Исцеляется Даже Сердце

***

— Всем приятного аппетита, — произнесла Пеппер, вплывая в столовую той своей особенной, летящей походкой, которая всегда означала, что у неё на уме нечто важное. Голос её прозвучал мягко, но в нём слышалась та спокойная сталь, что неизменно заставляла всех сидящих за столом оторваться от тарелок и обратить на неё внимание. — Ты ужинать будешь? — первым делом поинтересовался Тони, даже не поднимая головы. Судя по его тону, он вообще не вспоминал о дочери, которой, разумеется, за столом не было. Впрочем, Пеппер и не ожидала иного. — Да, да, непременно, — она подошла к нему со спины и остановилась, положив руки на спинку его стула — жест одновременно собственнический и поддерживающий. — Но сначала я хочу предупредить всех. Думаю, Тони ещё никому не сказал, — при этих словах она выразительно посмотрела на затылок Старка, — но с сегодняшнего дня вместе с нами будет жить Ванесса. Дочь Тони. Эффект от этих слов был сравним с беззвучным взрывом. Рты у всех присутствующих, у всех до единого приоткрылись от изумления. Взгляды в один миг скрестились на Старке, и в этих взглядах читался целый калейдоскоп эмоций: недоверие, ошеломление, жгучее любопытство. Вопросы повисли в воздухе густым, почти осязаемым облаком, но никто не решался заговорить первым. Молчание, впрочем, продлилось недолго — Пеппер умела управлять паузами не хуже, чем советом директоров. — Пару недель назад мама Ванессы погибла в авиакатастрофе, — продолжила она, и голос её стал чуть тише, словно отдавая дань уважения этой трагедии. — А после мы узнали, что Ванесса — дочь Тони. И теперь она живёт с нами. — А где она сейчас? — голос Стива Роджерса прозвучал мягко, но в нём слышалось неподдельное участие. Как и все, он уже хотел увидеть эту таинственную Несси, чьё имя только что ворвалось в их размеренную жизнь, точно порыв сквозняка, распахнувший незакрытую дверь. Но девушки за столом не было, и это рождало новые вопросы. — Ванесса спит, — пояснила Пеппер, и на её губах мелькнула тень улыбки — усталой, но тёплой. — Её комната чуть дальше твоей, Стив, по тому же коридору. Рядом висит табличка, так что вы не пройдёте мимо. — Она обвела взглядом всех сидящих, убеждаясь, что её слушают внимательно. — В ту авиакатастрофу она попала вместе с мамой. Из больницы её выписали всего пару дней назад, и она ещё не совсем здорова. У неё были сломаны три ребра и сломана лодыжка. Так что если вдруг увидите, как она пытается нести что-то тяжёлое... — она сделала выразительную паузу, — пожалуйста, лучше помогите ей. В ответ — синхронный, молчаливый кивок сразу нескольких голов. Капитан Америка, Чёрная Вдова, Сокол — все они, каждый по-своему, дали безмолвное согласие. После ещё нескольких уточняющих вопросов — когда именно это случилось, какой прогноз по восстановлению, — разговор постепенно сошёл на нет, и все вернулись к еде. Ужин потёк своим чередом, почти как обычно. Почти.

***

За те полчаса, что длился этот странный, наполненный недосказанностью ужин, каждый из Мстителей — кто больше, кто меньше — успел составить в голове примерный портрет новоприбывшей. Девушку звали Ванесса Блэр. Шестнадцать лет, родилась второго февраля 1997 года — Водолей, значит, подумала про себя Наташа, которая всегда обращала внимание на такие мелочи. Занимается борьбой и современными танцами — сочетание, которое заставило Сэма Уилсона чуть удивлённо приподнять бровь. Учится, как ни странно, очень хорошо, но при этом в школе слывёт той ещё разбойницей — информацию об этом Пеппер преподнесла с деликатной полуулыбкой, как о чём-то, что скорее забавляет, чем огорчает. Кроме того, Ванесса — частая гостья центральной больницы Нью-Йорка, и это многое объясняло в её биографии. Ах да, и ещё одно, о чём Поттс упомянула почти вскользь, но отчего у Тони вдруг сделалось странное, непонятное ему самому выражение лица: у девушки повреждена нога и ещё не снято множество швов. До конца ужина новых вопросов почти не задавали. Разговоры постепенно вернулись в привычное русло — миссии, угрозы, разведданные, — и только краем сознания каждый из сидящих за этим столом нет-нет да и возвращался мыслями к той, что спала сейчас этажом выше. Невидимая, неизвестная, но отныне — часть их мира.

***

Проснулась я в полной, кромешной темноте. Это было похоже на падение в чёрную воду — ни проблеска, ни ориентира, ни единой зацепки, чтобы понять, где заканчивается сон и начинается явь. Голова раскалывалась с такой неумолимой, пульсирующей яростью, будто вчера я и впрямь смешала весь алкоголь этого города в одном стакане и выпила залпом. Секунда, другая, третья — я просто лежала, пытаясь вспомнить, где я, кто я и почему мир вокруг такой непроглядно чёрный. — Доброе утро, мисс Блэр. Голос возник из ниоткуда — спокойный, бесплотный, сотканный из электричества и алгоритмов. От неожиданности я вздрогнула, но уже в следующее мгновение память — услужливая или, наоборот, безжалостная — с готовностью подбросила все события вчерашнего дня. Да и не только вчерашнего. — Открыть шторы? — осведомился Джарвис. — Было бы неплохо, — пробормотала я, ещё не совсем понимая, на что соглашаюсь. И тут же комната взорвалась светом. Ослепительным, хлынувшим в панорамное окно сплошным потоком расплавленного золота. Солнце этим утром светило с какой-то беспощадной, почти личной неприязнью. Я зажмурилась, инстинктивно прикрывая лицо ладонью. — Сколько времени? — голос всё ещё звучал хрипло, будто с перепоя. — Десять часов и две минуты утра. Температура воздуха за окном — двадцать три градуса по Цельсию. Кроме того, вас ожидают в столовой через двадцать восемь минут. Я наконец разлепила глаза и предприняла первую, ещё робкую попытку осмотреться. Теперь, при свете дня, комната раскрывалась передо мной во всех деталях, и я могла изучить её по-настоящему. Спала я на кровати, что стояла прямо напротив двери. Постельное бельё — бордо, как в дорогих отелях. Справа, если смотреть на дверь, темнела громада внушительного, явно сделанного на заказ шкафа. Ещё правее — то самое огромное, во всю стену, окно, а рядом с ним — стеклянная дверь, которая, судя по всему, вела на балкон. Справа от кровати притаился небольшой прикроватный ящичек, а на стене висели несколько полок — пока пустых, ждущих своего часа. Слева — зеркальная композиция: такой же ящичек, такие же полки. Но главное ждало меня слева от двери: массивный, явно дорогой стол с отличным локальным освещением — настоящий рай для того, кто любит работать руками и головой одновременно. И стул к нему прилагался — удобный, с высокой спинкой, словно специально созданный для долгих ночных бдений. Левее стола — небольшой стеллаж и ещё несколько полок, пока что сиротливо пустовавших. Несмотря на всё это изобилие мебели, комната оставалась просторной, светлой, даже пугающе просторной — я к такому не привыкла. В нашей с мамой квартире стены всегда дышали уютом, сжимались вокруг тебя, как тёплые объятия. Здесь же всё было слишком... большим. Слишком новым. Слишком чужим. «Тут определённо нужно перекрасить стены», — лениво подумала я, скользя взглядом по безупречной, стерильной белизне. — Замечательно, — произнесла я вслух, вложив в это слово весь сарказм, на который только была способна, и снова завалилась на спину. И тут же пожалела об этом — рёбра отозвались новым толчком боли, острым и злым, как окрик. — Ох, чёрт... — Мне позвать мисс Поттс? Или, может быть, врача? — голос Джарвиса оставался безупречно вежливым, но мне вдруг почудилось в нём нечто похожее на заботу. Или это просто игра воображения. — Не нужно, — отрезала я. И осталась лежать, глядя в потолок.

***

Прошло ещё минут двадцать. Может, чуть больше — я не засекала, и время в этой новой, стерильной вселенной текло по каким-то своим, непонятным мне законам. А потом в дверь забарабанили. Громко. Настойчиво. Так, словно тот, кто стоял по ту сторону, имел на это полное, неоспоримое право. Вот только этого мне не хватало этим сраным утром. Я на мгновение прикрыла глаза, и в мыслях — не всерьёз, конечно, но с чувством глубокого удовлетворения — убила того, кто стоял под дверью. Жаль только, что на реальное убийство не было сил. Ни на убийство, ни на что другое. — Входите, — бросила я, потому что какой был смысл говорить «нет»? Сказать, что я сплю? Промолчать? Да кто бы ни стоял там, он всё равно вошёл бы. Этот дом не мой. Эта база не моя. И дверь, в которую стучали, тоже мне не принадлежала. Вошла Пеппер. И почему я не удивлена? — Джарвис сказал, что ты встала, и я решила зайти — узнать, как ты, — произнесла она, переступая порог. На мгновение — всего лишь на одно, почти неуловимое мгновение — она замерла, словно споткнувшись взглядом обо что-то, чего не ожидала увидеть. Но тут же отмерла, взяла себя в руки и вошла в спальню. — Жить буду, — коротко ответила я и с невероятным трудом заставила себя сесть. Каждое движение отдавалось в рёбрах тупой, ноющей болью, и я не знала, заметила ли Поттс мою гримасу. Если и заметила, то ничем не выдала — лицо её осталось всё таким же спокойным, собранным, разве что в глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. Она подошла и села рядом со мной на край кровати. — Если тебе действительно больно — или даже просто неприятно, — ты всегда можешь сказать мне об этом, Нес, — заговорила она, и в голосе её прозвучала такая искренность, такое неподдельное тепло, что я на мгновение опешила. — Я помогу тебе. Ну, или в крайнем случае мы обратимся в больницу. Она поняла. Конечно, поняла. И говорила она без тени фальши, без той дежурной вежливости, которой обычно потчуют незнакомых людей. Я заметила это. И ещё заметила, как в её руках покачивается целая охапка лекарств — коробочки, пачки, блистеры, каким-то чудом не рассыпавшиеся по дороге. — Это всё мне? — с выражением глубочайшей, почти театральной скорби поинтересовалась я, надеясь, что Поттс оценит шутку и, может быть, уберёт хотя бы половину этого добра куда подальше. Но она не оценила. Впрочем, я и не обладала для этого подходящими глазками — спасибо «любимому» папочке за наследственность. — Да, я сегодня была в аптеке и купила всё, что прописал врач, — она деловито, одну за другой, стала выставлять упаковки на мой пока ещё пустой стол. — Я сейчас объясню, что и когда пить. На столе, подобно маленьким аптечным армиям, стали возникать кучки лекарств. — Вот эти два, — Пеппер указала на первую группу, — перед едой. Вот это, — она коснулась одинокой пачки, стоявшей чуть поодаль, — во время еды. И то, и другое — два раза в день, утром и вечером. Дальше... — её ладонь переместилась к к последней упаковке, — это после еды, один раз в день. Запомнила? Если вдруг что-то понадобится — всегда обращайся. Она улыбнулась, уже готовая помочь, готовая объяснять заново, если потребуется. И снова — та же искренность, та же неподдельная теплота, которая почему-то трогала куда больше, чем любые слова. — Хорошо, — выдохнула я. Пеппер, похоже, решила, что мне нужно время побыть одной — привыкнуть, осмыслить, может быть, просто собраться с силами. Сказав, что будет рада видеть меня в столовой, она вышла так же бесшумно, как и появилась, оставив после себя лишь лёгкий шлейф какого-то дорогого, едва уловимого парфюма и гору лекарств на моём столе.

***

Первые десять минут после её ухода я просто сидела, глядя на закрытую дверь. Со стороны это, наверное, выглядело жутковато — девушка с растрёпанными волосами, в мятой футболке, неподвижно, как изваяние, смотрит в одну точку. То ли сумасшедшая, то ли под дозой, то ли и то, и другое вместе. Но на самом деле я просто собиралась с духом. Потому что выпить эти чёртовы таблетки было тем ещё испытанием — меня мутило от одного их вида, а уж заставить себя проглотить их... — Ну наконец-то! — провозгласила я, когда последняя обязательная к приёму натощак таблетка с тихим стуком упала на язык и, запитая водой, отправилась в путешествие по пищеводу. Мгновение триумфа было ярким, но коротким: мой взгляд упёрся в остальные кучки лекарств, и я снова вздохнула. Боже, как же их много! Ну да ладно. Придётся пить. И дай бог, чтобы меня не вырвало, как это обычно бывает. Потому что одно из моих проклятий — неспособность нормально переносить лекарства. Та самая причина моего «похудения», которая, честно говоря, уже начинала смахивать на что-то клиническое. Порой мне казалось, что у меня тихо развивается анорексия, но следить за этим не было ни времени, ни сил. В больнице и то воротило от одного вида таблеток, а уж если бы мне ещё и столько же выдавали — пиши пропало. Сейчас же я, мысленно пожелав себе удачи, схватила трость, две пачки лекарств — те, что нужно было принять вместе с едой и после неё, — и вышла в коридор. И остановилась. Длинный, светлый, безупречный коридор уходил в обе стороны, и я понятия не имела, в какой из них находится столовая. — Помочь? — голос Джарвиса материализовался из тишины, как услужливый джинн. — Было бы неплохо. Мне нужно на кухню. — Вам налево и прямо до лестницы. Я послушно повернула налево и, прихрамывая, побрела в указанном направлении. Но когда впереди показались ступеньки, моя решимость несколько поувяла. Лестница — длинная, широкая, с идеально гладкими ступенями — выглядела как Эверест. Я замерла на верхней ступени, прикидывая, сколько времени у меня уйдёт на этот спуск и упаду ли я где-нибудь посередине. — Тебе помочь? Голос был мужским, незнакомым и, что самое удивительное, — совершенно лишённым того оттенка жалости, который я привыкла ожидать от людей. Я замерла, а потом медленно обернулась. Передо мной стоял высокий, широкоплечий мужчина с открытым, удивительно располагающим лицом и той особенной выправкой, которая выдаёт в человеке военного. Пару секунд я, не стесняясь, его разглядывала. — Я Стив Роджерс, — он протянул мне руку. — Ванесса, — я пожала её, чувствуя крепкое, но бережное рукопожатие. — Ванесса Блэр. А насчёт помощи... можно. Боюсь, без неё я просижу на этой лестнице ещё около часа. Он улыбнулся — открыто, тепло, совсем не так, как улыбается Старк. Затем аккуратно, почти невесомо взял меня под руку, и мы медленно, ступенька за ступенькой, начали спуск. — О тебе вчера вечером немного рассказали, — заметил он где-то на середине пролёта. — И что же рассказали? — я ухватилась за эту тему, как за спасительный якорь. Мне и вправду было интересно, что Мстители теперь знают обо мне. А ещё — что думают. — Да ничего особенного, если честно, — он чуть пожал плечами. — Имя, возраст, — маленькая пауза, и я увидела, как он на мгновение замялся, будто подбирая слова. — О твоих травмах, о школе. Вот, пожалуй, и всё. — Ясненько, — разочарованно протянула я. — А я-то думала, расскажут что-нибудь поинтереснее. — Ну, — он бросил на меня короткий, внимательный взгляд, — расскажи ты. — М-м-м... — я на секунду задумалась, перебирая в голове факты собственной биографии, как перебирают старые, слегка потрёпанные карточки. — Ну, например, я та ещё бунтарка, — я улыбнулась, не удержавшись. — И если бы не моя нога, меня бы здесь сейчас не было. — Предпочла бы сбежать? — в его голосе не было осуждения, только спокойное, почти исследовательское любопытство. — Да. — Здесь не нравится? — Не очень, — честно ответила я, и неожиданно для самой себя добавила: — У меня так раскалывается голова, что я бы предпочла сейчас быть в каком-нибудь баре, а не здесь. — Не думаю, что алкоголь помог бы, — отозвался он с той осторожной, хорошо воспитанной интонацией, которая сразу выдала в нём человека, крайне неодобрительно относящегося к выпивке. Особенно — несовершеннолетних. Я хмыкнула. Ну конечно. Чего ещё он ожидал от дочери Тони Старка? Что я буду самой благовоспитанной девочкой во вселенной? — Я знаю, что помог бы, — заявила я с улыбкой. — И знаю, потому что уже так делала. Я не смотрела на его лицо, но поверьте — угадать его выражение было нетрудно. Шок. Тотальный, глубокий, почти оглушительный шок. Если к такому слову вообще применима превосходная степень. К тому времени мы уже спустились и подошли к большому, сейчас абсолютно пустому столу. Роджерс вежливо — старомодно вежливо, как в фильмах про джентльменов — отодвинул для меня стул. Видимо, уже мой стул. Я опустилась на него с облегчением. — Хорошо, что спустилась, — голос Пеппер раздался откуда-то сбоку, и я повернула голову. Она уже стояла рядом с чашкой кофе в руке. — Что будешь на завтрак? — А что есть? — деловито осведомилась я. — Много чего. Яичницу? — Хлопья или что-то вроде того есть? — мне не хотелось ничего тяжёлого. Ничего, что пришлось бы долго жевать, а потом — с высокой вероятностью — отдавать унитазу. — Конечно, — Пеппер улыбнулась и тут же поставила передо мной тарелку, небольшой кувшинчик с молоком и, собственно, пачку... шоколадных шариков. Не каких-то там здоровых безглютеновых хлопьев, а самых настоящих, сахарных, хрустящих шоколадных шариков. Я уставилась на пачку и невольно улыбнулась в ответ. — Не думала, что у вас такое водится. — Некоторые из нас любят быстро перекусить, — отозвалась Поттс, улыбнувшись. Она села почти напротив меня, поставив свою чашку на стол. — Несси, ты не против учиться в Мидтаунской школе? — вдруг спросила она, словно речь шла о погоде. — Да нет, — я отправила в рот первую ложку шариков, раздумывая над тем, как бы незаметно проглотить и таблетку. — Мне всё равно. И это была чистая правда. Абсолютно, кристально честная, пофигистически чистая. Где учиться? Да хоть на помойке. Возможно, вы спросите: а куда делся Стив? Вот он, кстати, — стоит на кухне и священнодействует. Готовит себе завтрак. Как позже выяснится, у них была домработница, но сегодня — выходной, и Роджерс творил что-то своими ручками. По кухне поплыл аромат — тёплый, уютный, обещающий что-то вкусное. Вот только есть всё равно не особо хотелось. Мне — уж точно. — Осталось четыре дня до начала учёбы, — тем временем продолжала Пеппер, явно прокручивая в голове бесконечный список дел. — Нужно ещё заменить твои документы и вообще записать тебя в школу. — Четыре дня — это много. Я бы даже сказала — дохрена, — с философским спокойствием ответила я, помешивая шарики в молоке. Школа волновала меня в последнюю очередь. Есть вещи и поважнее. Например, как заставить себя не морщиться при каждом вздохе. — Четыре дня — это очень мало. Тебе нужно ещё пройти медицинское обследование, — заметила Поттс. Я замерла с ложкой на полпути ко рту и упёрлась взглядом прямо в её аккуратный пробор — она как раз наклонилась, поправляя что-то на стуле. В этот же момент в столовую бесшумно вошёл Стив с тарелкой и сел так, что почти не попадал в моё поле зрения. — Какое ещё обследование? — мой голос прозвучал резче, чем я рассчитывала. — Я только что из больницы! Со мной всё окей. Какое может быть обследование? Я понимала, что звучит это по-детски, почти капризно, но ничего не могла с собой поделать. Очередная больница, очередные белые стены и запах антисептика, очередные врачи — да я скорее соглашусь снова прыгнуть с крыши, чем добровольно туда поеду. — И всё-таки его придётся пройти, — спокойно возразила Пеппер, поднимая на меня глаза. — Школа требует. — Прям вот так требуют? — скептически переспросила я. Ответом мне был лишь короткий кивок. Пеппер Поттс умела быть непреклонной, не повышая голоса. Но я не сдавалась так просто. — Ладно, — буркнула я. — А что за бумажки? — тут же перевела стрелки я, имея в виду документы. — Твоя фамилия, как ты знаешь, немного изменилась, — она говорила осторожно, словно ступая по минному полю. — Поэтому нужны новые документы в школу. — Тоже требуют? — Они ещё не знают, — спокойно ответила Поттс и деликатно отправила в рот кусочек тоста. Время уже давно перевалило за одиннадцать, так что для неё это был, скорее, поздний завтрак. Или ранний обед. — А можно как-то без бумажек обойтись? — я сама удивилась тому, как по-детски прозвучал этот вопрос. — Хочешь остаться при своей фамилии? — Пеппер подняла глаза, и взгляд её стал сосредоточенным, изучающим. — Хотелось бы. Я поймала этот взгляд — внимательный, чуть прищуренный, — и уже приготовилась к худшему. Сейчас она скажет «нет», мягко, но твёрдо, и понесёт мои документы лично директору, а я останусь сидеть за этим столом, чувствуя, как последняя ниточка, связывающая меня с мамой, обрывается. Но она только кивнула. — Хорошо. Если не хочешь — менять ничего не будем. Я едва не выдохнула от облегчения. Дальше мы ели в тишине. Каждый думал о своём. Пеппер — о бесконечных делах, я — о таблетках и о том, как мало мне нужно, чтобы почувствовать благодарность. А потом Поттс поднялась, сказав, что завтра мы вместе поедем в больницу к семейному доктору Старков, и ушла — исчезла в одном из бесчисленных коридоров Башни, оставив за собой лишь стук каблуков.

***

— Почему ты так против фамилии? — спросил Стив, когда тарелка его опустела. Он встал у кухонных шкафов и, сложив руки на груди, повернулся ко мне. В его взгляде не было осуждения — только то спокойное, участливое внимание, с которым, наверное, слушают старых друзей. И это было, в общем-то, хорошо. — Да зачем мне эта фамилия? — пожала плечами я. — Мне и своей хватает. — Но иногда в жизни всё равно нужно что-то менять. — Я и так поменяла куда больше, чем хотелось бы, — отрезала я с неожиданной для самой себя резкостью. Какой же он... правильный. Весь из себя положительный, прописные истины, мудрые советы. Определённо не мой типаж. На этом разговор и закончился. Я быстро — насколько позволяло моё состояние — доела шарики, выпила ещё таблетку, уже после еды, и, тяжело опираясь на трость, направилась обратно к лестнице. На предложение Стива помочь ответила коротким «нет». Решила: справлюсь сама. И справилась. Медленно, мучительно, но — сама.

***

В комнату я вернулась минут через двадцать после того, как вышла из столовой. Зайдя, рухнула на кровать без сил, закрыла глаза и какое-то время просто лежала, слушая тишину и собственное дыхание. А когда повернулась на левый бок, увидела их. Знакомую картонную коробку и спортивную сумку — они сиротливо стояли у стены, напоминая о том, что я здесь чужая. Вещи, которые нужно разложить. Книги, которые нужно расставить по пустым полкам. Фотографию, которую нужно куда-то поставить. Но за это дело я взялась далеко не сразу — только через полчаса бессмысленного, блаженного лежания на кровати. Какой же это кайф — просто лежать. Ничего не делать. Никуда не идти. Ни с кем не говорить. Не хватало только музыки в наушниках и телефона, который бы не разбился вдребезги при падении с небес на землю. Как бы то ни было, я всё-таки заставила себя подняться с постели и направилась выполнять главное дело — то самое, которое откладывала с самого своего появления в этом доме. Разложить вещи. Это оказалось занятием медитативным и странно успокаивающим. Я вынимала из сумки и коробки предмет за предметом, и каждый из них был маленьким осколком прежней жизни. Вот стопка книг — потрёпанных, зачитанных до дыр, с загнутыми уголками и пометками на полях. Вот инструменты для пайки, бережно завёрнутые в мягкую ткань. Вот та самая фотография, на которую я снова уставилась на несколько долгих секунд, прежде чем поставить её на прикроватный ящичек — так, чтобы видеть сразу, как только откроешь глаза. На всё про всё ушло, наверное, минут двадцать, а может, и все сорок — я не следила, время текло сквозь пальцы, как песок. Закончив с вещами, я взялась за стол. Вернее, за тот аптечный филиал, который устроила на нём Пеппер. Я решительно сгребла все лекарства в охапку и переставила их на соседнюю полку — туда, где они не будут мозолить глаза и напоминать о том, что я всё ещё полуживой пациент, а не нормальный человек. А освободившуюся столешницу принялась захламлять всем тем, что могло понадобиться мне в ближайшее время. Провода, платы, отвёртки, пара микросхем, блокнот с чертежами. И — о боже! — плеер. Как я могла про него забыть? Я схватила его, как хватают руку старого друга после долгой разлуки, и тут же надела наушники. Маленькие, почти незаметные, они удобно устроились в ушах, и мир вокруг исчез — сменился гитарными риффами, ритмичными битами и голосом солиста, который пел о чём-то бесконечно далёком и бесконечно родном. Я и не подозревала, как сильно скучала по музыке. Она заполнила пустоту, которая, оказывается, всё это время зияла где-то глубоко внутри, и на какое-то время я стала почти счастлива. За музыкой я провела, наверное, пару часов. Время снова потеряло смысл. Я пыталась танцевать — осторожно, насколько позволяли рёбра и лодыжка, больше покачиваясь и притопывая здоровой ногой, но даже это было счастьем. Валялась на кровати, глядя в потолок, и подпевала в голос, не заботясь о том, услышит ли кто. Пела — негромко, хрипловато, но с чувством. А потом в дверь снова постучали. Я вздохнула и вытащила наушники. И почему ко мне так часто ходят? Неужели в этой башне нет других дел, кроме как проверять, жива ли я? Но дверь всё же открыла. И, конечно же, на пороге стоял Роджерс. — Что опять? — поинтересовалась я после пары секунд молчания, снова падая на кровать. Взгляд мой был, вероятно, не самым приветливым, но Стива это, похоже, ничуть не смутило. — Ты пойдёшь на обед? — голос его звучал спокойно, почти мягко, но я слишком хорошо знала этот тон. Так говорят, когда вопрос на самом деле не подразумевает отказа. Если не пойду сама — меня просто заставят. И он будет первым в очереди желающих. Но заставить себя поесть я не смогу, а значит... — Я не голодна. Ела вообще-то пару часов назад, — сообщила я, надеясь, что этого аргумента хватит. Но он продолжал на меня смотреть — пристально, изучающе, точно ждал чего-то ещё. — Присяду? — Как хочешь. Он опустился на край кровати — аккуратно, почти невесомо, словно боялся потревожить. Я тоже села, скрестив ноги по-турецки и опершись спиной о подушку. — Ну, что ещё? — в моём голосе прорезалось лёгкое раздражение. Каким бы хорошим он ни был, каким бы правильным, честным и благородным — он мне не очень нравился именно из-за этой своей непрошибаемой правильности. Я слишком дерзкая. Слишком эгоистичная. С такими людьми мне общаться — всё равно что ходить по минному полю. Не дай бог доведу человека до убийства. — Я хочу, чтобы ты спустилась вниз и поела, — просто сказал он, будто это была самая естественная вещь в мире. — А я не хочу, — обычно в такие моменты люди отводят взгляд. Но не я. Я смотрела прямо ему в глаза — упрямо, вызывающе, не моргая. И он отвёл взгляд первым. Его глаза скользнули по моему захламлённому столу, по разбросанным проводам и платам, задержались на чём-то, чего я не могла видеть. — К тому же я не хочу встречаться с «папочкой», — добавила я, вложив в последнее слово всю ту горечь и неприязнь, которую испытывала к человеку, чьё имя теперь значилось в моём тесте ДНК. Роджерс встал. Я же, наоборот, снова откинулась на спину, и в этот момент рёбра отозвались короткой, острой вспышкой. Я тихо зашипела — едва слышно, сквозь зубы, — но он услышал. Резко обернулся и в мгновение ока оказался рядом, готовый то ли подхватить, то ли позвать врача. — Больно? Я увидела в его глазах тот самый испуг — маленький, почти незаметный, но всё же различимый. Взрослый мужчина, суперсолдат, герой войны — а испугался, что мне больно. Это было почти трогательно. — Нормально, — отмахнулась я, устраиваясь поудобнее. Впрочем, скрыть очередную гримасу боли не удалось. — Даже не смотри так, — ответила я на его немой вопрос, который читался в каждой морщинке. — Я вообще не понимаю, чего вы все так печётесь. Мне, вообще-то, не пять лет. — И всё-таки ты ещё ребёнок, — он не стал спорить, но и не отступил. Вместо этого протянул мне руку — широкую, надёжную ладонь, в которую я после краткого колебания вложила свою. Он помог мне подняться, и я, прихрамывая, направилась к столу, словно там меня ждало спасение. — Пойдёшь? — снова спросил он. — Если я спущусь, ты отстанешь? — Если поешь, — в его голосе послышалась тень улыбки. — А если я не хочу? — Уже почти три часа дня, Нес, — он взглянул на меня с той спокойной, неумолимой логикой, на которую способны только военные и бабушки. — Ты точно хочешь есть. Я усмехнулась. — По-твоему, я должна питаться каждые три часа, как младенец? — Ну, не прямо каждые три, — он чуть замялся, подбирая слова, — но обедать ты точно должна. К тому же ты... — он запнулся, и я буквально кожей почувствовала, как трудно ему даются следующие слова, — худая. Очень худая. Последние слова он произнёс с той особенной, почти мучительной деликатностью, с которой говорят о чём-то, что боятся задеть. Да он, похоже, до смерти боялся меня обидеть. — Ой, да ладно! — фыркнула я, хотя где-то в глубине души оценила его такт. — Ты думаешь, ты первый, кто говорит мне, что я худая? Тоже мне, аргумент. У меня всегда так после больниц, — технически это было правдой. Хотя, положа руку на сердце, до такой степени я не худела ещё никогда. Сколько я скинула? Килограммов пятнадцать? Кажется, в последний раз до катастрофы я весила около пятидесяти-пятидесяти пяти, а в день выписки — от силы сорок-сорок пять. — Так что всё окей. — Но я настаиваю, — упрямо повторил Стив. «Вот что он пристал? — пронеслось у меня в голове. — Наверняка Старк послал». Это было первое, что пришло на ум, и, как ни странно, мысль эта не вызвала ни злости, ни обиды. Только усталость. — Ладно, — выдохнула я. — Я знаю выход. Я спущусь. Посмотрю, что там на обед. Если меня не устроит — есть не буду. Если устроит — съем столько, сколько смогу. Даже если это будет пара ложек. Пойдёт? Будь я более здоровой, будь у меня чуть больше сил и чуть меньше боли, я бы просто послала всех куда подальше. Но реальность была такова, что я почти не хожу, у меня на постоянной основе болит грудь и спина, а от еды меня тошнит с пугающей регулярностью. И почему вся эта хрень навалилась именно сейчас? Почему не месяц назад, когда я была в форме и могла врезать любому, кто осмелился бы мне указывать? — Пойдёт, — согласился Стив и направился к выходу, но у двери остановился, явно собираясь меня ждать. Я вздохнула, подхватила плеер с наушниками — маленькие, почти незаметные, они удобно спрятались в кармане — и вышла следом.

***

Когда мы наконец спустились, я сразу почувствовала на себе взгляды. Несколько пар глаз одновременно скрестились на мне, и я снова вздохнула, прикидывая, как бы побыстрее сбежать из этой комнаты. — Дальше сама, — бросила я через плечо и, уже в одиночку, прихрамывая и опираясь на трость, направилась к своему законному месту за столом. А там, на тарелке, меня ждала она. Гречка. Я замерла на мгновение, глядя на рассыпчатые, тёмно-коричневые зёрнышки, и почувствовала, как где-то в груди — там, где не болело, — разливается странное, почти забытое тепло. Буду откровенной: я безумно люблю гречку. С детства. И будет чертовски обидно, если через двадцать минут она смоется в унитаз. Но даже ради того, чтобы просто попробовать её, вспомнить этот вкус — вкус дома, уютных вечеров, маминых рук, — я готова была рискнуть. Я села и устроилась поудобнее. Стол здесь и вправду был огромный — настоящая махина из тёмного дерева, способная вместить, наверное, целую футбольную команду. Так что, несмотря на то, что слева от меня сидела рыжеволосая девушка, которую я отдалённо помнила по новостным сводкам, а справа — совершенно незнакомый мужчина, места было предостаточно. Я бы сказала, что его хватило бы ещё на пару таких, как я. — Чего смотрите? — не выдержала я, поймав очередной взгляд. — Девушку никогда не видели? Сейчас за столом были явно не все — несколько стульев пустовало. И, хвала небесам, среди отсутствующих значился Старк. Как же я была этому рада — словами не передать. — Давайте знакомиться, — взяла инициативу в свои руки Пеппер. — Это Наташа, — она указала на ту самую рыжеволосую девушку, что сидела слева от меня. Она коротко, почти незаметно кивнула. — Стива ты уже знаешь. Дальше — Сэм, — палец Пеппер переместился дальше, перепрыгнув через пару пустых мест. — Джеймс, — теперь она указала на мужчину, сидящего справа от меня. Он поднял голову от тарелки и доброжелательно кивнул. — И Хэппи, — последним был назван мужчина в дальнем конце стола, который приветственно помахал мне рукой с видом человека, искренне радующегося жизни. — Ещё у нас бывают Клинт и Брюс, но они появляются здесь не так часто, — закончила мисс Поттс. — Я Несс, если вдруг кто не знает, — сказала я и, не дожидаясь ответной реакции, засунула в рот первую, долгожданную ложку гречки. Вкус взорвался на языке, как фейерверк. Рассыпчатая, чуть солоноватая, с крошечным кусочком сливочного масла, тающим где-то на нёбе. Где-то глубоко в душе я в этот момент благодарила Роджерса за его дурацкое воспитание. Я покосилась на Стива — он сидел чуть поодаль и улыбался уголками губ, но я уже не замечала ничего, кроме тарелки. — Чем обычно занимаешься? — вдруг услышала я мужской голос и не сразу поняла, что обращаются ко мне. А когда поняла — подняла глаза и встретилась взглядом с тем, кого Пеппер назвала Джеймсом. — Танцую, занимаюсь рукопашкой, — начала перечислять я, не прекращая жевать. — Иногда всякие прикольные вещички делаю. — А что за вещички? — тут же заинтересовался он. — Ну, технику всякую, — я невольно улыбнулась. Ну грех было не похвастаться. — Я уже шестой год подряд участвую в межгородском конкурсе технического творчества. И побеждаю. И в этом году тоже собираюсь — победить, — я сделала выразительную паузу, наслаждаясь эффектом. — Что будешь делать в этом году? — в глазах собеседника зажёгся неподдельный интерес. — Секрет. Вдруг вы кому-нибудь проболтаетесь? — я на секунду улыбнулась, и ложка снова отправилась в рот, но вскоре я всё же сжалилась: — Хотя, если так интересно, можете глянуть мои прошлые работы. Тогда, может, и поймёте масштаб. В прошлом году, к примеру, я делала скейт. Но не простой, а летающий. Ну, то есть, колёсики у него, конечно, были, но и приспособления для полётов — тоже. Настоящий ховерборд, только компактный. Судя по лицам присутствующих, ничего подобного они раньше не видели. И это было приятно. Очень приятно. — Звучит неплохо, — через секунду произнёс Сэм, и я заметила, как в его глазах загорелся огонёк энтузиазма. Похоже, я и впрямь сумела его вдохновить. — В жизни ещё лучше, — усмехнулась я и засунула в рот очередную порцию. Гречка таяла на языке, и я почти физически ощущала, как копятся силы. — И что ты получаешь взамен за свои технологии? — в разговор вступила рыжеволосая. Голос у неё был низкий, с хрипотцой, и говорила она так, словно каждое слово имело двойное дно. — Для начала — пятьдесят тысяч призовых. Потом — кучу предложений от разных компаний о сотрудничестве. Правда, обычно наше «сотрудничество» сводится к тому, что я раз в год появляюсь на какой-нибудь конференции. Но платят мне при этом реальную зарплату. Около ста пятидесяти тысяч в год. А если в будущем решу работать в какой-то конкретной компании — обещают свыше двухсот, а то и трёхсот тысяч. — Неплохо, — усмехнулась Романофф, и в её усмешке мне почудилось нечто похожее на уважение. — Но мне это не надо, — пожала я плечами, отправляя в рот очередную ложку. — У меня целое состояние в банке, и его точно хватит на всю оставшуюся жизнь. — И чем ты планируешь заниматься, когда закончишь школу? — снова заговорил Джеймс. — Жить, — просто ответила я. — Веселиться, пить, петь, танцевать, тратить деньги — в общем, наслаждаться. Как говорится, мне не сложно. — То, о чём я мечтал в двадцать лет, — хмыкнул Сэм и, чуть подавшись вперёд, спросил: — А какие у тебя успехи в рукопашном бое? — Нормальные, — медленно, словно взвешивая слова, ответила я. — Но я нигде не участвую. Мне это не очень интересно. — А меня, например, сможешь победить? — в его голосе послышался откровенный вызов. Я оторвалась от тарелки и внимательно на него посмотрела. Обычный с виду мужчина, ничего особенного. Но раз он сидит за этим столом вместе с суперсолдатами и шпионками, значит, точно владеет каким-то стилем боя. — Смотря какие у тебя навыки, — уклончиво ответила я. — Я служил в военно-воздушных силах, — гордо заявил он, видимо, полагая, что это даст мне исчерпывающую информацию. — Значит, у тебя очень хорошо развиты мышцы рук и ног. Пятьдесят на пятьдесят, — прикинула я, слегка подумав. — Проверить можно будет через неделю. Я к тому времени уже восстановлюсь, — я улыбнулась серьёзной, предвкушающей улыбкой и мысленно уже начала просчитывать первые связки атак. — Не стоит! — разумеется, тут же вмешалась Поттс, и голос её прозвучал с той непреклонной ноткой, которая не терпела возражений. — К тому же восстановиться за неделю будет очень сложно. Практически невозможно. — Я знаю, что восстановлюсь, — я подняла на неё глаза, и в моём взгляде читался откровенный вызов. — Не в первый раз. — И всё-таки не стоит, — не отступала она. — Как бы ни было грустно это признавать, но контролировать меня у вас не получится, — я снова улыбнулась — на этот раз почти беззаботно, — и поднялась из-за стола. Последняя ложка гречки благополучно исчезла у меня во рту. Я отнесла тарелку к раковине, оставила её там — загружать посудомойку пока не рисковала, — и, бросив через плечо «Я в комнате, если что», направилась к лестнице. Уйти мне дали спокойно. Слава богу. До комнаты я добралась быстро — насколько это вообще было возможно с моей хромотой и тростью, — и, едва переступив порог, рухнула на кровать. Усталость навалилась, как мягкое, тяжёлое одеяло, и я провалилась в сон прежде, чем голова коснулась подушки.

***

Проснулась я в пять часов утра — от боли. От ужасной, невыносимой, ослепляющей боли в груди. В какой-то момент мне даже показалось, что я сейчас просто умру. Вот так. Прямо здесь. На своей новой кровати, в чужой комнате, в здании человека, который даже не хотел меня видеть. Пошевелиться не было никакой возможности — ни малейшей, от слова «совсем». Мне даже дышать-то было тяжело, каждый вдох давался с таким трудом, будто на груди лежала бетонная плита, так что о движениях не могло быть и речи. — Ох, чёрт... — только и смогла выдохнуть я. И всё же каким-то чудом, преодолевая боль, я умудрилась перевернуться. Скрючилась, согнувшись до предела, и тут же зашипела от нового, ещё более острого приступа. Перед глазами заплясали тёмные пятна. — Мне разбудить мисс Поттс, мисс Старк? — голос Джарвиса раздался словно издалека, сквозь пелену боли. И — странное дело — в этом электронном голосе мне почудилось нечто, похожее на волнение. Или у меня просто разыгралось воображение. — Нет, — это было скорее шипение, чем нормальная человеческая речь. Говорить было ужасно тяжело и больно. В какой-то момент мне даже самой захотелось в больницу — от одной этой мысли я поняла, что дело и впрямь плохо. Когда боль немного отступила — не ушла, нет, просто отползла на шаг, словно хищник, готовый к новой атаке, — я наконец смогла дотянуться до телефона. Трясущимися пальцами набрала знакомый номер. — Да, Несси, — голос Майкла прозвучал в трубке почти мгновенно. Судя по его интонации, я вырвала его из глубокого сна. Но в тот момент меня это волновало меньше всего на свете. — Мне плохо, Майкл, — прошептала я. — Очень плохо. Мне кажется, я сейчас вообще сознание потеряю. Последние слова я почти беззвучно выдохнула прямо в микрофон, надеясь, что он их расслышит. — Что случилось? — голос врача мгновенно стал сосредоточенным. — Ты уже у родственников? Они тебя бьют? Что произошло, Несси? От этого града вопросов голова разболелась с новой силой. — Нет, нет... — я поморщилась. — Рёбра болят. Сильно. Прям вот колит ужасно, в грудной клетке. Как будто ножом. Что делать? Чёрт... — Ты где? — тут же отреагировал он. — Я могу тебя забрать. Или хотя бы проверить. — Я у отца, — выдохнула я. — Проверить меня не получится, Майкл. Мне просто нужен совет. Прямо здесь и сейчас. — Обезбол есть? — Нет. — Тебе в больнице наверняка целый арсенал выписали. Уж что-то из этого точно должно быть обезболивающим. Сможешь сказать мне названия всех лекарств? Всех, что у тебя есть. — Постараюсь. Прошло, наверное, минут пять, а может, и все десять, прежде чем я снова смогла что-то сказать Майклу. Лекарства, как назло, валялись на дальней полке — той самой, куда я сама же их с утра и зашвырнула, — и мне пришлось здорово постараться, чтобы дотянуться до них. Каждое движение отзывалось болью, но я стиснула зубы и продолжала тянуться, пока наконец не схватила вожделенные упаковки. — Так... Тут есть, — и я принялась зачитывать весь список — длинный перечень из латыни, химических формул и неудобоваримых названий. Где-то на третьей-четвёртой пачке Майкл вдруг перебил меня: — Это! Тебе нужно именно это! Выпей половину таблетки сейчас. Если через полчаса не поможет — примешь вторую. Запомнила? — Да, — я уже разламывала таблетку дрожащими пальцами. Проглотила. — Спасибо, Майкл, — выдохнула я и, обессиленная, рухнула обратно. И — странное дело — мне показалось, что боль начала уходить почти сразу. Конечно, никакое лекарство не действует так быстро. Но иллюзия облегчения сейчас была спасением. — Извини, что так рано позвонила. — Да брось, — в его голосе снова появилась та самая тёплая улыбка. — Ты же знаешь, я всегда рад тебе помочь. Могу предположить ты забыла вчера выпить лекарства на ночь. Вот тебе и плохо утром. Советую больше не забывать, — улыбнулся он. — Ладно лучше расскажи, как так получилось, что ты теперь с отцом живёшь? — Не знаю, — честно призналась я. — До последнего думала, что он отправит меня в интернат. А вот теперь живу у него. Пару дней. Кстати, мой отец — не просто какой-то там человек из подворотни. Он Тони Старк. — Старк? — изумление в его голосе было почти осязаемым. — Да. Вот так и живу теперь. — Судя по твоему голосу, не так всё сладко, как могло бы показаться, — проницательно заметил он. — В общении он оказался не таким уж и вежливым, — я позволила себе слабую, едва заметную улыбку. — Про таких, как он, обычно говорят: эгоистичные идиоты. — Ну-у, — протянул Уолдер, — ты у нас тоже, знаешь ли, не пушинка. — Сразу видно, в кого, — засмеялась я и вдруг осознала: боль действительно прошла. Почти совсем. — Ладно, Майкл, пойду ещё немного посплю. И тебе советую. — Как скажете, моя королева. Я нажала отбой и отбросила телефон на край кровати. Взгляд снова упёрся в потолок — всё такой же безупречно белый и безликий. Секунду я просто лежала, а потом потянулась к прикроватному шкафчику слева. Вытащила одноразку. Арбузную — моя любимая. Пора. Пора подышать свежим воздухом. И будь что будет.

***

Я встала практически сразу. Быстро, насколько позволяло моё состояние, оделась — первое, что попалось под руку, — и, снова взяв трость, поковыляла к выходу. Спускаться по лестнице в одиночку, да ещё и в темноте, было тем ещё испытанием, но я справлялась. Медленно, ступенька за ступенькой, стараясь не шуметь. А потом, где-то в самом низу пролёта, меня кто-то схватил за плечо. Я дёрнулась так, что едва не полетела кубарем вниз, и непременно бы упала, если бы чужая рука тут же не подхватила меня, удержав на месте. Сердце колотилось как бешеное. — Какого хрена?! — шёпотом воскликнула я, разворачиваясь к невидимому противнику. Им оказался, разумеется, Роджерс. — Извини, — произнёс он, поспешно отдёргивая руку и поднимая обе ладони в примирительном жесте. — Не думал, что ты испугаешься. — Я не испугалась, — отрезала я, всё ещё пытаясь отдышаться, — но это не значит, что можно подкрадываться ко мне со спины и хватать за плечи! Господи боже мой... Я развернулась и продолжила путь. К тому моменту мы уже были на первом этаже, и я целенаправленно двигалась к выходу. — Ты куда в такую рань? — поинтересовался Стив, пристраиваясь рядом. — А куда я могу идти в пять утра, если не на прогулку? — с сарказмом ответила я. — Не против, если я прогуляюсь с тобой? — он помолчал. — Хочу узнать тебя, так сказать, получше. Если ты, конечно, не против. Я остановилась у самой двери и обернулась. — Вообще-то, я предпочитаю гулять одна. В полном одиночестве. Но если ты пообещаешь, что никому ничего не разболтаешь... — я сделала паузу, — тогда можешь присоединиться. Я толкнула дверь и вышла на улицу. Шла не очень быстро — прихрамывая, опираясь на трость, но спешить мне было некуда. Стив шагал рядом, не обгоняя, подстраиваясь под мой хромой ритм. Когда база осталась далеко позади, я вытащила из кармана одноразку и спокойно, не таясь, сделала первую затяжку. Сладковатый арбузный пар защекотал горло. — Куришь? — ровным голосом спросил Стив. — Никому ни слова, — напомнила я, выдыхая облачко. — Как скажешь. Мы же договорились, — он на пару секунд замолчал, и в тишине было слышно только наше дыхание да далёкий гул просыпающегося города. — Я хотел спросить кое-что, — продолжил он наконец. — С чего ты так уверена, что восстановишься за неделю? У тебя серьёзные переломы в конце концов. Ребра, лодыжка — это не шутки. Я усмехнулась. Что ж, раз уж он вызвался гулять со мной в пять утра, пусть знает правду. — У меня есть одна... способность, — начала я, тщательно подбирая слова. — Называй как хочешь — дар, проклятие, суперсила. Суть в том, что я очень быстро регенерирую. Заживаю. Но к этому есть ещё кое-что, — я хитро улыбнулась и покосилась на него. — Хочешь, покажу? — Почему бы и нет, — он улыбнулся в ответ, и в его глазах зажёгся неподдельный интерес. Я порылась в сумке и извлекла оттуда небольшой складной ножичек, а заодно — чистую салфетку. — Ты что, нож с собой носишь? — брови Стива взлетели вверх. — Ну да. Мне кажется, так многие делают, — пожала я плечами, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном. — В любом случае суть не в нём. Давай руку. Я протянула ему свою ладонь — открытую, требовательную. Он секунду колебался, переводя взгляд с ножа на моё лицо и обратно, но потом всё же вложил в неё свою широкую, тёплую ладонь. Я взяла его руку в свою — осторожно, почти нежно, чувствуя, какая она тёплая и большая по сравнению с моей, — и тихо, едва слышно произнесла: — Будет немного жечь. И прежде чем он успел что-либо возразить, я сделала ему достаточно глубокий порез. Лезвие скользнуло по ладони быстро и чисто, оставив за собой алую, тут же набухшую кровью полоску. Я видела, как Стив чуть скривился, едва заметно дёрнул уголком рта — впрочем, особой боли он не показал. Суперсолдат, что с него взять. А я уже накрывала его раненую ладонь своей. Закрыла глаза. Выдохнула. И мир на секунду сузился до одной-единственной точки — того самого места, где наши руки соприкасались. Я почувствовала знакомое тепло — то самое, что всегда предшествовало исцелению. Оно потекло от моего сердца вниз, по руке, сквозь пальцы, туда, где пульсировала чужая боль. Прошла, наверное, всего секунда — короткая, как удар сердца, — и всё закончилось. Я открыла глаза и убрала ладонь. На руке Стива не осталось ни следа от пореза — только влажная дорожка крови, свидетельствующая о том, что рана только что существовала. А на моей ладони, точно в том же месте, красовался точно такой же порез. Не теряя ни секунды, я прижала к своей руке заранее заготовленную салфетку и как ни в чём не бывало продолжила идти по пустынной утренней аллее. Стив на мгновение замер, глядя то на свою исцелённую ладонь, то на мою, к которой я прижимала салфетку, и поспешил нагнать меня. — Ты... исцеляешь? — в его голосе звучало искреннее, почти детское изумление. Он переводил взгляд со своей руки на мою, и в глазах его читался целый вихрь эмоций: удивление, недоверие, восхищение и что-то ещё, чему я пока не могла подобрать названия. — Есть немного, — небрежно бросила я, пожимая плечами, словно речь шла о каком-то пустяковом фокусе. — Иногда в больнице исцеляю людей, но об этом мало кто знает, и, слава богу. Так что ты давай не распространяйся об этом. Даже Старку и Поттс ни слова. Окей? — Как скажешь, — всё ещё ошеломлённо пробормотал он, но в его голосе уже слышалось твёрдое обещание. — А как быстро проходит? — он кивнул на мою руку, которую я всё ещё прижимала салфеткой. — Уже всё, — я отняла салфетку и продемонстрировала ему абсолютно чистую, гладкую ладонь. Ни пореза, ни крови, ни следа. Ну, разве что крошечный, почти незаметный шрамик, белевший тонкой ниточкой. — Только шрамы остаются. И у тебя, кстати, тоже теперь будет такой же. Я вообще-то могу контролировать, останется ли шрам у того, кого я исцеляю, но делаю это не всегда, — я усмехнулась и, порывшись в кармане, протянула ему влажную салфетку. — Вытри кровь, а то запачкаешь что-нибудь. Герой Америки — и весь в крови, нехорошо получится. Он усмехнулся и принялся оттирать ладонь. Я тем временем уже справилась со своей и, забрав у него использованную салфетку, выбросила обе в ближайшую урну. — И давно ты так умеешь? — спросил он, когда мы снова пошли рядом. — Сколько себя помню, столько и умею, — пожала я плечами. — С самого детства. Это как дышать — просто часть меня. — Я помолчала, а потом, решив, что исповедь на сегодня затянулась, резко сменила тему: — Может, уже хватит обо мне? Давай теперь ты что-нибудь расскажи. — О чём? — он улыбнулся, и улыбка эта вышла какой-то растерянной, почти застенчивой. — Я сто лет уже не общался с девушками. Я рассмеялась — искренне, неожиданно для самой себя. — Ну, тогда давай с самого начала. Ты же Капитан Америка, легенда, у тебя должна быть история. — Ну... — он задумался, и взгляд его затуманился, ушёл куда-то далеко-далеко — в те времена, которые для всего мира были историей, а для него — живой, незаживающей памятью. — Раньше у меня был друг. Самый близкий, самый верный. Мы были готовы свернуть горы друг ради друга. Звали его Баки. Баки Барнс. — Он улыбнулся, и в этой улыбке смешались нежность, боль и что-то ещё — то, что словами не выразить. — Он всегда меня из всяких передряг вытаскивал. А я, честно говоря, в те времена был тем ещё занозой — вечно влипал в неприятности. Маленький, щуплый, но с характером. Я слушала молча, не перебивая. — Позже, уже на войне, он попал в плен. Я его вытащил — тогда, наверное, впервые сделал что-то по-настоящему героическое. Мы много воевали потом, облавы устраивали на нацистов, операция за операцией. А в одной из таких облав он погиб. Сорвался с поезда в пропасть. Мы так и не нашли его тело. — А если он жив? — тут же спросила я, потому что этот вопрос напрашивался сам собой. — Тело же не нашли. Это ничего не доказывает. Стив покачал головой. — Маловероятно. Там был не просто склон, а обрыв — буквально в никуда, отвесная скала. И дело было зимой, так что... в общем, вполне ясно, почему его так и не нашли. — Он замолчал, и я почувствовала, как тяжело ему даются эти слова. Даже спустя столько лет. Даже спустя целую жизнь. — А что было дальше? — спросила я, когда молчание затянулось. — Потом... — он глубоко вздохнул, словно собираясь с силами перед прыжком в ледяную воду, — потом случилась та самая передряга. Я застрял во льдах. На семьдесят лет. Проснулся — а вокруг другой мир. Всё, что я знал и любил, осталось в прошлом. — Он ненадолго замолчал, а потом добавил уже бодрее: — Ну а сейчас я здесь. Отвоевал Нью-Йорк вместе с Мстителями от пришельцев и пока живу себе спокойно. Работаю на Щ.И.Т., выполняю разные миссии. — Он на мгновение замолчал и с лёгкой, заговорщицкой улыбкой добавил: — Но никому об этом. — Ну а у меня была прекрасная жизнь, — заговорила я после паузы, и голос мой прозвучал непривычно тихо даже для меня самой. — Моя мама была журналисткой. Настоящей, талантливой. Она писала для крупных изданий, и мы постоянно куда-то летали. Посетили кучу стран, городов, каких-то потрясающих мероприятий. Я видела мир — и это было здорово. Но друзей у меня никогда не было. В школу я ходила редко — чаще на домашнем обучении занималась, а в путешествиях особо ни с кем не общалась. Так, случайные знакомые, и всё. Я помолчала, подбирая слова. Стив слушал внимательно, не перебивая. — А потом случилась катастрофа. Самолёт упал. Мама погибла, защищая меня собой. — Я сглотнула. — И вот я теперь здесь. С отцом, который даже не знал о моём существовании и, кажется, знать не хочет. Идеальный конец для прекрасной жизни, правда? Мы к тому времени уже давно сидели на скамейке в небольшом сквере недалеко от дома. И в этот момент оба замолчали. Каждый думал о своём — о своих потерях, своих шрамах, своих триумфах и падениях. Тишина стояла звенящая, но в ней не было неловкости. Скорее — странное, горьковатое взаимопонимание двух людей, которые знают цену потери. Так мы просидели минут десять. А потом я заметила, как по спине пробежал первый, ещё робкий холодок. Утренний ветерок стал прохладнее, и я поняла, что прогулка подходит к концу. Пора. — Ладно, — я поднялась и, чуть помедлив, протянула ему руку. — Пора домой. Я уже замерзаю. Он принял мою ладонь, поднялся следом, и мы неспешно направились обратно к Базе Мстителей. Когда до входа оставалось минут десять ходьбы, я в последний раз достала из кармана одноразку, сделала пару затяжек и с облегчением отметила, что Роджерс не проронил ни слова. Ни осуждения, ни нотаций. Просто шёл рядом — молча, спокойно, принимая. Разошлись мы только у самых комнат, благо они располагались почти напротив друг друга — дверь в дверь. — Встретимся на завтраке, — произнёс он на прощание. — Если не усну, — улыбнулась я. Он улыбнулся в ответ — тепло, открыто, — и скрылся за своей дверью.

***

Весь этот день, как ни странно, прошёл на удивление неплохо. Я нормально позавтракала — без тошноты, без отвращения, почти с удовольствием. Потом, спустя пару часов, вдруг осознала поразительный факт: меня не тошнило уже больше двух дней. Двух дней! Для человека, который привык прощаться с каждым приёмом пищи в обнимку с унитазом, это было сродни чуду. Я мысленно поздравила саму себя и, окрылённая, даже съела полноценный обед. А потом и ужин. Три приёма пищи за день — личный рекорд. Но главное событие дня развернулось не за столом, а в моей комнате. Весь день, с перерывами на еду и короткий отдых, я занималась тем, что планомерно избавляла своё новое жилище от вездесущего присутствия Джарвиса. Нет, я ничего не имела против него лично — он был полезным, вежливым и, кажется, даже по-своему заботливым. Но мне нужна была своя территория. Свой голос. Свой страж. И имя ему было Вэс. Моя собственная ИИ — искусственный интеллект, которого я создала два года назад и с тех пор непрерывно совершенствовала. В целом Вэс была похожа на Джарвиса — та же архитектура, те же алгоритмы, — но с одним существенным отличием: она была куда более... эмоциональной. Живой. С ней можно было болтать о пустяках, спорить о музыке, жаловаться на жизнь — и получать в ответ не сухие факты, а почти человеческое участие. Вписывала я её в систему осторожно, ювелирно, стараясь не оставить следов. Прежде всего — в свою комнату. Здесь Вэс становилась полноправной хозяйкой, оттесняя Джарвиса на второй план. Но кроме того, я потихоньку, крупица за крупицей, внедряла её код в общую сеть Базы — так, незаметно, чтобы был «свой среди чужих». Никакого вредительства, никакого шпионажа — просто маленькая страховка. Капля независимости в море чужого контроля. Закончила я около одиннадцати ночи. Потянулась, разминая затёкшие плечи, и вдруг вспомнила про Пеппер и её дневную просьбу — зайти, когда освобожусь. Вздохнула, но поднялась. И направилась вниз, причём — с некоторым удивлением отметила я про себя — уже без трости. Спустилась достаточно быстро. А внизу, в гостиной, обнаружила небольшой, почти идиллический сбор Мстителей перед огромным телевизором. Кто-то сидел на диване, кто-то — в кресле, и вся компания явно готовилась к киносеансу. — Что смотрите? — бросила я, проходя мимо. — «Такси» будем смотреть, — тут же отозвался Сэм, тот самый чернокожий мужчина, который ранее интересовался моей физической подготовкой. — О, глядите-ка, ты уже без трости! Как нога? — Нормально, — я чуть улыбнулась. — Подождите меня, я сейчас присоединюсь. И, оставив их в предвкушении, скрылась на кухне. Там обнаружились двое: Мэдди — кажется, так звали их домработницу — и, собственно, Пеппер. Обе колдовали над какими-то закусками. — Пеп, ты говорила, у тебя какие-то новости, — с порога напомнила я. — Точно! — она картинно стукнула себя ладонью по лбу. — Совсем из головы вылетело. Завтра встаём рано. В девять утра у нас приём у семейного врача Старков, будем проходить твоё обследование. А после обеда, — она сделала выразительную паузу, явно ожидая моей реакции, — поедем в Мидтаунскую школу. — В школу обязательно? — я предприняла вялую попытку протеста. — Да, Нес. Я думаю, тебе для начала стоит просто осмотреть школу, понять, что там и как. Тем более — вдруг не понравится? Лучше знать заранее. — Ла-а-адно, — растянула я, всем своим видом показывая, что совершенно не в восторге от этой перспективы. И, поспешив забыть обо всём, что она сказала, я направилась в гостиную. К дивану, где сейчас сидело всего трое. Сэм. Джеймс. И Стив. Куда же без него в нашей истории? Я плюхнулась на диван, устроившись прямо между Роджерсом и Уилсоном, и через пару минут Сэм, вооружившись пультом, включил фильм.

***

В гостиной они провели около полутора часов. Экран мерцал, звучали шутки, кто-то смеялся, кто-то комментировал — а я слушала этот ровный, уютный гул и чувствовала, как веки наливаются свинцом. К концу фильма я просто вырубилась. Отключилась, как перегоревшая лампочка. Первые несколько минут спала я нормально. Никому не мешала, ни на кого не заваливалась, сидела (вернее, полулежала) смирно, как примерный пассажир в поезде. А вот позже моя голова — предательски, без предупреждения — упала прямо на плечо Сэма. Тот моментально напрягся, замер, боясь пошевелиться. — Она уснула? — спросил он шёпотом, но довольно громко — так, чтобы услышали остальные. — Похоже на то, — последовал ответ из темноты. — Нужно отнести её в комнату, — добавил кто-то, и началась маленькая, слаженная операция. Стив поднялся, обошёл диван и с невероятной осторожностью, на какую способен только человек, державший в руках не одну хрупкую жизнь, подхватил меня на руки. Я даже не проснулась — только вздохнула во сне и чуть плотнее прижалась щекой к его плечу. За ним, стараясь не шуметь, последовал Сокол. — Чувствую себя отцом, — негромко признался Сэм, когда они поднимались по лестнице. В его голосе прозвучала странная, почти мечтательная улыбка. Кажется, ему нравилась эта неожиданная роль. — Понимаю тебя, — отозвался Стив, и в его голосе не было и тени шутки. — С тех пор, как она появилась здесь, у меня теперь круглосуточно такое же ощущение. Она хорошая... — он запнулся, подбирая слово, — она просто ребёнок. И она не заслужила того, что с ней случилось. А в особенности — такого отношения от собственного отца. — Последние слова он произнёс без малейшего намёка на радость, и в них прозвучала такая горечь, какой я от него ещё не слышала. — Насчёт этого ты прав, — согласился Сэм, открывая перед ним дверь моей спальни. Стив вошёл, мягко ступая, и с невероятной бережностью уложил меня на кровать. На мгновение задержался, глядя на моё спящее лицо, — и в этом взгляде было столько заботы, сколько я не видела ни от кого с тех пор, как мама ушла. А потом он выпрямился, кивнул Уилсону, и оба так же бесшумно, как и пришли, удалились из поля моего зрения — и из моей комнаты, оставив за собой лишь тишину и покой.