Дешевые драмы

«Ты можешь оставаться в тени.

Я не буду звать тебя на свет.

Просто знай: я вижу тебя и там.»

Из личных дневников

***

— Ты полчаса сидишь в этой темноте, — произносит Глеб. — Чего не подошел? Матвей вздрагивает. Кресло рядом скрипит, а воздух теперь кажется каким-то другим. Матвей неосознанно втягивает носом, едва уловимый запах кофе и табака. И от этого становится как-то не по себе. Глеб сползает по спинке стула, задевая своим плечом плечо Матвея. Вытягивает ноги вперед насколько позволяет узкое пространство между рядами и откидывает голову на спинку, будто сбрасывая груз. Матвей выпрямляется и машинально поправляет капюшон, который натянул на себя минут тридцать назад. Наверное, сейчас он выглядит ничем не лучше мыши, что тихо забилась в самом темном углу и сидит наблюдает за всем со стороны. Он даже шнурок от худи успел сгрызть в хлам. Точно мышь. Серая. Скучная. — Ты занят был, — отвечает Матвей, хотя в горле пересохло. — У вас там на сцене искры летели. — А, это… — коротко усмехается Глеб. — Мы всегда так. Если режиссер ни на кого не наорал, значит, день прошел зря. — Странные методы. — Какие есть. В этом здании вообще мало чего нормального, — он прикрывает глаза. — Привыкай. Матвей понимающе хмыкает и краем глаза окидывает Глеба взглядом. Тот слегка улыбается уголком губ, и на щеке проступает ямочка. Он их ни разу не замечал. Может, не смотрел так близко, а может, Глеб просто редко позволял себе быть настолько расслабленным. Сейчас он кажется спокойнее. И невыносимо уставшим. Прядка, что прилипла к его виску. Глубокие тени под глазами, видимо, он почти не спал. Помятая за день черная футболка. Все это не было видно с последнего ряда. Там, на сцене, Глеб казался другим — энергичным, бодрым. А сейчас он развалился на стуле рядом с Матвеем совсем без сил, готовый уснуть прямо тут. — Устал? — вылетает раньше, чем он успевает подумать. — Да, — Глеб открывает глаза и ловит его взгляд. — Репетиция с четырех, еще и пообедать не успел. А уже… — Восемь, — заканчивает за него Матвей. Он подсознательно ждет, что Глеб сейчас начнет жаловаться. Рассказывать, как тяжело, как все достало, как он ничего не успевает. Привычная пластинка, которую Матвей слышал от многих, но никогда не хотел повторять сам. Потому что жаловаться — значит признавать себя слабым. А слабым быть нельзя — так твердила мама с самого детства. Но Глеб просто устало усмехается, без надрыва и замолкает. Не нытье. Просто факт. И этот факт не требует от Матвея ничего. Не просит сочувствия, не давит на совесть. Просто висит в воздухе. И от этого становится не по себе. Глеб выжат. Впереди еще репетиция их курса, а эти двое придурков, Вадим и Ян хер знает где.  Если бы они пришли вовремя, могли бы начать раньше, закончить тоже. И Глеб бы отдохнул. Чего блять? Глеб бы отдохнул.  Серьезно?  Матвей резко сам себя одергивает от этой мысли. Насрать. Вообще похуй. Его это не должно волновать. Он отворачивается, вжимается в кресло и сжимает подлокотник до боли в пальцах, чтобы снова не начать грызть этот дебильный шнурок на худи. — Ты всегда такой? — вдруг спрашивает Глеб и открывает глаза. Его голос звучит негромко, почти вкрадчиво. — В плане? — Напряженный. Как будто ждешь, что из-за угла сейчас кто-то выскочит с претензиями. Матвей хмыкает и автоматически тянется к многострадальческому шнурку, накручивая его на палец. Он не смотрит на Глеба — только на то, как шнурок медленно закручивается на пальце. Но чувствует его взгляд: внимательный, не пропускающий ни одной детали. — В этом здании обычно так и происходит, — бурчит Матвей. — Выскакивают с претензиями либо педагоги, либо такие как ты. — Такие, как я? — Которым вечно что-то нужно, — почему-то честно отвечает Матвей. — Которым мало простого присутствия. Нужно, чтобы ты был… включенным. Чтобы тратил себя. Глеб молчит. Он не усмехается не спорит. Смотрит куда-то между рядами, и видимо обмозговывает то, что выдал Матвей. — «Тратил себя», — тихо повторяет Глеб, словно пробует эти слова на вкус. — Знаешь, со стороны это выглядит так, будто я какой-то энергетический вампир, которому нужно все расшевелить. Но штука в том, что меня самого это выбивает не меньше. Ты, наверное, думаешь, я делаю это, потому что у меня батарейка бесконечная? — Глеб криво улыбается. — Нет. Я просто боюсь, что если перестану всех «включать», если сам на секунду выключусь, то все развалится. Спектакль, учеба, все, что я построил за последние три года. Это мой способ держать мир в узде — тащить его на себе. Матвей косится на него. Сейчас эти слова идеально ложатся на образ этого Глеба. Уставшего. Запыхавшегося. То, что он говорит — правда, и Матвей это понимает. Он чувствует, как между ними натягивается какая-то тонкая, вибрирующая нить понимания. — А твой способ — это капюшон и тишина, — продолжает Глеб. — Ты тратишь силы на то, чтобы никого не подпускать. Я — на то, чтобы все удерживать. И мы оба в конце дня выжаты досуха, Матвей. Разные причины, один результат. Матвей на секунду замирает. Глеб не сказал ничего нового — он просто озвучил то, что Матвей сам про себя знал, но никогда не формулировал. И от этого становится физически неприятно, как будто в темной комнате внезапно включили лампу прямо перед глазами. Хочется немедленно вернуть дистанцию. Снова сделать Глеба объектом наблюдения, лишь бы самому перестать быть им. — Мания контроля? — усмехается Матвей, стараясь, чтобы голос звучат как можно небрежно. Но усмешка выходит кривой. — Звучит как диагноз. — Может быть, — Глеб не обижается, даже не меняет выражения лица. — Но я бы назвал это иначе. Ответственность. За людей, за спектакль, за то, чтобы все работало. — И как оно? Тащить все на себе? — Выматывает, но когда видишь результат, становится легче. Намного легче. А ты? Ты на себе что тащишь? Себя — первое, что приходит в голову.  Эта мысль всплывает так отчетливо, что Матвей на миг становится трудно дышать. Легкие начинает будто скручивать изнутри, а пальцы покрывает мелкая дрожь, которую он пытается спрятать, еще активнее теребя шнурок на пальце. Глеб тащит на себе проект, людей, чужие ожидания — что-то осязаемое, имеющее цель и, в конечном счете, признание. А Матвей тащит саму необходимость каждое утро просыпаться и быть кем-то другим. Не собой. Со всем тем, что накопилось внутри, со всей этой тишиной, которая с каждым годом весит все больше. Этот груз, у которого нет ни зрителей, ни аплодисментов в финале. За него он каждый раз получает либо слова «ты делаешь недостаточно», либо смачную пощечину, от которой он так старательно пытается сбежать. Матвей чувствует, как эта невидимая тяжесть тянет его к полу, заставляя сутулиться его еще сильнее. Тишина вдруг начинает давить на уши, а близость Глеба кажется почти опасной. Слишком легко сейчас сорваться и вывалить все, лишь бы стало хоть на грамм легче. Но страх перевешивает. Сказать «ничего» — соврет. Но врать ему не в первой. Сказать правду — значит признать, что он по колено увяз в собственном существовании. А полностью рухнуть под этим грузом прямо сейчас, на глаза у Глеба — было бы равносильно смерти. Проще снова выставить эту баррикаду и укрыться в ней.  — Не знаю, — он пожимает плечами, стараясь, чтобы голос звучал максимально плоско. Не знаю. Идеальный, выученный годами ответ, который работал и работает всегда, когда сомневаешься, что говорить. Глеб не комментирует. Просто кивает, будто принимает этот ответ без всяких условий. — А что ты делаешь, когда все становится слишком громким? — Глеб приподнимает брови. — Ну, кроме того, что уничтожаешь свою толстовку. Ну, конечно, блять. Он все замечает. Даже то, как Матвей теребит этот гребаный шнурок от худи, почти превратив его в мочалку. Проще спросить, чего Глеб не замечает — ответ будет короче. — Музыку слушаю, — коротко бросает он, глядя куда-то вперед. — Что-то тяжелое?  — Джизуса. Он сам не знает, почему назвал именно его. Наверное, потому что сейчас его музыка кажется единственным адекватным и подходящим саундом к тому хаосу, который творится внутри. Глеб приподнимает брови, и в его взгляде мелькает какое-то новое, почти детское любопытство. — Кого? — переспрашивает он, и в его вопросе нет насмешки, только искреннее непонимание. Матвей внутренне усмехается. Конечно, он не знает. Слушает всякую американскую попсу, наверное, или какого-нибудь Моцарта по ночам, представляя себя великим актером. С чего бы ему шарить в русском роке. — Не важно, — бросает он, отворачиваясь. — Ты все равно не оценишь. Глеб молчит несколько секунд. Матвей чувствует его взгляд на себе — тяжелый, изучающий, как будто Глеб пытается по буквам прочитать псевдоним исполнителя на его лице. —Хорошо, — наконец говорит он, и его голос звучит непривычно мягко. — Не хочешь — не повторяй. Но, Матвей… я рад, что ты все-таки пришел сюда. Правда.  Матвей нехотя поворачивает голову. Глеб чуть прищуривается, свет софитов вдали падает ему на скулу, и в этом полумраке он становится похож на лиса. Хитрого, умного, бесконечно проницательного лиса, который уже загнал добычу, но не спешит ее кусать. — Я, вообще, думал, после той переписки ты телефон в окно выкинешь, — продолжает Глеб, улыбаясь.  — Думал, — кривит губы в подобии улыбки. — Но окно было закрыто. А открывать — это лишние телодвижения.  Глеб коротко и искренне усмехается. — Главное, что ты здесь. Матвей не знает, что на это ответить. Он и сам до конца не понимает, почему он здесь. Постоять в массовке? Снова позволить Глебу вытрясти из него душу? Что хочет Матвей от всего этого?  Сидит тут неподвижно, чувствует плечо Глеба своим. То ли он чуть подвинулся, то ли Матвей сам неосознанно качнулся в его сторону. Он не знает. Но отодвигаться физически не хочется. Эта мысль пугает. Не хочется встать, проскользнуть мимо, исчезнуть в темноте. Потому что обычно он так и делает. Исчезает. От всех. От Жени, когда она сама лезет с расспросами, заглядывая в глаза. От Расима, когда тот хлопает по плечу. От любого, кто подходит слишком близко. А тут сидит и почти впитывает чужое тепло, как замерзшая уличная псина. Что со мной не так? Ничего. С ним все нормально. Это ситуация ненормальная. Глеб ненормальный. Сидит тут, вытряхивает из него душу, улыбается, будто они старые друзья, которые сто раз так сидели. А они не друзья. Они вообще никто. Старшекурсник и первокурсник, вот, кто они. И все. Иерархия, границы, субординация — всё то, за что Матвей привык цепляться. Но внутри всё равно разливается дурацкое, липкое, непонятное тепло, и он не может затолкать его обратно, как ни старайся. — О чем думаешь? — спрашивает Глеб. — О том, что ты странный.  Полуправда. На самом деле Матвей думает, что странный здесь только он сам. Потому что ему, блять, нравится тут сидеть. — Это комплимент? — уголки его губ поднимаются вверх. — Не знаю. Просто факт. — Мне нравятся твои факты.  Глеб усмехается, и на этот раз его взгляд задерживается на лице Матвея чуть дольше обычного. В этом взгляде уже нет скальпеля, который был десять минут назад. Глеб смотрит так, будто видит что-то, чего Матвей сам в себе не нашел. — О, а мы думали, вы уже свалили! — врывается громкий голос Вадима. — Пардоньте за опоздание. Дверь хлопает о стену, и в проходе появляются — Вадим и Ян. Они заваливаются в зал, шурша куртками и громко топая, принося с собой запах улицы и дешевых сигарет. Матвей мгновенно выпрямляется. Тепло внутри тут же схлопывается, превращаясь в привычный лед. Он резко отстраняется от Глеба, чувствуя, как лицо за доли секунды застывает, превращаясь в неподвижную маску. — Ты готов? — спрашивает Глеб, поворачиваясь к Матвею, и в его глазах мелькает понимание. — Ага, — бросает он, уже вставая и не глядя на него. — Пошли уже.