Моя

«Стань моей душою, птица, дай на время ветер в крылья,

Каждую ночь полет мне снится — холодные фьорды, миля за милей;

Шелком — твои рукава, королевна, белым вереском — вышиты горы,

Знаю, что там никогда я не был, а если и был, то себе на горе;

…

Подойди ко мне поближе, дай коснуться оперенья,

Каждую ночь я горы вижу, каждое утро теряю зренье;

Шелком — твои рукава, королевна, ясным месяцем — вышито небо,

Унеси и меня, ветер северный, в те края, где боль и небыль;

…

Где-то бродят твои сны, королевна;

Далеко ли до весны к травам древним…

…

Я отдал бы все, чтобы быть с тобою, но, может, тебя и на свете нету…

Королевна»

Мельница. «Королевна»

Динка топталась возле бани, никак не решаясь войти. Дверь открылась изнутри, и первое, что Динка увидела, были удивлённые глаза Светы. — Ты с ума сошла, бегаешь по улице раздетая? — закричала Света и втянула Динку внутрь помещения.— Простудиться хочешь? И уже мягче, с лёгкой досадой в голосе, добавила: — Ну разве так можно? Иди в парную, отогревайся, там тепло ещё. В испуге, что стоит слишком близко, она отдернула руки, которые вцепились в Динкин свитер, и отступила назад, давая девушке пройти. Но Динка стояла на одном месте каменным истуканом. «Прости!» прозвучало в унисон. Каждая просила прощения за своё. Динка за бегство, а Света за столь бесцеремонное вторжение в личное пространство без всякого на то одобрения или разрешения. — Свет, я просто… — Не продолжай, Динечка! Молчи, пожалуйста! Мне очень стыдно, правда. Я не хотела тебя обидеть или напугать. И я обещаю, что никогда больше не сделаю ничего подобного. Всё будет только так, как захочешь ты. *** Ночью Динка коснулась Светиной руки и тихонько позвала. — Ты спишь? — Нет, не сплю, — сразу откликнулась Света. — Новое место, мягкая чистая постель, тепло. Отвыкла уже. Настолько промёрзла за эту зиму, что казалось, и не отогреюсь никогда. Динка несколько секунд молчит и наконец выпаливает: — Я… правда, в бане подглядывала за тобой, — призналась она, чувствуя, как краснеют щёки. — Я знаю, — спокойно ответила Света. — А как ты догадалась? — удивилась Динка. — Сквозняк по ногам пошел, вот и догадалась. — Свет, ты прости меня, — снова заговорила Динка. — За то, что подглядывала? — Света явно улыбалась — Динка уловила это по интонации, и от сердца немного отлегло: значит, не злится. — За то, что убежала, — уточнила Динка. — За что ж тут прощать? Мои чувства — это мои чувства, и ты мне совершенно ничего не должна, — мягко сказала Света. Динка хотела сказать в ответ, что у неё тоже чувства, да только разобраться она в них никак не может. Но тут раздался грозный окрик Галины: — Вы угомонитесь там или нет? Шушу-шу — шушу-шу! Как мыши в подполе! — Уже спим, — ответила Динка и за себя, и за Свету. Но уснуть обе не могли ещё очень долго. Динке представлялись белые груди Светы с маленькими горошинами сосков, крутые бедра, тонкая талия и ключицы. А Света вспоминала, как Динка водила губами по ее волосам и жарко дышала. Хоть и сказаны были слова прощения, напряжение росло с каждым днём всё сильнее. Динке было невыносимо находиться со Светой в одном пространстве. Тело горело огнём, лишая голову разума. О том, чтобы поговорить об этом со Светой, не могло быть и речи. Страх. Один лютый страх, который заставлял неметь язык. Чего именно боялась Динка, она и сама не знала. Но день за днём, едва за окном брезжил рассвет, она вставала на лыжи и под видом похода за добычей уходила из дома. Возвращалась затемно. Изнуряла себя до такой степени, что оставалось только помыться, поесть — всё равно что — и рухнуть без сил в постель. — Ты от меня бегаешь? — Света улыбалась, но глаза оставались грустными, и даже казалось, что в них блестели непролитые слезинки. Поэтому и не могла Динка смотреть в них, отводила взгляд. Что сказать в ответ, она не знала. Зато отчётливо знала, что хотела бы сделать. Она хотела целовать. И ещё касаться, то тихонько трогая кончиками пальцев изгибы шеи, то плавно очерчивая языком скулы и очертания губ, тереться носом о живот, спускаясь ниже и ниже. Хотела сейчас подойти, сгрести Свету в охапку, прижать крепко, что есть мочи, и не отпускать от себя никуда. Чтобы только вместе, рядом. И так навсегда, на всю оставшуюся жизнь. От этих мыслей становилось ещё страшнее. Но они так и остались просто мыслями, а вслух она сухо ответила: — Никуда я не бегаю, просто хожу на охоту. Так было всегда, понимаешь? И до твоего появления здесь. Нам же всем нужно есть. — Что-то добычи не видно. По норам, наверное, прячется, да Динечка? — Света горько усмехнулась, отвернулась к стене и попыталась уснуть до того момента, как противные слёзы польются из глаз. Больше решила ни о чём Динку не спрашивать, пусть всё идёт своим чередом. В отсутствие Динки Света помогала Нине сортировать травы, запоминала, как они выглядят, как пахнут. Бабушка учила её отличать ромашку от тысячелистника, рассказывала, какие растения помогают от жара, а какие — от кашля. По вечерам они втроём, без Динки, собирались у печки. Галина варила кашу с сушеными ягодами или суп с грибами на ужин. Ели молча, лишь постукивание ложек о тарелки нарушало тишину. Динка обычно возвращалась, когда все расходились по своим комнатам. Света часто, чтобы не выслушивать очередную ложь про охоту и не ставить Динку в неловкое положение, притворялась спящей. В этот вечер за ужином, как всегда, первой не выдержила Галина: — А где эта шлында опять? Вы что, поругались, Свет? — Нет, что вы! Из-за чего нам ругаться? Динечка говорит, что на охоту ходит, — Света понимает, что как дважды два очень легко и просто можно связать в единое целое её появление в доме и исчезновения на целые дни Динки. Понимает и… боится. Что так и не станет здесь своей и в конце концов, чтобы не разрушать привычную жизнь и спокойствие, сложившееся в семье годами, её просто прогонят прочь. Динка — своя, а Света — чужая. — То-то я смотрю, погреб от запасов уже не закрывается! А это Динечка добычи столько натаскала, что девать уже некуда, — Галина специально повторяет за Светой уменьшительное производное Динкиного имени, фыркает, утыкается в тарелку и продолжает есть уже молча. — Галя, прекрати! Ты б лучше поговорила с ней. Девка вон сама не своя. Что-то происходит с ней, — Нина, как всегда, заступается за свою любимицу и пытается оправдать и защитить её. — Ну вот и поговори, коль тебе нужно, а у меня забот и так полон рот. Нашла тоже психолога, — хмыкает Галина и уходит в свою комнатушку. Света убирает со стола посуду, укутывает чугунок с кашей в тулуп, чтобы не остыла, и остаётся сидеть за столом, чтобы дождаться Динку. Сегодня она особенно припозднилась. В доме тихо, кажется, что все уже уснули. Её тоже клонит в сон, но она упрямо ждёт Динку, чтобы открыть ей дверь, запертую Галиной на засов. Наблюдая причудливо пляшущие на стенах тени, Света вспоминает дом, маму, бабушку и, сама не замечает как, начинает плакать. Оплакивая всё ушедшее, которого больше никогда не будет и которое уже никогда не вернётся назад. Уютная квартира, запах пирогов с кухни, ласковое мамино «Светулечка, девочка моя», нежное «доченька». Бабушкино неповторимое «девоньки, родные мои, ласточки-красавицы». Слёзы текут по щекам, и остановить их Света даже не пытается. Понимает, что сейчас уже начнёт громко всхлипывать, потому что эту боль и одиночество невозможно удержать внутри, и, чтобы никого не потревожить, одевается и уходит на улицу. Сначала ходит возле дома, потом идёт в сарай, к Герде, думая, что там, кроме лосихи, никто не увидит её слёз и не услышит рыданий. Но ещё издалека слышит Динкин голос. — Ну что ты, глупая, всё тычешься губами, нету сегодня лепёшек, завтра принесу тебе чего-нибудь вкусненького. Обещаю! А сегодня как-нибудь уж потерпи, сенца вот поешь. Я вон с утра ничего не ела, и видишь, жива, а ты прям фыркать сразу. Динка оборачивается на тихо скрипнувшую дверь и видит переминающуюся с ноги на ногу Свету. — А ты чего не спишь? — Я тебя жду. — Иди в дом, я скоро приду. — Я кашу в тулуп спрятала, ты поешь, а то и в самом деле голодная целый день. — Я не хочу есть. Иди, не стой, скоро приду. — Динечка, я же чувствую, что ты из-за меня такая стала. Я чужая в вашем доме, мешаюсь только. Какой от меня толк? Ни готовить не умею, ни в травах не разбираюсь, ни из лука стрелять не могу. Зря вы меня оставили у себя. Никчёмный я человек. Динка слушает молча, не пытаясь остановить Свету. — Ты знаешь, я иногда думаю, что лучше бы Леночка тогда не находила меня или с собой не забирала, оставила бы меня умирать. Всем было бы только лучше. И тут Динку прорывает. Она даже на одно мгновение не может представить, что Света бы не выжила. — Да ты что такое говоришь! Света не может остановиться и заходится в рыданиях. — Говорила, что моя, а оказывается, и не нужна я тебе совсем. Я уйду, вот только снег сойдёт, уйду. Пойду искать Валеру с Леночкой. Потерпи меня немножко. Или хочешь, я в бане буду жить и постараюсь на глаза тебе совсем не попадаться? — ноги совсем не держат, и Света без сил опускается прямо на земляной пол сарая. Динка смотрит на Свету во все глаза и даже представить себе не может, что та уйдёт и она больше никогда её не увидит. — Света, да ты что! Ты никому здесь не мешаешь. Просто… — хочет сказать, объяснить, что чувствует, но не может найти нужных слов. — Да даже начинать не стоит, всё равно я не сумею объяснить тебе. Потому что сама не знаю, что со мною творится. Но я обещаю, что больше не буду уходить на целый день, не буду тебя бросать. Динка хватает Свету под мышки и ставит на ноги. Немного подумав, обнимает и прижимает к себе, поглаживает ещё вздрагивающие плечи и спину. Свету немного потряхивает от слёз, от переживаний, от мороза, который уже пробрался под одежду и расползается по всему телу. — Пойдём домой, ты замёрзла совсем, — Динка, чувствуя охвативший девушку озноб, берёт её за руки, которые больше похожи на ледышки, подносит к губам и начинает на них дышать, согревая ладони теплом своего дыхания. *** Динка сдержала своё обещание и больше не сбегала из дома, куда глаза глядят. Днём учила Свету стрелять из лука. Сначала получалось плохо — руки дрожали от напряжения, — но постепенно Света научилась натягивать тетиву и попадать в мишень, сооружённую из старого, уже насквозь дырявого ведра. Вечерами Нина рассказывала истории о старых временах, Галина хлопотала по хозяйству, а Диана чинила одежду или точила стрелы. Света слушала, улыбалась и чувствовала, как тревога отпускает её. И даже уже становилось смешно над своими размышлениями о ненужности и сожалении о том, что Леночка её спасла. От мыслей Свету отвлекают слова бабушки, сказанные обыденным тоном и как бы вскользь. Слова пугают и настораживают. — Они ещё придут, — тихо говорит Нина. — Кто? — одновременно спрашивают Света и Динка. — Те, кто ушёл. Они вернутся, — задумчиво отвечает Нина. — Хмурится, словно всматривается в будущее, вытирает платком слезящиеся глаза. — Что-то радости в твоём голосе не слышу. Что-то плохое, да? — мигом заволновалась Галина. — Нет-нет, всё хорошо будет. Всё хорошо, — Нина на секунду замолкает, потом, словно разглядев что-то более ясно, добавляет: — В итоге закончится всё хорошо, не волнуйтесь, что вы всполошились. Диана и Галина переглянулись, но ничего не сказали. Галя очень хорошо знала такие состояния Нины: та словно впадала в транс, и перед ослепшими глазами возникали картинки, иногда ясные, а иногда туманные, непонятные. Они почти всегда сбывались. От этого Гале и становится сейчас не по себе. Но чтобы не пугать девчонок, она ничего больше не уточняет и отправляется в свою спальню. — Я спать. И вы давайте тоже. Света расправила постель и легла, повернувшись к Динке спиной. — Спокойной ночи, Динечка! Динка не ложилась, переминалась с ноги на ногу. Потом Света почувствовала, что она присела на край её кровати. — Можно я с тобой лягу? Света молча подвинулась, освобождая рядом место. — Как-то мне не по себе от бабушкиных слов, — словно в оправдание пояснила Динка. — Не переживай, она же сказала, что всё будет хорошо. Тихое спокойное дыхание рядом успокоило Динку, и она быстро уснула. Утром, когда Света ещё спала, а Галины уже не было в доме, Динка тихонько, чтобы не потревожить спящую девушку, выскользнула из кровати и пришла к Нине. — Ба, ты не спишь? — Нет, стрекоза, не сплю. Поговорить о чём хотела? — Да. Спросить, — Динка мялась, не зная, как задать мучивший её вопрос. — Ты любила когда-нибудь? — Конечно, любила. — Ты так говоришь, словно это само собой разумеющееся. Ба, а как это бывает, когда ты влюбляешься в человека? Ты сразу это понимаешь? — Иногда не сразу. Сначала не понимаешь, что это такое с тобой происходит. Особенно в первый раз. А это любовь, дитёнок, — поясняет Нина и вдруг без всякого перехода спрашивает. — Хорошая Света, да? Динка вспыхнула вся. Лицо огнём пылает, даже дыхание в груди перехватило от этого жара. — Хорошая, знаю. Влюбилась ты, Динечка, — Нина улыбается и мягко гладит Динку по голове. — Оттого и бегаешь от Светы. Сама себя боишься. Чувств своих нахлынувших боишься. — Ничего я не бегаю и не боюсь! И не влюбилась совсем. Всё ты знаешь! А сейчас ошиблась! Поняла??? — кричать нельзя, поэтому Динка громко шепчет, почти шипит эти слова. — Я-то поняла, а ты поняла? — засмеялась Нина. — Ну, ничего, коль не поняла ещё, поймёшь скоро. — Ба, а разве так можно? Чтобы девушка в девушку влюбилась? Так бывает разве? — Динка понимает, что не обмануть ей бабушку, та всё нутром чует. А уж Динку вообще знает вдоль и поперёк. Не скрыть ничего. — Ты в человека влюбилась, Динуль. Мы ж в человека влюбляемся, а уж мужчина он, женщина, это уж дело десятое, — терпеливо поясняет Нина. Динка обнимает Нину и крепко к ней прижимается. — Что б я без тебя делала, бабулечка? Такое счастье, что ты у меня…, — быстро исправляется, — у нас есть!