Дешевые драмы

«Я боялся не столько того,

что меня осудят,

сколько того,

что осудят правильно.»

Франц Кафка,

письмо отцу

***

Охуенно. Просто восхитительно. Матвей стоит посреди огромного зала с приподнятыми бровями, сдерживая себя, чтобы не заорать. Это полный пиздец. Просто по всем фронтам пиздеца. Как будто сама судьба говорит ему: тебе же мало страдалось, Матвей. На, держи еще говна на подумать. А он то и делает, что пережевывает весь этот гребаный месяц.  Снова и снова прокручивает в голове тот вечер, слова Глеба про маску. И теперь, когда этот идеальный старшекурсник стоит в дверях их зала, весь такой отутюженный и спокойный, Матвею хочется провалиться сквозь пол. Или чтобы пол провалился под Глебом. Или чтобы его просто вынесло отсюда ядерной волной. Любой вариант подойдёт. В зале повисает мертвая тишина. Гул вентиляции под потолком ввинчивается в виски. Он краем глаза замечает, как Женя замирает с открытым ртом, а Расим так и не отпускает полуподнятую руку. Но все это кажется лишь фоном. Весь его мир сейчас сужается до дверного проема, где рядом с Мастером идет Глеб. Он, как всегда, в черном лонгсливе и черных брюках, а на голове привычная укладка, которую Матвей теперь распознает в коридорах универа за километр. На протяжении всего этого месяца. Каждый, сука, день. Наталья Владимировна привычно снимает свои дурацкие очки очень и очень медленно. Она делает это каждый раз, когда хочет сказать что-то важное, и каждый раз это действует на нервы. Матвей смотрит, как очки покидают переносицу, как она складывает дужки, и от этого его внутренности закручиваются в тугую спираль. — Группа, — обращается Мастер. — У третьего курса сейчас идет подготовка к курсовой пьесе Марины Цветаевой «Приключение». Нам нужны люди для массовки на несколько сцен с гостями на вилле в Парме, — она поворачивается к Глебу. — Все вы наверняка знаете Яцкевича Глеба. Один из наших лучших на курсе, между прочим. Он будет вас координировать по ходу подготовки. — Всем привет, — голос Глеба звучит уверенно и довольно бодро.  Матвей видит, как тот оценивающе пробегается взглядом по группе и на секунду задерживается на нем. Всего на секунду. Но он успевает заметить в его глазах любопытство. Не осуждение, не насмешку, простое любопытство. Как будто Матвей для него интересный экспонат, который хочется рассмотреть поближе. От этого начинают трястись руки. Не сильно, едва заметно, но он чувствует эту дрожь где-то в предплечьях, и она расползается дальше, к локтям. Он сжимает кулаки, надеясь, что это поможет. Не помогает. — А будут какие-то плюшки? — Расим, как всегда, разряжает обстановку своими тупыми вопросами. — Ну, типа, допуск к экзамену автоматом? — Плюшки — это опыт работы в реальной пьесе со старшим курсом. Если для тебя это не плюшка, Расим, то можешь не напрягаться и идти отдыхать. Сразу на отчисление. В помещении все неожиданно оживают. Начинают хихикать над словами Расима и ответом Мастера. Кто-то облегченно выдыхает, кто-то шепчется с партнером. Расим лишь пожимает плечами и поворачивается к Матвею, понижая голос до шепота: — Фигня какая-то. — Это же круто, Расим, — встревает Женя. — Опыт же. Матвей молчит. Смотрит на Глеба, у которого в руках какой-то явно дорогой блокнот. Наблюдает, как тот неспешно листает его, не поднимая головы. Страницы мерзко шуршат, ручка лениво перекатывается в пальцах. Глеб делает это спокойно, без суеты, будто у него впереди целая вечность. А Матвей чувствует, как время сжимается, как сердце начинает биться чаще. Совсем скоро придется выходить на сцену. Перед Глебом. Ему хочется, чтобы он ушел. Чтобы снова не пришлось позориться перед ним. Чтобы снова не позволять ему считать каждый нервный тик на своем лице. — Сегодня Глеб посмотрит ваши этюды, которые вы готовили к субботе. — продолжает Мастер. — Показываем промежуточный результат. Я оцениваю, Глеб — просто смотрит.  После слов Натальи Владимировны, все рассаживаются по местам. Глеб отходит в сторону и садится на стул у стены, положив блокнот на колено. Закидывает ногу на ногу, опирается локтем о спинку стула. В этой позе есть что-то расслабленное, почти ленивое, но Матвей знает. Глеб не расслаблен. Он снова сканирует.  Мастер наконец объявляет первую пару. Матвей сжимает руки в кулаки, натягивая кожу на костяшках до побеления. Закусывает щеку изнутри настолько сильно, что начинает саднить. Боль помогает отвлечься. Немного. Одногруппники показывают свои этюды один за другим. Кто-то правда старается, кто-то откровенно забивает хуй. Расим же является вторым типом. Он ставит этюд со своей напарницей — Ксюшей. Пока она плачет, пока выкладывается на полную, Расим стоит на сцене с каменным лицом, будто перед ним сейчас не партнёрша, а стенд-ап, который он не оценил. И если бы это правда был стенд-ап, Матвей уверен, Расим бы уже давно ушёл. Глеб сидит в углу. Смотрит. Наблюдает. Что-то иногда записывает. Лицо спокойное и до ужаса нечитаемое. Матвей ловит себя на мысли о том, что следит за его реакцией. Пытается угадать, что ему нравится, а что нет. Когда Глеб чуть заметно кивает — хорошо. Когда Глеб смотрит без выражения — напрягается. — Следующие, — Мастер поднимает глаза. — Евгения Пономарева и Матвей Аксененко.  Женя хватает Матвей за запястье и поднимается с места, потянув его за собой. Ее пальцы холодные, цепкие, почти стальные, впиваются в кожу, не оставляя выбора. Он чувствует себя псом на коротком поводке, которого волокут на прогулку под ледяным дождем, когда единственное желание — забиться в самую темную щель и исчезнуть. Каждый шаг дается с трудом, а свет софитов бьет в глаза, погружая зал в темноту. Но Матвей знает, что Глеб там. И что он смотрит. Кожей чувствует этот взгляд. Он словно скальпелем вырезает и оценивает каждую его эмоцию. По спине неприятно пробегают мурашки, от самой шеи до поясницы, от которых хочется съежиться. — Давай тот, который я вчера придумала, — шепчет Женя, когда они оказываются в центре. — Какой? — «Ты где?» Я — твоя девушка. Ты отдаляешься, молчишь, я пытаюсь тебя вернуть. А ты не хочешь возвращаться. Импровизация. Матвей кивает. Женя отпускает его запястье, отходит на пару метров и поворачивается спиной. Воздух становится густым и тяжелым. Дышать абсолютно нечем, будто кто-то сдавливает его грудь со всей силы, выбивая остатки воздуха из легких. Тишина давит на уши, и в этой душной пустоте остается только одно. Сейчас. Сейчас начнется. Он шагает вперед, не зная, что делать. В голове тотальная черная дыра. Ни одной мысли, ни одной эмоции, за которые можно было бы зацепиться. Матвей чувствует себя тем мемом с обезьяной, которая лупит тарелки друг о друга с тупой миной. Не хватает только сделать сальто назад, чтобы вжиться в эту роль. Матвей сжимает кулаки, пытаясь выдавить из себя хоть что-то. Хочется получить пулю в лоб. Прям здесь, под софитами, чтобы не чувствовать, как с того вечера в пабе все внутри посыпалось. Словно выбили несущую стену в его безопасно выстроенном мире. Где каждый верил его выученной улыбке. Где никто не задавал вопросов. Где он был удобным. Для всех. Подстраивался под каждого. А теперь посмотри на нее. — Жень, — его голос звучит глухо и подавлено. Она медленно поворачивается. В ее глазах — боль. Настоящая. Матвей видит, как она входит в роль, как ее лицо меняется, становится уязвимым. От одного её вида хочется вмазать себе пощёчину. Сделать себе больно, потому что он знает: прямо сейчас он делает больно ей. Своим молчанием, своей этой сраной отстраненностью, своей неспособностью быть тем, кем она хочет его видеть. — Ты в последнее время… другой, — говорит она тихо, почти шепотом. — Я смотрю на тебя и не понимаю, где ты. — Я здесь. — Нет, — она качает головой. — Ты здесь только стоишь. А сам где-то очень далеко. Ты даже не смотришь на меня. Ты смотришь сквозь. Будто я пустое место. Ее голос дрожит, кажется, она вот-вот заплачет. По-настоящему. Женя умеет обнажать душу, не стесняясь, не зажимаясь. А Матвей стоит напротив и чувствует, как сжимается горло, как что-то начинает больно царапаться. Противно. Противно от самого себя. — Я хочу понять, что с тобой. Почему ты молчишь? Почему отмахиваешься? — Ничего не случилось. — Врёшь ведь, я же вижу, — Женя касается его руки, и он вздрагивает. Ее пальцы теплые, немного влажные. Она смотрит на него с такой мольбой, что он почти верит. Почти. — Я просто хочу помочь. Позволь мне тебе помочь. Пожалуйста. — Жень, — он отдергивает руку. — Я сам разберусь. — Ты всегда так говоришь! А потом… потом ты исчезаешь. В себе. И я тебя там теряю. Совсем теряюсь. — Я здесь, — говорит он ровно и холодно. — Не здесь… Женя на секунду замирает. Смотрит на него так пристально, с такой болью, что хочется просто сбежать, исчезнуть, раствориться в воздухе. Только бы не смотреть на нее. В зале кто-то коротко кашляет. Слышно, как скрипит стул. Едва различимая в полумраке фигура Мастера кивает. — Пономарева, ты живая, я верю. А ты, Аксененко… — она медленно снимает очки, и этот жест кажется Матвею казнью. — Ты зажат. Ты не в этюде, ты в себе. Это плохо. Это твоя проблема. Но конкретно в этом этюде твой персонаж — такой же закрытый. Поэтому случайно вышло правдиво. Запомни это состояние, Матвей. Но не как метод, а как ошибку, которая сегодня тебя выручила. В следующий раз не надейся. Следующие! Ты в себе. Ты зажат. Мастер права. Он знает это. Знал всегда. Но слышать это от неё — как пощёчина. Не больно, но обидно. Обидно, что она видит то, что он прячет. Обидно, что она называет это вслух.  Матвей не показывает ничего. Только кулаки сжимаются с новой силой, а ногти впиваются в ладони, оставляя белые отметины. Дышит ровно. Лицо спокойное. Никто не должен знать, что внутри всё кипит. — Классно получилось, — шепчет подошедшая Женя. Она снова ловит его за запястье, мягко, но настойчиво заставляя разжать кулаки и тянет за собой. Матвей почти грубо высвобождается, не глядя на неё, и шагает к стулу. Садится на своё место, упираясь взглядом в спину впереди сидящего одногруппника. Матвей не смотрит в сторону Глеба. Не может. Если их взгляды встретятся, он увидит то же самое, что и сказала Мастер. Правду. Снова увидит свою маску — ту самую, которую Глеб уже однажды назвал.

***

— Мина барыбер, — возмущенно тянет Расим, размахивая руками. — Все равно это старшаки тупо понты. Массовка, блять, кутак сегим! Думают, раз на третьем курсе, так им в ноги кланяться должны? Марьям моя — не в счет! А этот Глеб пусть хоть обдрочится на свою кальку. Не, ну вы слышали, че он затирал после пары! — возмущается он. — «У большинства из вас этюды, как калька. Вы боитесь ошибиться, поэтому играете безопасно. Скучно». Слышали? Скучно ему! А сам-то, блять, идеальный весь из себя, сидел в углу, записывал, как на экскурсии в зоопарке. — А мне было интересно, — Женя стягивает резинку, распуская волосы и встряхивая головой. — И он все верно говорит. Нам работать и работать. Глеб серьезный такой. Видно, что вкалывает. А если нас все-таки возьмут? Это же реальный шанс. — Ми-на ба-ры-бер, Жень! Мне по-хуй. И нас все равно не возьмут. Да даже если бы взяли, я бы не пошел, — продолжает Расим, прислоняясь к стене. — Че я там забыл в их интеллектуальном поиске? Матвей молчит. Стоит облокотившись о подоконник в коридоре и смотрит в одну точку. Пальцы все еще дрожат мелкой противной дрожью, которую никак не унять. Он глубже засовывает руки в карман куртки, до боли сжимая кулаки. В правом кармане лежит мятая пачка Винстона. Матвей чувствует ее тыльной стороной ладони, точно спасательный круг. Сейчас бы выйти. Закурить. Чтобы в голове прочистилось. Чтобы не слышать этот голос, который твердит: ты облажался, ты облажался, ты облажался. — Эй, ты чего такой? — Расим резко пихает его кулаком в плечо, вырывая из мыслей. — Выдавил из себя три капли драмы и теперь строишь из себя страдальца? Пошли, покуришь. Саул бул депрессия, привет нормальная жизнь. — Все норм. — Может в столовку? — Женя надевает куртку, глядя на Матвея с этой своей невыносимой, липкой надеждой. — Матвей, я тебе липтон куплю и покушать. Ты не грусти только. — Я не голоден.  — Врёшь. Ты нормально не ешь уже неделю. — Я перекусил. — Чем? Сигаретами? — она складывает руки на груди, а ее тон становится надзирательным. — Я вообще-то волнуюсь. — Жень, отстань от меня! — повышает голос Матвей. Слова вылетают резче, чем он хотел. Она отшатывается, а руки бессильно опускаются. Искренняя забота в глазах мгновенно тускнеет, сменяясь острой, как заноза, обидой. А Расим стоит и ржет, даже не пытаясь это скрыть. Бесит все. Расим со своим вечно «похуй», которому все равно, лишь бы было весело. Женя со своей этой заботой. Она лезет, лезет, лезет, как будто он не человек, а больной, которого надо спасать. Матвей устал. Очень-очень устал. Он рывком подхватывает рюкзак с подоконника, закидывает на плечо. Не смотрит на Расима, не смотрит на Женю. Смотрит в пол. — Идите без меня. Матвей идёт прямо по коридору. Шаг, второй, третий. Спиной чувствует их взгляды. Слышит, как Женя за спиной вздыхает протяжно, с надрывом. Слышит, как Расим что-то вкидывает в своём репертуаре, пытаясь разрядить обстановку, но слов уже не разобрать. Да и не хочется. Коридор оказывается полон людей. Он как-то не замечал этого раньше. Первокурсники толпятся у расписания, одни стоят посреди прохода, уткнувшись в телефон, другие громко смеются, перекрывая весь коридор. Матвей лавирует между ними, почти не глядя. Ему всё равно, кого толкнуть, кто что подумает. Он просто хочет выйти на улицу. На свежий воздух. Чтобы этот день наконец-то закончился. — Матвей. Кто-то окликает его. И голос этого «кто-то» он узнает сразу, даже не оборачиваясь. Внутри все моментально сжимается, как перед прыжком в холодную воду. Осталось всего лишь прыгнуть. Сделать этот долбаный прыжок и все закончится. Он оборачивается. Глеб стоит у окна, прислонившись спиной к стене. В руке тот самый блокнот, в который он записывал что-то очень важное на их паре, а из кармана рубашки торчит ручка. Выглядит так, будто только что сошел с рекламы дорого парфюма. И эта его безупречность бесит еще больше.  Матвей делает пару шагов навстречу, но останавливается на дистанции вытянутой руки. Кулаки в карманах сжаты так, что костяшки ноют. — Чего тебе? — бросает он, не скрывая раздражения. Глеб не обижается. Он вообще, кажется, лишен этой человеческой функции — обижаться на чужую грубость. Просто смотрит. Прямо. Спокойно. Матвей держит этот взгляд из последних сил, хотя под кожей все вибрирует от напряжения. — Я хотел сказать, что ты в списке. — Массовка? — Да. Трое человек. Ты — один из них. Матвей усмехается. Горько, почти с надрывом. Вышло криво. Он почувствовал, как дернулась щека. — Ты серьезно? После этого ущербного этюда? — А что не так с этюдом? — Глеб чуть наклоняет голову.  — Ты же сам все видел. Я там стоял, как придурок, пока Женя все вывозила. Я даже сказать ничего нормального не смог. — Я видел, — он приподнимает бровь. И только в этом одном блядском жесте столько спокойной уверенности, что Матвея передергивает. — И именно там ты был по-настоящему живым. По-настоящему. Живым. Матвею хочется вмазать ему эти блокнотом по лицу, разбить это спокойствие, чтоб Глеб хоть как-то показал, что он тоже живой человек, а не прекрасное изваяние. Чтобы он перестал копаться в его нутро и называть его слабостью «жизнью». Но слова застревают где-то в глотке. Остается только злость, которая бьется под ребрами. — И что, я теперь должен радостно бежать на твои репетиции? — Матвей делает голос максимально холодным и ровным. — Ты ничего не должен, Матвей. Я просто предлагаю. Придешь — поработаем, не придешь — я пойму. Выбор за тобой. Он достает ручку из кармана и что-то размашисто пишет в своем блокноте. Резкий, сухой треск заставляет Матвея внутреннее вздрогнуть. Глеб протягивает ему бумагу. «Приключение» Среда, четверг 20:00, малый зал Матвей смотрит на лист бумаги, но принципиально не берет. Глеб не настаивает, просто держит бумагу на весу. Это спокойное ненавязчивое ожидание, кажется Матвею пыткой: хуже, чем если бы он впихнул лист силой. — И да, — добавляет Глеб, — наброски для этюдов скину вечером. Я же обещал. — С чего вдруг? — С того, что тебе нужны сцены, где ты сможешь быть собой. А не те, где ты просто старательно имитируешь жизнь на сцене.  Глеб делает шаг вперед, бесцеремонно вторгаясь в его личное пространство. Коротким уверенным жестом засовывает бумагу в карман куртки Матвея — прямо к мятой пачке Винстона. Он даже отшатнуться не успевает, как Глеб молча разворачивается и уходит в сторону лестницы, не оглядываясь. И все-таки впихнул. Матвей остается стоять посреди коридора. В кармане — лист бумаги, он чувствует его краешек пальцами. Злость внутри медленно оседает, как пыль после взрыва, оставляя после себя странное, почти пугающее чувство. Будто впервые за долгое время его не пытались починить. К нему не лезли с этой удушающей заботой, не смотрели с этой дурацкой улыбкой на лице, не бежали покупать этот дерьмовый липтон. Ему просто дали инструмент и оставили право выбора.  И это подкупало сильнее любой доброты.