Перемены

Сокджин сидел на кожаном диване в гримёрке. Он схватился за голову руками, опершись локтями в колени, и уставился в пол. Из зала доносился визг фанатов — это харизматичный и невероятно красивый Чонгук был на сцене. Запах лака просачивался всё глубже в нос, оседая на слизистую и горло, так что хотелось как следует откашляться. Стук в дверь не вырвал его из оцепенения. Белая картонная дверь открылась, и в комнату зашёл Юнги. Этот парень уже не раз за эту неделю заставал Джина в таком состоянии. — Может, тебе к психологу?.. — аккуратно, вполголоса спросил Юнги. Он всегда был парнем деликатным, не лез со своими принципами и советами, если его не просили. — Ты просто… Можешь ведь и себе навредить, не дай бог… Джин молчал, потому что мысли снова начали глубже впиваться под корку мозга. Он вспомнил, о чём думал: о семье, желании ощутить тепло, будто ты под материнским крылом. — Я устал… — хрипло прошептал он. — Если бы я только мог вернуть время назад… Забросил бы всё ещё в восемнадцатом году… или даже раньше… Юнги вздохнул — обстановка начала накаляться: — Джин, о такой жизни… Скажем, узнаваемой, многие только мечтают. У тебя всё налади… Он не договорил, как внезапно и твёрдо ему ответили: — О какой, блять, жизни?!… Я не фарфоровая кукла! Я хочу жить по-человечески! Я хочу выходить на улицу и не бояться, что меня кто-то будет преследовать! Я хочу… отдохнуть… Не видеть себя на плакатах, вывесках, не петь песни с идиотским текстом и не корчить «милое» лицо. Это не ванильная жизнь популярного артиста, как ты не можешь понять! — это самый настоящий ад… проклятие… А откуда им это знать?.. «Привыкаешь к такому графику» — да нихуя!.. Сокджин уже срывался на отчаянный крик. В группе, видимо, все «привыкли», кроме него. Он всегда был тем, кто держал всё в себе, прикрываясь фирменной улыбкой и уверенно держал титул «мирового красавчика». Но сейчас маска треснула, и из-под нее показалась годами копившаяся усталость, вечная конкуренция и апатия. — Думаешь, я благодарен?.. — Джин поднял голову, и его глаза блестели от накопившихся слез, но взгляд был пуст — Я не могу сделать шаг, чтобы меня не сфотографировали. Я не могу поесть в ресторане, чтобы это не стало новостью. Я не могу просто… просто побыть собой, понимаешь? Я хочу жить, Юнги, как простой человек, который может высказаться, чтобы его не осудили. Он встал с дивана, но стены словно давили и притягивали его магнитом к полу. — Они там, в зале, визжат от счастья. А я смотрю на себя со стороны и не понимаю: Кого они там любят? Меня? Или ту картинку, которую я оттачиваю, как "Отче наш"? Эту искусственную доброту и милоту?.. Его голос дрогнул, он остановился напротив зеркала, взглянул на себя и будто попытался представить свою вторую жизнь. Он провел рукой по лицу, сжимая пальцами переносицу. — Я скучаю по тому времени, когда я мог выйти в магазин в растянутой футболке и с немытой головой. Когда я мог нахамить в ответ, не боясь, что это попадет в сеть и уничтожит репутацию. Я хочу, чтобы мои ошибки оставались моими, а не выходили на показ общественности. — Сокджин… — тихо начал Юнги, делая шаг вперед. — Нет, не надо. — в его голосе не было злобы на Юнги, только бесконечная усталость. — Ты спросил про психолога… А что я ему скажу? «Здравствуйте, меня все любят слишком сильно, я много зарабатываю, но мне плохо»? Он посмотрит на меня как на сумасшедшего и скажет: "Вали придурок, купайся в деньгах и радуйся жизни!" — Он усмехнулся — Мне самому было бы смешно на его месте. А ведь популярность, как наркотик – сначала весело-задорно пребываешь в какой-то эйфории, а потом она стирает напрочь существование твоего личного пространства, потом твоего времени, потом твоих отношений, а сейчас мне кажется, она уже добирается до сердца — он указал пальцем на грудь — и вот-вот порвет его на куски. И вскоре, в каждом проданном альбоме в целлофановой пленке будет лежать этот кусок с надписью "Для самых лучших АРМИ" и фиолетовое сердце, разумеется. Он снова опустился на диван, но теперь не сгорбился, а откинулся на спинку, закрыв глаза. Руки безвольно лежали по бокам. — Знаешь, чего я хочу больше всего на свете?— спросил он уже шепотом, не открывая глаз. — Чтобы однажды я проснулся, и меня никто не ждал: ни интервью, ни съемки, ни фан-встречи, ни камеры у дома. И чтобы в тишине я не слышал этот вечный гул голосов, которые кричат мое имя, а только биение своего сердца... — он остановился, обдумывая, что сказать дальше — и, может, кого-то ещё... сильно мною любимого... Я, честно, давно уже не влюблялся. Юнги подошел и сел рядом. Джин медленно открыл глаза. В них чувствовалась безнадежность. — Знаешь, самое страшное… Я уже не уверен, что смогу когда-нибудь выбраться из этого, ведь в меня вложено огромное состояние. А я просто хочу побыть человеком, понимаешь... Юнги?.. пока еще не забыл, как это. В гримерке повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь далекими отголосками концерта. Там, за стеной, продолжалась жизнь, которую Сокджин не чувствовал своей. Но внезапно он, вскочив с дивана, схватил куртку и направился к двери. — Джин, ты куда? У нас же ещё ... — Скажи, что я ушёл. Плохо стало, я не знаю, придумай что-то! На худой конец, скажи, что я умер! — Джин, но!..

Дверь захлопнулась.

Он быстро перепрыгивал ступеньки, одевал маску и черную кепку на лицо, накидывая дополнительно капюшон куртки. Молясь, чтобы его не узнали, он выскочил через черный выход и под гул из концертного зала направился куда глаза глядят. Пройдя так минут тридцать, он дошел до спального района. Здесь было тихо. Пусто. Просто идеально. На остановке стоял автобус. Двери были открыты, салон горел тусклым желтым светом, а внутри ни души. Даже водитель куда-то делся, что нормально для поздних рейсов. Джин поднялся по ступеням, провел рукой по холодному железному поручню и опустился на сиденье у окна. Запах чистки, дешевого освежителя и дорожной пыли. Никто не узнает. Никто не будет пялиться. Никто не достанет телефон, чтобы снять его уставшее лицо. Через пять минут вернулся водитель, наверно, отходил покурить. Он бросил короткий взгляд в салон, кивнул и автобус тронулся. Джин смотрел в окно. Дома, фонари, перекрестки. Сначала знакомые районы, потом те, в которых он, признаться, никогда и не был. В какой-то момент он перестал следить за временем, просто позволяя отдать себя моменту. Впервые за долгое время он был никем. Автобус дал по тормозам на конечной. Водитель обернулся: — Конечная, молодой человек. Джин молча кивнул, вышел и остался стоять на тихой улице, оглядываясь по сторонам. Здесь было темно и совсем не похоже на центр Сеула. Низкие дома, редкие фонари, ветер гоняет по асфальту листья — тишь да гладь… Он сунул руки в карманы и пошел вперед, не зная куда, не зная зачем. Он вдыхал чистый воздух так глубоко, как мог. Район казался странным. Не то промышленная окраина, не то старый жилой массив, где селятся приезжие. Вывески на магазинах пестрели непривычными буквами, которых он не мог прочитать. Джин остановился. Кириллица. Он узнал несколько букв из-за того, что когда-то давно, пытался выучить для съемок. “Русский магазин. Всегда знал, что в Сеуле они есть, но никогда в них не был. Вот нелепица, годами живу, а этот район первый раз вижу.” — подумал Сокджин. Стеклянная дверь была приоткрыта, изнутри тянуло теплом и запахом пряного домашнего хлеба. Вдруг Джин вспомнил, как летал в Россию на концерт. Тогда ему очень запомнилась русская выпечка, которая была не “резиновая”, как пекли многие пекари в Корее и в США. Внутри горел мягкий свет. На витрине виднелись банки, батоны в целлофане, разноцветные коробки. Он сам не понял, что заставило его толкнуть дверь. Колокольчик над дверью звякнул негромко. За кассой никого не было. Внутри было тесно, но уютно. Полки ломились от товаров: консервы, конфеты в ярких фантиках, на которых красовались медведи. Он так и стоял напротив одной из полок, уставленной разными алкогольными напитками. — Спасибо и на том, что хоть на английском написали… — проворчал себе под нос Джин. Вдруг у него за спиной раздался негромкий женский голос: — Извините… Джин вздрогнул, но не обернулся. Сердце пропустило удар: «Блять! Неужели узнали!? Даже тут найдут...» Пока он думал, девушка за спиной повторила: — Извините, мужчина, не могли бы вы отойти… Он распахнул глаза и резко обернулся. Прямо за его спиной стояла хрупкая девушка лет двадцати пяти — на голову ниже его, явно не кореянка. Большие чёрные глаза, маленький вздёрнутый нос, каштановые волнистые волосы, заплетённые в косу. Кожа была светлой, но на щеках играл нежный розовый румянец. В руках она держала коробку средних размеров, где было около восьми бутылок. Легко улыбнувшись, она кивнула в сторону прилавка и сказала: — Я их сейчас поставлю, и вы можете продолжать выбирать. Джин оторопел, послушно освобождая проход. Он был в шоке. Во-первых, его не узнали — а ведь фанаты порой вычисляли его по одной лишь правой пятке. А во-вторых, его поразила ангельская красота и искренняя, какая-то естественная нежность этой девушки. «Неужели правда не узнала?.. Или узнала, но осталась равнодушной? А может, я уже умер и это рай?» — мысли сменяли одна другую, пока она расставляла товар на нижнем ряду. Закончив, девушка выпрямилась и спокойно направилась к кассе. Джин был покорён. Сердце бешено колотилось где-то, а взгляд всё ещё застыл на том месте, где она только что стояла. Он схватил первую попавшуюся бутылку с витрины и направился к кассе. Девушка уже сидела там, увлечённо смотря что-то в телефоне. Заметив его, она поднялась и с той же мягкостью в голосе спросила на чистом корейском: — Не хотите взять что-нибудь ещё? — она плавно повела рукой в сторону стойки. Скованный уже такой забытой робостью, Джин торопливо схватил какую-то жвачку и положил рядом с бутылкой коньяка. Девушка спокойно просканировала товар и назвала сумму: — Восемнадцать тысяч вон. Оплата картой? Он кивнул, но это скорее было похоже на судорогу, и приложил карту к терминалу. Аппарат пиликнул, выдав чек. — Оплата прошла, спасибо большое за покупку. Будем рады видеть вас снова, — всё с той же улыбкой произнесла девушка. Когда Джин вышел на улицу, он ощутил, как дрожат ноги, а грудь уже разрывает жар. Последний раз нечто подобное он испытывал в школе, когда дарил валентинку однокласснице на четырнадцатое февраля. К слову, тогда она его отшила. Он перевел взгляд на мятную жвачку, которую он терпеть не мог. «Я что, с ума сошёл?.. Может, и правда крыша едет…» — мысленно врал себе Джин, закидывая мятные полоски в рот, но в глубине души точно знал: в этот магазин он вернётся снова. — "Может, пора что-то менять?.."