, когда есть родной человек. Главное – не терять их по глупости. Он повернулся и снова заговорил с начальником, будто объявил диалог законченным. Чагла стояла секунду, чувствуя дрожь до кончиков ресниц, потом заставила себя развернуться и пойти дальше: «Соберись. У нас будет время и место сказать всё.» Отбойники вдоль узкой дороги были изъедены ржавчиной. По обе стороны — серые, облупившиеся пятиэтажки с бельём, развевающимся, как выцветшие флаги. В салоне пахло кожей и остывшим кофе. Бехрам скользнул взглядом по картине нищеты за тонированным стеклом, потом повернулся к людям на заднем сиденье: — Запомните: без оружия. Это территория Тахира. Если поднимем шум — снимут нас, не задав ни одного вопроса. Держимся тихо, выходим быстро. Ясно? Парни кивнули синхронно. Металл их скрытых пистолетов так и не покинул тайники. Когда двигатель заглох, тишина ударила гуще, чем выхлоп. Гравий заскрипел под ботинками. Дома здесь глядели пустыми глазницами окон; кое-где стекло заменяла фанера, а из домов тянуло влажным цементом. — Глаза по сторонам, — бросил Бехрам. — Генджо, со мной. Парень прижал ладонь к груди в жесте «понял» и отправился след в след. Остальные рассыпались «углами» и начали медленно патрулировать тротуар. Бехрам, шагнув во двор, машинально отметил: заржавевшие качели, велосипед без колеса, мусорный бак, набитый рваными пакетами. Потом он поймал в стекле приземлённого окна движение — мужчина, размахивающий ножом. В крошечной кухне плакала женщина; ребёнок прижимался к её ногам. Сердце Бехрама толкнуло горячую волну в голову. — Генджо, дверь! — скомандовал он. Массивное плечо Генджо бухнуло в фанерную дверь; она хрустнула, будто сухая ветка. Внутри запахло дешёвым алкоголем и прогорклым жиром. Нож на мгновение блеснул — и тут же полетел в сторону, вышибленный кулаком Генджо. Хозяин дома плюхнулся на продавленный диван, потеряв равновесие. Бехрам вошёл вторым. Его голос был негромким, но колючим: — Бесчестный подонок! Это твоя жена и сын, а ты собирался перерезать им глотки? Он схватил мужчину за ворот, рывком подтянул и со злостью стукнул лбом в переносицу. Хруст. Кровь брызнула, как треснувший помидор. — Ай! — заорал тот, забрызгав всё вокруг малиновыми каплями. — Увести, — бросил Бехрам, едва дыша. — Объясните, что такое манеры. Пока двое парней тащили окровавленного «хозяина» к машине, женщина бросилась вперёд, цепляясь за рукав Бехрама: — Прошу! Не трогайте моего мужа! Отпустите! Рука Бехрама поднялась, останавливая её, но касание вышло почти мягким. Он всмотрелся в потухшие глаза, в свежий синяк на щеке. — Муж, говоришь? — он горько усмехнулся. — Это чудовище только что наставило нож на твоего ребёнка. Так ты понимаешь материнство? Очнись. Она всхлипнула, захлебнувшись слезой, и отступила к стене. Генджо уже держал за плечи худого мальчишку лет восьми. Тот дрожал так, что свитер подрагивал коралловыми волнами. — Он ещё маленький! Не забирайте! — взмолилась мать, вылетая вперёд. Бехрам по-отцовски обхватил мальчика за талию, поднимая на руки: — Хочешь видеть мужа и сына целыми — звони своему старшему. Прямо в камеру. Пусть он берёт вину за взрыв машины прокурора на себя. И запомни: пока не услышу его признания, ни твоего подонка мужа, ни ребёнка рядом не верну. Поняла? Слова резали, как наждак, но голос оставался глухо спокойным. Женщина упала коленями на линолеум: — П-поним-маю… позвоню, клянусь… Трешины на бетонной стене двора были похожи на древние шрамы. Черный кузов «Range Rover» блеснул в проёме переулка. Генджо открыл заднюю дверь — и Ахмед сгруппировался в тёплых руках Бехрама, чуть всхлипнув. — Держись крепко, тигрёнок, — прошептал мужчина, устраивая мальца на коленях. Машина плавно тронулась, растворяясь в тесном лабиринте улиц. Сквозь окна мелькали развалины гаражей, надписи баллончиком, стайки бездомных собак. Ахмед жался, будто боялся испачкать новую обивку. Бехрам расстегнул куртку и подал мальчику свою рубаху: — Приляг, ты устал. — Я… не хочу спать… — едва слышно. — Тогда считаем, сколько столбов обгоняем. — Он постарался вложить в голос сухое, но доброе озорство. — Каждый десятый — твоя победа. Ахмед кивнул. Под веками заиграл свет: страх немного отступил. Вывеска «Dino Kids» сияла неоном. Внутри пахло пластиком и ванилью. Генджо ворвался первым, как порыв ветра. Продавщица оторопела: рядом с рослыми «тёмными» мужчинами худенький мальчик в рваных ботинках смотрелся будто из другого мира. — Нам нужны брюки, кеды, худи. Всё синее, — подмигнул Генджо. Ахмед вцепился в ткань пальто Бехрама, а потом нерешительно потрогал манекен в футболке с супергероем. — Нравится? — Бехрам склонился, поймал робкий кивок и, не колеблясь, добавил к покупке весь комплект. — Ещё сладкую вату! — выпалил вдруг Генджо, заметив аппарат у кассы. — И голубую, чтоб подходила! Автомат захрустел, выплёвывая синеватое облако сахарной ваты. Ахмед впервые с тех пор, как сел в машину, улыбнулся широкими полумесяцами. Сумерки только нащупывали горизонт, поэтому вывеска над входом уже светилась тигрово-золотыми лампочками. Ворота закрыты – до того, как подъехала машина. У входа стоял сам Фырат: бритый затылок, толстая цепь под воротом футболки, но глаза доброжелательные. Он завидев друга, расплылся в медвежьей улыбке: — Оп-оп, брат Бехрам.. Увидев преобразившегося мальчишку — новая толстовка, кеды, героический принт, — сам Бехрам не удержал довольного смешка: — Опа-а, парень! — он хлопнул Ахмеда ладонью по плечу. — Как тебе идёт синий цвет. Посмотри-ка! Ахмед дёрнул рукав, разглядывая себя, глаза светились, как кристаллы колеса обозрения, что маячило вдалеке. — Смотри, — Бехрам лёгким щелчком коснулся его щёк, — дядя Фырат отдаёт тебе парк под честное слово. Хочешь — катайся на всём подряд, хочешь — ешь сладкое, пока живо сердце. Что скажешь? — П-правда? — в голосе дрогнуло неверие и восторг. Бехрам повернулся к друзьям: — Парни, ему нужен хор свидетелей. Фырат поднял руку, как присягу: — Клянусь всеми болтами этого колеса обозрения — парк твой, командир! Гигантские ворота начали расходиться. Скрип цепей казался музыкой. Ахмед, будто прорвав плотину, рванул внутрь. Ветер заиграл в его новой толстовке, когда он пронёсся мимо лошадок карусели, затаил дыхание у стрелы «Викинг» и завис перед огромной улыбкой клоуна-автомата с попкорном. Бехрам шёл позади, слушая — не смех даже, а какое-то чистое, звенящее «ха!» — первый звук настоящего детского счастья. Губы мужчины дрогнули: это была почти улыбка, хотя в глазах всё ещё таилась усталость. Генджо, задержавшись у Фырата, спрятал руки в карманы и задумчиво покачал головой вслед мальчишке: — Брат, я поехал … — протянул он, выдохнув — и гулко, и легко. — Я поеду встречать Мелике. Фырат недовольно рявкнул, словно старший брат, которому надо спасать младшего от глупого подвига: — Ты с ума сошёл? Бехрам прикончит тебя! Но Генджо уже вынимал ключи, улыбаясь по парнишески вызывающе: — Это того стоит. Он сел за руль припаркованной «BMW», окно опустилось, прощальный гудок коротко резанул воздух. Колёса чиркнули по гравию, увозя его прочь. Фырат покачал головой, буркнул: — Проклятые романтики… Внутри парка, под светом гирлянд, Ахмед захохотал так звонко, что эхо ускакало по пустым павильонам. Бехрам стоял рядом, скрестив руки на груди, и впервые за много лет позволил себе смотреть на мир без прищура — просто глазами человека, который подарил кому-то маленькое чудо. Где-то дальше, за воротами, оставались долги, приказы и кровь. Но здесь, под хлопок карусельных механизмов, звучало только детское счастье. И пока оно жило, ночь не смела приблизиться. Газ в пол, секундная стрелка скакала будто отстукивала сердце ­– тук-тук-тук. Генджо прижался к рулю, ветер свистел в полуоткрытом окне, чёрные пряди бились о висок. «Только бы успеть, только бы первым увидеть её улыбку». В зеркале заднего вида – вторая машина с друзьями, руки которых уже держали свёрнутый плакат. Когда здание тюрьмы вырастает из марева пыли, парень заглушил мотор так резко, что «BMW» едва не встала боком. Запах горелой резины смешался с июньским теплом. Доган держал сестру за плечи, ловил каждый миг её свободного дыхания. Рёв двигателя заставил его поднять голову. Из машины вышел Генджо – в коричневой куртке, борода аккуратно подравнена; глаза – огни ярмарки. – Ты? – язвинки недовольства тут же режут угол рта Догана. Но Мелике вскипает радостью: – Ген-джо-о! Она вспорхнула шаг – и мир, казалось, стал легче. К заднему бамперу прижалась вторая машина. Дверцы распахнулись: троица парней вышла развернув полотно. Огромные синие буквы, обведённые блёстками: ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, МЕЛИКЕ! Под порывом ветра ткань колыхалась, словно знамя победы. Из багажника выскачили два музыканта: один бил в двусторонний давул так, что бас отдавался в солнечном сплетении, второй завел высокий, переливчатый кларнет. Звук сразу выстрельнул вверх – звонкий, праздничный, горячий. Генджо сделал шаг, кладя ладонь на сердце и, немного склонившись, протягивает руку Мелике: – С тобой освобождён и мой день. Станцуем? Мелике посмотрела на брата. В глазах Догана строгий вопрос, но он едва заметно кивнул, - «Иди, веселись дорогая». Она вплела пальцы в ладонь Генджо. Барабан ускорил ритм – бум-да-да-бум, кларнет вился над головами, как птица. Пара сцепила мизинцы: правая рука каждого лежала на поясе соседа – классический круг. К ним тут же подбежала Гюлюшан, в другой руке тянет Сефу. – Давай, давай, не будь каменным! – шипела она мужу. Пятеро образовали полукруг. Левая нога в сторону, носок вперёд, качнуть корпус, цокнуть каблуком – и волна проходит от лидера к последнему. Смех Мелике прозрачным ручьём множился в такт. В складках её тёмных волос вспыхнули блики утреннего солнца. Доган отступил на пару шагов, скрещивая руки на груди: «Не люблю я этого парня, но… сестра, она светится». Он не заметил, как собственные губы чуть-чуть поднялись вверх. Радостный вихрь длился добрых десять минут, пока скрип створок не проколол музыку. Массивная фигура Тахира выросла у ворот, будто выточенная из гранита. Серый костюм, трость со львиной головой, тяжёлые шаги – землю будто поддавливает. Музыка осеклась на пол-ноты. Гюлюшан отдёрнула платок и инстинктивно спряталась за спину Сефы. Мелике будто вынырнула из сна: холод ледяной рукой схватился за позвоночник. Она стянула руки к животу, взгляд выцвел. Доган насупливается: «Сестра боится собственного отца?» – эта мысль колола, как заноза. Тахир медленно подошёл к ним. Вокруг – ни шороха; даже листва, кажется, затаила вдох. Он произнёс глухим басом, каждое слово – отдельно выгравированный камень: – Пусть всё пройдёт, дочка. Ты столкнулась с несправедливостью. Он протянул ей свою ладонь. Мелике, дрожа, склонилась, коснулась его пальцев губами, затем лбом. Запах табака и дорогого лосьона врезался в память, как в детстве – запах плети. Тахир заключил дочь в объятия. Руки его широки, тяжки; снаружи – забота, внутри – холод пустой комнаты, где он когда-то оставлял её на целую ночь. Мелике на мгновение закрыла глаза: «Просто вытерпеть. Просто не дрогнуть…» Тахир гладил волосы дочери, грубо убрав прядь за ухо: – Возвращаемся домой. Разворот – трость цокнула о плиту, как метроном власти. Мелике выскользнула из-под его руки, почти бегом к Догану: – Брат… ты ведь приедешь в особняк, да? Доган видел, как в тёмных радужках пульсировала тревога, слегка сжав пальцами её плечи, он сказал: – Что случилось, дорогая? Конечно, приеду. Мелике только крепко обняла его, уткнувшись носом в воротник: – Я буду ждать тебя, брат. Просто приходи. И – шаг назад, в сторону чёрного «Bentley» отца. Дверь хлопнула, и машина скрылась. Пыль ещё не осела, когда Генджо оказался возле Догана. Он спрятал взгляд в землю, пальцы нервно перебирали ремешок часов. – Брат… – он сглотнул воздух. – Можешь избить меня. Я знал, что тебе не по душе. Но мне хотелось увидеть, как она смеётся. Хотя бы десять минут без слёз. Доган долго смотрел на парня, словно взвешивал. Потом уголки рта поднялись: – Спасибо тебе, Генджо. Ты всё сделал правильно. В глазах Генджо ­– облегчение, будто ему разрешили выдохнуть впервые за сутки. Он кивнул: – Мне пора. Парень сел за руль, завёл мотор. И тут Доган заметил: на переднем сиденье валялась детская синяя шапочка с улыбающимся львёнком. Что-то кольнуло в виске, но мысль ускользнула, пока машина растворилась в пыльном мареве. Калитка снова заскрипела. Чагла вышла, поправляя выбившийся локон. Под глазами тень бессонной ночи, но голос твёрд: – Всё хорошо, Доган. Моя сестра в порядке.. Доган только собрался открыть рот, как его мобильный завибрировал: – Фико? – коротко. По линии шёл возбуждённый шёпот. – Я сейчас дома у Али. Его брата Ахмеда похитили. Фото сейчас отправлю. Экран замигал: мальчик в синей шапочке-львёнке. Доган вспомнил салон «BMW» – тот же аксессуар. Щёлк. Пазл складывается. – Чагла, – он поднял глаза, глухо. – Я знаю, где ребёнок. Он у Бехрама. Отец замёл следы его руками. Чагла мгновенно достала телефон: – Я позвоню Генджо. Попробую узнать их местоположение. Закат окрашивал небо киноварью. Свет фонарей будто мёд. На площадке для картинга визжали машинки. Бехрам – в чёрной рубашке, рука на руле детского болида, рядом в машине Ахмед, и рот мальчишки был раскрыт до ушей. – Газу, командир! – крик внутри каски эхом колыхался на латах металла. Ахмед смеялся: – Мы всех обгоним, дядя Бехрам! На обочине люди Бехрама хлопали, свистели, как на настоящем ралли. Телефон завибрировал в нагрудном кармане. Бехрам плавно притормозил, пальцем проводя по экрану. – Госпожа Алтын… – голос его улыбался – Ну что ты смогла нашли ребёнка? В трубке – звонкий, чуть фальшивый смех: – Я перевернула весь дом.. У проверила комнату тёти Ламие, но ничего нет. Ноль. – Ты без меня ничего не можешь, так? – Бехрам протер лоб рукавом. – Слушай, есть же этот психотерапевт, Госпожа Суна. Я думаю тебе следует её проверить. Секунда тишины, потом ехидный смешок: – Думаешь стоит? Она такая никчёмная. Лисы в моей голове заставят ее прокатиться на сёрфе.. От ее терапии ничего не останется. Бехрам улыбнулся шире – тёпло: – Слышу смех – значит, тебе лучше. А как рука? Алтын зацепенела на другом конце провода. Собственный муж не спросил, а этот… – Тебе то что до меня. Лучше занимайся делом. Ты обещал. – и глухой «бип-бип» отбоя. Алтын развернулась и холодок прокатился по спине: у лестницы, Синан в инвалидной коляске, брови высоким вопросительным знаком. – С кем ты тут разговариваешь? Ресницы Алтын медленно опустились. – Дочь тёти Нарин. – И что ты делала в комнате моей тёти? Она слегка прикусила губу, потом бросила слова, как мелкие камни: – Что бывает в комнате старой женщины? Молитвенная книга, чётки… Подниму руки к небу и скажу: «Аллах, пусть мой муж не останется инвалидом. Пусть встанет на ноги». Ты доволен? Пальцы Синана судорожно сжали подлокотник. Алтын, не дожидаясь ещё вопроса, легко, почти царственной походкой спустилась по лестнице. За ней стелился запах жасминовых духов и недосказанность. Музыка каруселей вновь подхватывала Ахмеда. Где-то в другой части города переворачивались новые шахматные фигуры, но именно сейчас смех ребёнка глушил хруст будущей беды. Бехрам сидел на низкой скамье у детского картинга. Перед ним – Ахмед: волосы взъерошены от шлема, глаза сияли, маленькие ладони сжимали бумажный стакан с лимонадом. Ребёнок кивал друзьям Бехрама, рассказывая, как «выиграл целый круг». Бехрам улыбнулся – редкой, по настоящему тёплой улыбкой. «Будь у меня сын, я бы катал его так же… – мысль пришла сама. – Встанет на педаль, вообразит, что покоряет мир, а я рядом – просто подстраховываю». Вторым кадром, как вспышкой, в голове встала Алтын. Её дерзкий прищур, шелковые волосы и до безумия манящие к себе губы: «Мне нужен сын, Бехрам. Я сама должна родить наследника». Огненный отблеск этих слов прорывался сквозь темноту прошлого. Мужчина полушёпотом усмехнулся: – Если будет парень, то надеюсь весь в её характер… главное не в Сино, а то пропадёт, – и качнул головой, будто уже видел этого сорванца, швыряющего мяч в саду особняка. Сзади скрипели галька и ботинки. Это Фырат, тяжёлое плечо, бритый затылок. – Брат, – негромко сообщил он, наклоняясь, – Генджо приехал. Сидит у тебя, ждёт. Смех с лица Бехрама исчез мгновенно, как лампа при обрыве провода. Он поднялся, отряхнул ладони, жестом показал охраннику смотреть за Ахмедом, и быстрым шагом ушёл к административному корпусу парка. Кабинет Бехрама – тёплое дерево и запах сигарного дыма. Генджо, сжав плечи, стоял у окна; Фырат перекрывал дверной проём. Бехрам влетел, хлопок двери сотрясал стёкла. – Что мне делать с тобой, а?! – крик резал воздух, словно выброшенный нож. – Генджо, какого чёрта ты поехал встречать эту девчонку? Я ведь предупреждал! Генджо от испуга почти прижался спиной к стене, но старался держаться: – Я… я хотел, чтобы Мелике улыбнулась. Всего раз. Телефон в его кармане внезапно завибрировал. Он опустил глаза на экран: «Сестра Чагла». – Сестра звонит, брат – тихо сказал он. Бехрам ударил ладонью по столешнице, кружка с кофе подпрыгнула, проливая коричневую дорожку. – Никакой Чаглы! – прорычал он. – Для нас больше нет этой девушки, понял?! Генджо сжал губы: – Но… она ведь наша сестра.. – Закрой рот! – Бехрам вскинул палец. – Услышу, что встречаешься с ней – отыграюсь на твоей Мелике. Веришь – нет, но уж я позабочусь, чтобы она забыла, как смеяться. Генджо будто проглотил острый камень. – Сядь, – приказал Бехрам и кивнул на диван. – Будешь перед глазами, пока я не решу, что с тобой сделать. Парень опустился, нервно глядя на Фырата. Тот приподнял бровь: «Молчи и живи». За десятки километров, кафе в котором Доган договорился встретиться с ней. Суна – стройная, собранная – вслушивалась в рассказ своего бывшего. – Ребёнок у них, но мы не знаем где, – бормотал он. – Нужна наживка. Суна слегка почесала висок и сказала: – Его слабое место – Махинур. На её имя он отреагирует мгновенно. Давайте сделаем вид, будто она всё время о нём твердит. Доган широко улыбнулся: – Ты гений, Суна. Женщина сразу же набрала номер Бехрама, громкая связь. Гудок, гудок… – Госпожа доктор.. Слушаю вас. – Господин, доброй ночи. – Что-то с Махинур? Суна искусно смягчила голос: – На последнем сеансе она несколько раз упомянула вас. Кажется, ваше имя – единственное, что вызывает у неё отклик. Мне бы хотелось обсудить пару методик лично. Спустя секунду слышно, как на другом конце выдыхнули облегчение. – Правда? Она говорила обо мне? Скажите, где и когда. Я буду. – Завтра, восемь утра, набережная Кючюк-Су. – Буду первым. – звонок оборвался. Доган взмахнул кулак вверх: – Сработало! Благодарю, Суна. Тем временем в особняке, Тахир поднялся по лестнице: в руке трость; лицо – бесцветная маска раздражения. Он остановился у двери Мелике, слегка постучав костяшками: – Мелике, открой, дочка. За дверью было слышно, как передвигают мебель; комод скрежетал по полу. Тахир шумно втянул воздух, кулак обрушился ещё раз: – Мелике! Не выводи меня из себя! НЕ ЗАСТАВЛЯЙ ЕЁ ВЫЛАМЫВАТЬ! Дрожащие пальцы повернули ключ. Комод отполз на своё место. Дверь растворилась и – Тахир вошёл внутрь. Шёлк пиджака шуршал о косяк. Комната пахла лавандовым саше и страхом. Тахир вскинул руку, швырнув в дочь вырванный лист. Бумага, будто лезвие, царапало ей плечо и упала к ногам. – Я от врагов должен узнавать о таком?! – голос густел. Мелике едва дышала: – Папочка, я… это была минутная злость… Прости… Судорожным движением Тахир схватил её запястье. Мелике вскрикнула – кожа под его пальцами сразу побелела. – Покажу тебе, сколько стоит твоя злость. Иди за мной! Девушка цеплялась за его руку, пытаясь притормозить: – Пожалуйста, не надо! – голос девушки ломался. Скрип двери, крики разнеслись по коридору. Саадет выскочила из своей спальни: – Господин, отпусти её! Тахир отшвырнул руку жены: – Молчи! Снова крики. В соседней комнате Гюлюшан проснулась – темноволосая, с босыми ногами, – бросилась вслед за ними. Маленькая дверь под лестницей, старая кладовка без окон. Тахир вталкнул Мелике внутрь. Девушка спотыкнулась, упав на колени. – Папа, прошу! – последний захлёбывающийся писк. Гюлюшан схватила отца за локоть: – Оставь её! Хочешь – вместо неё я… Оплеуха, звучная, хлестнула воздух. Гюлюшан отлетела в сторону. – Кто сунется – получит своё! – рявкнул Тахир, захлопнул дверь кладовки, щёлкая засов. Кромешная темнота поглотила рыдания. Он повернулся к семье. В свете бра карие глаза полыхнули: – Не давать ей ни воды, ни крошки еды, пока я не разрешу. Усняли? Саадет прикрыла рот ладонью, чтобы не застонать. Гюлюшан держалась за щёку – кожа горела, в голове гул. Тахир медленно, по ступеням, поднялся наверх. Скрип его трости растворился, оставляя после себя густой ком запаха кожи и мужского парфюма. За дверью чулана Мелике, обхватив колени, раскачивалась как маятник. – Доган… приди… пожалуйста… – хриплым шёпотом. Но с другой стороны дерева – тишина. Коридор — полутёмный тоннель, по стенам бледными пятнами ползли огни канделябров. Гюлюшан, прикрывая щёку, из которой будто всё ещё стреляла боль от недавней пощёчины, налетела на каменную спину отца: — Папа, пожалуйста! — голос срывался. — Выпусти её, она ничего плохого не сделала! Тахир даже не обернулся, одно плечо-булыжник, движением которого он стряхнул дочь, как пыль. Гюлюшан упала на колени, скользнув ладонями по прохладному мрамору и поняла, что рыдала уже вслух. Из темноты раздались шаги Сефы. Парень подбежал и присел на корточки рядом с женой, поднимая её за локти. — Ты цела, Гюлюшан? — пальцы дрожали и едва касались её лица, чтобы ненароком не причинить ещё боли. Тахир, делая вид, что всех не существует уже собрался уходить. Но в арке верхнего пролёта показалась инвалидная коляска. Синан злобно крутил джойстик; рядом, слегка наклонившись, шла Алтын, придерживая спинку. — Отец! — голос Синана лязгнул, как шпора. — Я хозяин этого дома. Немедленно открой дверь кладовки! Тахир застыл, будто в плечо воткнули булавку. Медленно развернулся и с ленивой усмешкой сказал: — Ты — хозяин? Посмотрите на него: ноги не ходят — и всё господствует… Ступай к себе, сынок. Не морочь мне голову. Синан покраснел от бессилия; руки на коленях сжались так, что костяшки побелели. Алтын вскинула подбородок, готовая что-то выкрикнуть, но Сефа уже встал между супругой и тестем. — Тахир Ага, — глаза Сефы полыхнули огнём. — Вы ударили Гюлюшан? — Бессовестный, — устало бросил Тахир. — Забери жену. Исчезните оба. Алтын шёпотом окликнула брата: ей нужна была помощь чтобы откатить Синана в спальню, пока тот не сорвался окончательно. Сефа выбрал мирную секунду, подхватил Гюлюшан и увёл прочь. Коридор снова глохнет, будто кто-то опустил тяжёлое одеяло. На ночнике тёплое янтарное пятно; слёзы Гюлюшан блестели,туть. — Он закрыл её там… без света… — только и могла прошептать она. — Сефа, она боится темноты с детства, понимаешь? Трясящимися пальцами она набирала номер Догана. Гудок, другой. Брат поднял трубку так быстро, словно держал телефон в руке. — Сестрёнка? Что случилось? — Отец… запер Мелике… — слова захлёбывались рыданиями. — Он бьёт нас… Дрожащий палец соскальзнул, телефон мягко упал на ковёр. Сефа быстро поднял его и прижал к уху: — Брат Доган, я рядом. Приезжай скорее, мы ждём. Суна успела поставить чашку на стол, когда Доган достал ключи из кармана. — Что произошло? — она схватила его за рукав. — Дом горит, Суна. — В глазах Догана такой холод, что женщина невольно отдёрнула руку. — Мои сёстры под огнём. Мне надо ехать. Мужчина вылетел из заведения. Захлопывающаяся дверь словно отсекла воздух. Мотор машины Догана глохнул у кованых ворот, он даже не захлопнул дверь. Бежал через двор, тяжёлые шаги разносились эхом. В холле — тётя Ламие, в наброшенной на плечи шали. — Не вмешивайся, племянник, — шептала она, будто жаловалась ветру. — Это семейное. — Лучше молчи, тётя, — огрызнулся в ответ. — Не заставляй меня грешить на твою старость! Разворот. Один удар ботинком — хрупкие петли кладовки полетели, дерево треснуло. Внутри клубилась темнота и тёплый запах сырости. На полу, прижав к груди колени, Мелике. Дыхание рваное, плечи подрагивают. — Солнышко моё, — голос Догана сорвался на шёпот. — Брат здесь, я рядом с тобой. Он подхватил сестру на руки, лёгкая, будто выжата из слёз. Мелике спрятала лицо ему в шею, всхлипы прорывались в ткань рубашки. На шум все сбежались вниз Гюлюшан, Сефа, Саадет. — Гюлюшан, помоги мне! — распорядился Доган, кладя Мелике на диван. — Одеколон, быстро. Гюлюшан нервно сорвала крышечку, нанесла на ладони одеколон, растирая между пальцами руки сестры. Запах лимонной мяты прорывал затхлый страх. Саадет поднесла стакан сладкой воды, прижимая к пересохшим губам дочери. Щёки Мелике чуть-чуть порозовели. На лестнице внезапно послышался скрип колёс. Синан и Алтын остановились, наблюдая. Через несколько секунд появился и сам Тахир. Он спустился медленно, трость ударялась в ступени, как удар молота. — Кто ты такой, чтобы вставать между мной и моим ребёнком?! — прорычал он на половине пролёта. У Догана бил висок, но он всё же взял себя в руки. Встав на ноги так твёрдо, словно врос в мрамор. — Зачем ты это сделал? Зачем?! — Она переступила черту. Я наказал её. — Щёки Тахира стали багровыми, ус охотничьей птицей дёрнулся. — Я её отец! Люблю — и бью, если нужно! — Нет! — Доган ощущал, как в груди грохотало сердце. — Никакой отец не имеет права калечить свою кровь! Тахир замахнулся тростью, словно кнутом, но лишь стучал ей о пол. — Что ты знаешь о воспитании? У тебя хоть раз был ребёнок? Откуда тебя знать как приставать мораль?! Саркастическая усмешка исказила лицо Догана: — Мораль? Ты мне будешь рассказывать о морали?!! Сколько судеб твои руки переломили? — Замолчи! — рявка раскалывала пространство, как гром. — Я спасу тех, кто остался в этом доме, — ровно произнес Доган. — Мама, собери вещи для Мелике. Саадет мгновенно повернулась: ни секунды сомнений — только тихая решимость на усталом лице. Гюлюшан подняла голову: — Я тоже еду с тобой, брат. Не останусь в одном доме с убийцей. Тахир раскрыл рот, но голоса нет, только сиплое: «Неблагодарные…» — И я поеду, брат, — вклинился Синан. Доган опустился на корточки и взяв брата за плечи, сказал: — Не сейчас. Нам нужно вывезти девочек. Завтра заберём и вас. Сверху спустилась Саадет, в руках дорожная сумка. Она остановилась рядом с мужем, но даже не посмотрела на него. — Я не смогла уйти много лет назад, — тихо сказала она, будто кому-то за спиной. — Ухожу сейчас. — Ты решила развестись с мужем, Саадет?! — глаза Тахира лопались кровавым прожилками. — Не позволю! — Ты уже ничего не можешь запретить, — ответила она и впервые за долгие годы смотрела ему прямо в лицо. Шелест ворот – и наружу хлынули люди, чьё сердце билось одной волной. Под фонарём стояла Чагла. Жёлтый свет падал на её встревоженное лицо. – Машины готовы. Можете остановиться у меня. Дом маленький, но двери всегда открыты для вас. – Чагла, – Доган хотел возразить: – Я сниму для них отель. – Не спорь, – мягко прервала она. – Им нужна не роскошь, а безопасность. В этот момент из калитки выскочил запыхавшийся Сефа. Он посмотрел на жену, потом прямо в глаза Догану: – Брат, я с вами. Можно? В ответ Доган качнул головой и улыбнулся: – Поехали. Будешь рядом с Гюлю. Последнее, что они слышали из-за ворот, – отдалённый удар трости о лестницу. Дом Тахира погрузился в пустоту, а ночной ветер подхватывал обрывки запаха жасмина. Моторы заурчали в унисон. Через стекло заднего сиденья Мелике видела, как особняк – когда-то величественный символ их фамилии – отступает и тонет во мраке. На коленях у неё лежала тёплая ладонь матери. Доган в зеркале время от времени встречал её взгляд и тихо шептал: «Свободны… Теперь мы свободны». Дом Чаглы – обычный, непримечательный, с облупленной вишнёвой калиткой, – показался дворцом, потому что там не было трости, не было запертой кладовки и ярости, дышащей за спиной. Новой ночью семья училась дышать заново – впервые без страха. В особняке погасли почти все огни, только в окне кабинета мерцало жёлтое пятно. Там Тахир, прислонясь лбом к стеклу, смотрел в окно и шептал самому себе: «Неблагодарные… все неблагодарные», — но руки дрожали, словно он вдруг на секунду почувствовал холод собственной пустоты. Тусклый свет бра отражался в зеркале. Алтын раскрыла створки платяного шкафа: пальцы пробежали по аккуратному ряду платьев, как по клавишам рояля. Но остановились на костюме из рубинового бархата. Застёжка «щёлк» – пиджак идеально сел на хрупкие плечи. Юбка-карандаш мягко очерчивала бёдра. Она быстро освежила макияж: подвела глаза, стирая следы слёз, нанесла помаду цвета спелой вишни. Посмотрела на себя – в зрачках всё ещё затаённая боль, но поверх – безупречная маска уверенности. В саду особняка, тишина была расчерчена лампами-шариками вдоль дорожек. Алтын, пригнувшись, скользнула вдоль живой изгороди, будто персонаж шпионского фильма. Задние ворота щёлкнули – тут же из темноты дёрнулся луч фар чёрного «BMW» Водитель, едва заметно кивнув, открыл заднюю дверь. Алтын, усаживаясь холодно произнесла: – Поехали к твоему сумасброду. Салон пах кожей и кедром, городские огни бежали по стеклу, как россыпь холодных звёзд. Алтын осматривала – улицы, бульвары, мосты; но внутри прожигала одна мысль: «Синан никогда. Никогда». Причалы Каракёя. Воздух был пропитан солёной сыростью и лёгким запахом мазута. На воде – серебряные разводы от луны: каждое качнувшееся судно отражало волнение ночи. Машина остановилась у деревянного настила. Алтын насторожилась, неизвестность плотной рукой сжала ей ребра. – Где твой хозяин? – прошипела она водителю, но тот лишь кивнул назад. Дверь распахнулась и появился – Бехрам. Тёмное пальто, под ним белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами; волосы тронуты морской сыростью, и от этого выглядели ещё темнее. Улыбка – дерзкая, чуть насмешливая, но в глазах вспыхнула искра облегчения: он видел, что она приехала. Бехрам склонившись чуть и протянув руку, сказал: – Госпожа Алтын, обижаете. Позвольте вас сопровождать. Алтын отбила его ладонь, едва не задев серебряные часы на запястье, и сделала глоток влажного ночного воздуха, чтобы осадить бешеное биение пульса. Алтын старалась ответить колко, но голос её дрожал: – Что за представление? Бехрам чувствовал бурю внутри неё. На секунду взгляд теплился состраданием: – Ты сегодня не в духе, понятно. Но мы это исправим, обещаю. Идём, всё покажу. Он шагом направился к причалу. Алтын замерла на секунду, ощущая, как каблук на мокрых досках мог предательски соскользнуть. Но, втянув солоноватый воздух, тронула кончиками пальцев бархатный лацкан и последовала за ним. – Ну что ж, Бехрам, – прошептала она себе под шум воды. – Посмотрим, чем ты удивишь на этот раз. Ночь над Босфором стояла почти бархатная: луна — то исчезала за обрывками туч, то вспыхивала снова, оставляя на воде зыбкие серебряные дороги. Поздний бриз пах мокрым деревом причала, солёной пеной и дикой мятой, которую где-то под склоном облизывали волны. Моторы яхт уже давно стихли; вокруг было так тихо, что слышно, как снасти постукивают о мачты. Бехрам первым ступил с покачивающегося трапа на палубу. Босиком по тиковым доскам он шёл так уверенно, будто это не лодка, а продолжение суши. Правую ладонь протянул к Алтын и, прищурившись от лёгкого ветра, сказал вполголоса, почти шутя: — Не бойся. Дай руку. Ты же знаешь, я не колючий. Слова «не колючий» колыхнули у Алтын. Перед глазами вспыхнул недавний образ: паркинг, резкий запах бензина, рука Бехрама, сжимающая её талию так плотно, что тогда ей казалось — от этого жара внутри вспыхнет пожар. Она взглянула на его ладонь: загрубевшая кожа, чуть выступившие жилы, ширинка пальцев, в которой таилась и сила, и… странное обещание безопасности. Затем подняла глаза на мужчину — глубокие, почти бархатные зрачки под густыми ресницами. Вдохнула чуть глубже, словно проверяя сердцем, выдержит ли. И всё-таки вложила пальцы в его пальцы. Тепло. Удивительно мягкое, будто ни шрамов, ни ожогов от былых боёв там и не бывало. Алтын по маленькому поникла в это ощущение, едва заметно дрогнули ресницы, и всё-таки постаралась остаться невозмутимой. Она перенесла вес тела на первую доску, но корпус яхты послушно откликнулся зыбким креном. Каблуки качнулись, подкашиваясь. Алтын резко втянула воздух. — Тихонько, — почти выдохнул Бехрам. Он успел перехватить её обеими руками: одна за поясницу, другая прихватила запястье. Тела опасно приблизились, волосы Алтын щекотнули угол его рта. Она слышала у себя под ключицей мерное, но учащённое биение его сердца — и собственное, хлёсткое, будто гонг. Опал тишины разбился его тихим смехом: — Как хорошо, что я есть, Госпожа Алтын, не так ли? Взгляд женщины смягчился, растаял совсем чуть-чуть, как конфетная обёртка в горячей ладони. Бехрам заметил: прищурился, готовясь поймать это мимолётное тепло. Но Алтын вздохнула, собрала по каплям всю ту же привычную надменность и легонько оттолкнула его: — Ай-й, мне ещё и с тобой возиться? Говори, зачем притащил. У меня мало времени. Её колючесть полоснула, как тонкое лезвие, но он лишь мимолётно моргнул, принял удар с тихим пониманием: знал, отчего в её груди столько стекла. Мужчина жестом пригласил к низкому круглому столику, полуокружённому мягким кожаным диваном-полумесяцем. На столе — дымящийся лаваш, бледно-золотистый, толстый, как подушка, и жареные кефте в медном блюде: пряный коричный пар стлался, дразня брюхо. В воздухе плыли крошечные искры света от фонариков. Бехрам задержал руку на спинке, пока она садилась первая. Алтын дернула подбородок: — Ты… поесть меня позвал? Что это? — Остынь, Госпожа. Скоро огонь из ушей пойдёт. — Он чуть наклонился, и в полутьме промелькнул дразнящий оскал. — Расслабься хотя бы в этот момент. Цокнув языком, Алтын всё-таки опустилась на диван. Смотреть на него было трудно — внутри поднимался не то гнев, не то трепет, поэтому она сосредоточилась на пальцах: разглаживала на колене бархат, водила ногтем по шву. Бехрам нырнул в недра яхты, вернулся с белым, облезлым чемоданчиком. Сел рядом, колени их почти соприкоснулись. — Подвинься, — мягко-повелительно бросил он, раскрывая крышку. Алтын всё поняла без слов, но подняла ладонь, как щит: — Не нужно, сама справлюсь. Он не слушал. Осторожно взял её за запястье. На внутренней стороне ладони — свежая рана, тонкая, но красная, как мазок кармина. Бинт серел от засохшей крови. Бехрам нахмурился: — О полоумном муже заботишься, а о себе — забыла? Алтын дёрнула пальцами, но он крепко, почти бережно, прижал её руку к собственнему бедру, развернув бинт. Холодный антисептик коснулся кожи — Алтын еле заметно вздрогнула; вздох вырвался прежде, чем она успела его проглотить. Он, не отрывая взгляда, обработал порез йодом, тонко намазал ранозаживляющую мазь и закрыл всё аккуратным телесным пластырем. На каждом движении — сосредоточенная нежность, будто с хрупкой статуэткой. Алтын следила, чуть раскрыв губы. Слова путались. Хотелось сказать: «Спасибо», «Ты единственный, кто…», «Я устала», — но на языке всё превращалось в бессилие. Он наконец поднял глаза — глубокие, серьёзные: — Не благодари. Собрался подняться, но вдруг ощутил, как её пальцы непроизвольно сжали его руку. Сильнее, чем ожидал. Бехрам засмеялся тихо: — Эй, ты сломаешь мне кость. Помягче. Алтын моргнула, будто проснулась от наваждения, разжала пальцы, спрятала их в складках юбки. — Прости… Благодарю тебя, — всё-таки выговорила. Он коснулся кончиком пальца её подбородка, чуть-чуть приподнял, вынуждая взглянуть: — Могла бы сразу сказать, чтобы я сел рядом, — бросил с тёплой усмешкой. Алтын, как выпустив пар, почти охотно улыбнулась: — Эти твои шуточки… — Вот! Улыбайся, Госпожа. Тебе идёт, — приветственно кивнул он. — Сядь уже на своё место, — Алтын упёрлась ладонью в лаваш, — и накорми меня. — Честно? Думал, ты питаешься устрицами и улитками, — поддел он её, усаживаясь напротив. Она подняла в темноте бровь: — Не говори глупостей. Я люблю кефте и базарный чай так же, как любая нормальная турчанка. Он выдохнул облегчённо, достал с нижней полки бутылочку гранатового соуса: — Ну, тогда начнём. — Стоп. — Алтын арестовала его движение вилкой. — А зачем всё-таки позвал? Бехрам застыл, пальцем провёл по однодневной щетине, будто проверял, не режет ли: — Разозлишься, знаю. — Бехрам? — она прищурилась. — Не притащил же просто ради кефте? Он поднял глаза — вдруг неправдоподобно беззащитные, как у птенца, выпавшего из гнезда: — А если так? Алтын резко встала, скрипнули каблуки. Сделала шаг к трапу, но он закрыл дорогу — плечи, как створки. — Хотел поднять тебе настроение, — сказал мягко, совсем бескровно. — Твой недоумок-муж тебя изводит. Выдохни хоть раз. Она закусила губу так крепко, что побелели зубы, и откинула голову, чтобы слёзы, если появятся, не скатились вниз. — Тебе-то что? — шипение отдавалось глухой болью. — Иди к своей Махинур. — Здесь только мы. — В голосе Бехрама впервые послышалась подрагивающая выль сталь. — Не втягивай других. Сядь на место. Она, будто проверяя собственную гордость на хрупкость, медленно вернулась, набросилась на кефте, как на врага, — отломила лаваш, окунула в соус, быстро прожевала, не поднимая глаз. Он наблюдал, едва удерживая смешок: — Госпожа, хоть кусочек оставь… Алтын подняла взгляд, сверкающий, но без злости, кивком показала на свободную тарелку: «Ешь молча». Он повиновался. Когда мясо исчезло и на столе остались только пряные крошки, Алтын облизала пальцы салфеткой и, будто ничего не произошло, произнесла: — Я бы не отказалась от чая, Бехрам. Он вскинул голову, и смех, тёплый, заливистый, разлетелся эхом по палубе, смешавшись с плеском волн. — Так вот в чём дело! — с блеском произнёс он. — Ты была просто голодна. Буду знать. Она фыркнула, почти по-детски: — Не смейся. Лучше поскорее завари чай. Выпью — и поеду. Бехрам легко поднялся, всколыхнув полы пальто, скрылся в каюте; через минуту воздух наполнился медовым запахом чёрного листового, в котором дрожал кардамон. Он принёс два узких стакана-инджиря, горячих, будто сердцебиение. Поставил на латунный поднос, сел рядышком; кончики их колен снова соприкоснулись. Дальше они почти не говорили. Пар из стаканов путался с их дыханием. Говорили глаза: осторожные, блестящие, прячущие что-то, что ещё слишком рано выслушивать вслух. Шёпот моря, царапанье канатов, далёкий лай сторожевой собаки — стали фоном к молчаливому признанию: ни он, ни она уже не безразличны. Просто ни один пока не готов поставить эту мысль на якорь. Алтын прихлебнула чай, обожгла губу, но не поморщилась. Бехрам только провёл большим пальцем по ободу стакана, как будто касался струны, и поймал её взгляд. В нём отражалась луна, а между ними — молча рос, переливаясь, иной свет — ещё не названный, но от того пугающе настоящий. Причал уже погрузился в глубокую ночную дрему: редкие фонари мигали янтарными кружками, а волна у деревянных свай перекатывалась лениво, будто тоже клевала носом. На палубе было тихо. Чай выпит до тёплого донца, стаканы-инджиря пусты, только на стекле всё ещё ползали тонкие дорожки конденсата. Алтын подняла глаза к небу. Сначала там царил кромешно-синий бархат, усыпанный иголочками звёзд, но луна, ещё минуту назад круглая и самодовольная, вдруг нырнула за чрезмерно пухлое облако. Его край подсвечивался серебром, словно подпалённым перламутром. Женщина вздохнула — лёгкий, свободный вздох после долгой, тяжёлой недели — и, поворачиваясь к Бехраму, почти шутливо произнесла: — Похоже, караван звёзд зовёт меня домой. Мне уже пора. Она поднялась. Бархатный костюм мягко стряхнул складки, каблук глухо стукнул о палубную доску. Бехрам поднялся следом — в гулкой ночи его шаг отозвался чуть громче, чем следовало бы, и в этом звуке чувствовалось нежелание, чтобы расстояние между ними увеличивалось хоть на сантиметр. — Я был очень рад увидеть тебя, сумасшедшая, — сказал он тихо, и легкость этой фразы, казалось, скрывала гораздо более тяжёлые, непризнаваемые слова. Уголки губ Алтын дрогнули, из горла вырвался мягкий смешок, похожий на шелест шёлка. — Кто ещё здесь сумасшедший… — ответила она, и в тоне прозвучала капля кокетства, от которого сама себе удивилась. Бехрам двинулся первым к трапу. Под стопой он почувствовал, как дерево поддаётся и пружинит. У нижней ступени обернулся, снова протянул ладонь. В этот раз Алтын вложила свою руку, даже не сделав паузы. Осознала это лишь когда кожа к коже сомкнулась — тогда по предплечью будто скользнуло едва ощутимое электричество. Он осторожно, почти церемониально помог ей сойти на пирс; её каблуки коснулись камня — лёгкий стук отдался глубоко в грудной клетке обоих. Дорога до машины прошла в тишине, но не в пустоте: их окутывала смесь запахов моря, бархата её пиджака и чего-то совсем личного, ещё не названного. У задней двери Бехрам остановился, повернулся к женщине лицом, приблизил ладонь к её локтю, будто опасался, что без физического подтверждения слова останутся неубедительными. — Заботься не только о своём муже, но и о себе. Поняла? — глаза его сверкнули настойчивостью и тихой тревогой. — Иначе мы будем чаще видеться. Алтын едва заметно прикусила губу. Ответ выскочил так же самопроизвольно, как раньше рука вложилась в его ладонь: — Я не против. Вздох. Воздух между ними уплотнился. Казалось, если шагнуть на шаг ближе, можно будет услышать не только сердцебиение, но и каждую искру, взлетающую под кожей. Паузу можно было разрезать ножом. Чтобы не дать ей превратиться в неловкость, Бехрам криво ухмыльнулся, чуть-чуть склонил голову: — Как скажешь, Госпожа. Он обошёл её, открыл дверцу. Скрип петель прозвучал почти благоговейно. Пока она садилась, платье замирало мягкой волной по коленям, а тёплый салонный свет поймал отблеск в её глазах — там теплилось смущённое, но искреннее сияние. На долю секунды их взгляды снова встретились: в нём — немой вопрос «Ты правда согласна?», в ней — честное «Ещё не знаю, но… возможно». — Тогда до встречи. И будь осторожна, — сказал он тихо, каждое слово выдыхая, будто оберег. — Ты тоже, безумец, — ответила она, и улыбка вышла небрежной, неожиданно юной. Бехрам медленно, осторожно захлопнул дверь; стекло дрогнуло, завернув её лицо в лёгкую прозрачную пленку. Мотор заурчал — мягко, послушно. Чёрный автомобиль покатился вдоль причала, смазал отражения прожекторов на влажном асфальте и, набрав скорость, растворился в россыпи огней Стамбула. Мужчина ещё долго стоял, руки бессознательно засунув в карманы, чувствуя под пальцами отголосок её тепла. Ночной ветер шевелил ворот пальто, но остальной мир казался далёким и выключенным. В груди возникло странное, тёплое стягивающее чувство — то ли тревога, то ли тихая решимость повторить эту встречу столько раз, сколько понадобится, чтобы её смех звучал чаще. Он вдохнул влажный воздух, улыбнулся едва заметно самому себе и только после этого медленно двинулся по пирсу к своей лодке — туда, где на столе всё ещё пахли пряностями недоеденные кефте, и где в прозрачном стакане остался невыпитый глоток чая, остывший, но до сих пор пряный, как внезапная надежда.