Дешевые драмы

«Я не могу быть собой.

Потому что тот, кто я есть,

мне не нравится.»

Джеймс Фрей,

мемуары «Миллион маленьких кусочков»

***

Расим что-то быстро тараторит про девчонку, с которой он вчера познакомился, но Матвей не особо вслушивается. Просто делает вид, что ему интересно. Женя стоит возле плиты, как всегда делая завтрак для троих. Матвей за этот месяц так успел привыкнуть к завтракам Жени, что без этого не проходит ни один день, даже если это выходной. Матвей смотрит куда-то в окно. Уже начинает темнеть, а он только очухался после пьянки и привел себя в порядок. Но где-то под ребрами грохочет сердце, а мысли разбегаются, словно тараканы, заполоняя абсолютно все пространство в этой гребаной черепной коробке. Голову в порядок Матвей еще привести не сумел. — Блять, Марьям такая красивая! — стонет Расим, откидываясь на спинку стула. — Все, это любовь с первого взгляда, я вам отвечаю. Матвей смотрит на него. Расим довольно щурится и ждет реакции. Ну, подцепил. Ну, радуется. Он всегда такой. Ему по кайфу, и это главное. Неважно, что происходило вокруг. Он подцепил девчонку — значит, вечер удался. — Ты про Ксюшу с нашего потока тоже самое говорил, — лениво отмахивается Матвей. — Нет. С Марьям все серьезно! — Марьям — это же с третьего курса? Которая еще популярная такая, да? — поворачивает к ним Женя, вытирая руки о полотенце. — Она вчера тоже там была? Я плохо помню. Конечно, плохо помнит. Набралась в щи, а Матвею пришлось за ней бегать, как мамка в детском садике. Вытаскивать из туалета, удерживать на ногах, позориться перед старшими. Он помнит все. Она — нет. — Да. Была, — на лице Расима расплывается глупая довольная улыбка. — А Глеб? Глеб тоже был? — Женя расширяет глаза, и в ее голосе звучит что-то похожее на восторг. Матвей замечает это. Этот восторг, эту нотку в голосе, будто Глеб — не просто старшекурсник, а какая-то недосягаемая фигура. Он смотрит на неё и чувствует, как внутри всё сжимается. Желудок сводит. В груди становится тесно. — Был, — сухо отвечает Матвей, отводя взгляд в окно. — А я-то думал, че у него рожа знакомая, — Расим хмурит брови. — Жуткий он, конечно. И высоченный еще такой. Жуткий. Да Расим и понятия не имеет, насколько.   Этот жуткий вчера весь вечер методично вскрывал Матвею черепную коробку и перебирал там все содержимое. Промывал мозг так филигранно, что до сих пор тошно. Пока Расим скакал вокруг своей Марьям, Глеб превращал его в прозрачное стекло, через которое видно каждую ложь, каждую выученную улыбку. И самое паршивое, что Матвей сам позволил ему это сделать. Женя громко гремит тарелками, выкладывая на них дымящую яичницу. Звук сковородки о металлическую плиту бьет Матвея по вискам, но он даже не морщится. Она быстро расставляет порции и кладет столовые приборы перед парнями. — Спасибо, — Матвей выдавливает улыбку. Улыбка выходит ровной. Выученной. Идеальной. — Спасибо, Жень, ты у нас реально святая! — Расим уже вовсю орудует вилкой. — После вчерашнего это спасение. — Давайте, ешьте уже. Приятного аппетита.   Матвей берет вилку, ковыряет яичницу, но в рот не кладет. Смотрит на яичницу перед собой, на пузырьки, которые лопаются на поверхности. А в голове голос Глеба, который только и твердит на повторе: носишь ты свою маску очень профессионально, Матвей. — Матвей, ты чего застыл? — Женя с противным скрежетом стула подсаживается к ним. — Тебе плохо? Может воды принести? Ты бледный какой-то. — Нет, все нормально, — он вскидывает на нее взгляд. — Просто задумался. — Слушай, — хмыкает Расим, не переставая жевать, — если ты там внутри свою личную драму ставишь, скажи сразу. Я тогда хотя бы знать буду, аплодировать или чипсы нести. — Завались, — беззлобно, по привычке отвечает Матвей. Он наконец отправляет кусок в рот. Жует долго, слишком долго. Челюсти двигаются механически, перемалывая еду. Каждый следующий кусок дается с трудом, горло сжимается, не пускает, но он проглатывает. Сквозь спазм. Сквозь тошноту, которая подкатывает к горлу. — Ну как? — Женя не сводит с него глаз.  Ей нужно одобрение. Ей нужно подтверждение. Как всегда. Матвей знает этот взгляд. Если он скажет «вкусно», то она выдохнет, улыбнется и успокоится. Если промолчит — начнет переживать, спрашивать, не пересолила ли. Она всегда так. Ей нужно, чтобы ее хвалили. Чтобы ее видели. Чтобы ее любили. А он должен дать ей это. — Очень вкусно. Матвей не врет. Правда ведь вкусно. Женя всегда вкусно готовит. Но сейчас эта еда кажется ему какой-то тяжеленной. Как будто он не яичницу жует, а слова Глеба. Каждое «маска», каждое «профессионально» — кусок, который царапает горло. Он их проглотил вчера, а они всё ещё там, не переварились. И новая еда ложится сверху, придавливает, не даёт дышать. — Ну и слава богу. Женя облегченно выдыхает и улыбается. Довольная. Значит Матвей сделал все правильно. Снова сработал сценарий хорошего друга. Он — удобный. Он — тот, кто ест, когда ему говорят, даже если выворачивает. Идеальная картина.  — Я вот думаю, — Женя начинает уплетать свою порцию, — может, вечером в парк сходим? Проветримся.  — Я за! — выкрикивает Расим. — Хорошая идея. Идея просто отвратительная. Матвею не хочется ни парка, ни этой яичницы, ни Расима с Женей рядом. Хочется просто закрыться в темной комнате, выключить телефон и не видеть ни одного человеческого лица неделю. А лучше — месяц. Чтобы за это время маска либо окончательно приросла к коже, либо отвалилась вместе с кусками лица. — Матвей, ты согласен? — спрашивает с надеждой в голосе Женя.  Матвей поднимает глаза. Она смотрит так, будто от его ответа зависит, состоится ли этот чертов поход в парк. Будто если он скажет «нет», весь мир рухнет. Или она просто не переживет отказа. — Конечно, Жень, — кивает он, чувствуя, как лицо каменеет. — Как скажешь. Она улыбается еще шире. Маска работает. Профессионально. До тошноты. — Отлично, — встает с места Расим, хватает уже пустую тарелку и идет к раковине. — Тогда через час на выходе.  Матвей кивает, хотя никто на него уже не смотрит. Женя увлеченно обсуждает с Расимом, что надеть, какая погода, взять ли зонт. Они смеются, строят планы. А Матвей сидит и чувствует, как еда комом стоит в груди. Еще один вечер. Еще один вечер, когда нужно будет улыбаться, кивать, делать вид, что ему хорошо. Что он счастлив быть здесь. С ними. Что он — нормальный. Он сжимает вилку в своей руке и смотрит на пальцы. Они не дрожат. Но внутри, где-то на самом дне, начинает двигаться что-то горячее, как кипяток. Оно поднимается медленно, от груди к горлу, и Матвей сглатывает, заталкивая это обратно.  Не сейчас. Потом.