Это было лишь одно слово – Любовь

День начался с телефонного звонка. Только на этот раз звонила не Элоди. Жан проснулся от вибрации — телефон плясал по тумбочке, дребезжа, как рассерженный жук. За окном было ещё темно. Он глянул на экран мутными со сна глазами и замер. Мама. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Мать не звонила ему ни разу за два месяца. Ни разу. Только письмо — короткое, сухое, почти деловое: «Мы оплачиваем лечение. Возвращаться домой нет смысла». Он порвал его тогда. Медленно, аккуратно, на мелкие кусочки. Как будто это могло что-то изменить. Телефон продолжал дрожать в руке. Жан смотрел на слово «Мама» и не мог заставить себя провести пальцем по экрану. Страх — тот самый, липкий, чёрный — поднялся откуда-то из живота и сдавил горло. Чего она хочет? Почему сейчас? Неужели что-то с Элоди? Он ответил. — Алло. — Жан, — голос матери был таким же, как всегда. Ровным. Холодным. Как вода в горном озере, в котором нельзя купаться. — Ты слышишь меня? — Слышу, мама. В трубке повисла пауза. Он слышал, как она дышит, — размеренно, спокойно, словно звонила в банк, а не умирающему сыну. — Твой отец и я хотели сообщить, что мы не сможем приехать. Ни сейчас, ни позже. Жан закрыл глаза. В висках заныло — боль, вечная спутница, тут же откликнулась на стресс. — Почему? — спросил он. Глупый вопрос. Заранее знал ответ. — У отца важный проект в Брюсселе. У меня — благотворительный вечер. Мы не можем всё отменить. Не можем всё отменить. Словно речь шла о театральных билетах. О брони в ресторане. Не о нём. — Я умираю, мама, — сказал Жан. Слова прозвучали глухо, почти равнодушно. — Вы это понимаете? — Мы понимаем, — голос матери не дрогнул. — Именно поэтому мы оплачиваем лучшее лечение. Ты в хорошей клинике, тебя окружают профессионалы. Мы делаем всё, что можем. — Всё, что можете? — Жан почувствовал, как внутри что-то закипает. Глухо, страшно. — Вы даже не звонили. — Мы не хотели тебя беспокоить. Тебе нужен покой. — Покой? — он почти рассмеялся. — Я лежу здесь один уже два месяца. Я вижу белый потолок, серое небо и трубки в своих венах. Вы думаете, мне нужен покой? Вы думаете, мне не нужны вы? Молчание. Долгое, вязкое. Жан слышал, как на заднем плане отец что-то говорит приглушённо — наверное, просит передать трубку. — Сын, — голос отца. Всегда чуть более тёплый, чем у матери, но всё равно недостаточно. — Послушай. Ты выбрал свой путь, когда уехал. Мы уважаем твой выбор. Но и ты должен уважать наш. Мы не можем бросить всё. Ты уже взрослый человек. Взрослый человек. Ему двадцать. Он умирает в трёх тысячах миль от дома. И он должен уважать их выбор. — Дайте трубку Элоди, — сказал он. Голос дрогнул. — Элоди не может подойти, — быстро ответила мать. — Она расстроена. Ей вредно так много говорить с тобой. Ты её травмируешь. — Я её что? — Травмируешь. Она плачет после каждого разговора. Она перестала нормально есть. У неё проблемы в школе. Твоя болезнь разрушает не только тебя, Жан. Ты должен это понимать. Он молчал. Каждое слово било наотмашь, но он не мог положить трубку. Не мог — и всё. — Ты хочешь, чтобы я перестал с ней говорить? — спросил он тихо. — Мы хотим, чтобы ты подумал о ней. Ей четырнадцать. Она ребёнок. Ей нужна нормальная жизнь. — Нормальная жизнь, — повторил Жан. — А мне, значит, уже нет. — Мы не это сказали. — Вы именно это сказали. Снова молчание. Потом мать произнесла — и в голосе на секунду мелькнуло что-то человеческое, что-то похожее на боль: — Мы любим тебя, Жан. По-своему. Но мы не знаем, как быть рядом с тобой. Не знаем. — Тогда научитесь, — прошептал он. — Пока я ещё здесь. В трубке пискнуло. Связь оборвалась. То ли мать положила трубку, то ли сеть. Какая разница. Жан сидел, сжимая телефон побелевшими пальцами, и чувствовал, как внутри разверзается пустота. Не та, что была раньше, — тихая, знакомая. А новая. Огромная. Чёрная. Как будто кто-то вырезал кусок из грудной клетки. Родители официально его похоронили. Не дожидаясь смерти. Он не заметил, как прошёл день. Время текло странно, рывками — то ускоряясь, то застывая. Боль в голове усилилась, теперь она пульсировала где-то за левым глазом, и Жан попросил у медсестры дополнительную дозу обезболивающего. Та дала, посмотрела с жалостью и ушла. Он ненавидел этот взгляд. Потому что жалость — это не сочувствие. Жалость — это когда на тебя смотрят сверху вниз. Ближе к вечеру позвонила Элоди. Она плакала. Жан услышал это сразу — ещё до того, как она сказала хоть слово. Сдавленные, мокрые всхлипы, прерывистое дыхание. У него сжалось сердце. — Элоди, ma petite étoile, что случилось? — Они… они запретили мне звонить, — голос дрожал и срывался. — Сказали, что я слишком много времени трачу на тебя. Что я должна думать о школе. Что это вредно — быть привязанной к человеку, который… — Который скоро умрёт, — закончил за неё Жан. — Не смей! — она почти крикнула. — Не смей так говорить! Я не хочу, чтобы ты это повторял! Ты не умрёшь! Ты не можешь умереть, ты мой брат, ты единственный, кто меня понимает, ты… Она задохнулась в рыданиях. Жан слушал, сжимая телефон, и чувствовал себя совершенно беспомощным. Вот она, его маленькая звезда, плачет в трубку за тысячи миль от него, а он не может даже обнять её. Не может дотянуться. Не может защитить. — Элоди, послушай меня, — голос предательски дрожал, но он заставил себя говорить ровно. — Я здесь. Я жив. И я тебя люблю. Чтобы ни говорили мама и папа — это ничего не меняет. Ты моя сестра. Навсегда. Ты слышишь? — Слышу, — всхлипнула она. — И ты не бросишь меня, даже если они запретят. Я знаю. Ты же упрямая. Как папа. Только в хорошем смысле. Она слабо рассмеялась сквозь слёзы. — Я продала серебряную цепочку. Ту, от тёти Клэр. — Я знаю, — сказал Жан, вспоминая вчерашнюю запись в блокноте. — Это было очень смело. — Я коплю на билет. Мне ещё нужно немного. Если я устроюсь помогать в булочную по выходным… — Элоди, — он перебил её мягко, но твёрдо. — Ты не обязана спасать меня. Ты слышишь? Ты не обязана. Я не хочу, чтобы ты тратила своё детство на билет к умирающему. — Ты не умирающий, — упрямо сказала она. — Ты — мой брат. И я приеду. Мама с папой могут говорить что угодно, но я приеду. Она помолчала и добавила, совсем тихо: — Если бы они меня любили так же, как ты, они бы тоже приехали. Но они не умеют. А я умею. У Жана перехватило горло. Он хотел ответить, но слова не шли. Только тихое, надломленное: — Спасибо. Моя маленькая звезда. — Я не маленькая, — прошептала она. — Я уже почти взрослая. Я должна быть сильной. Для тебя. — Будь просто собой. Этого достаточно. Они попрощались. Жан отложил телефон и уставился в потолок. Боль в голове стала невыносимой — теперь она не пульсировала, а кричала. Он зажмурился, но это не помогло. Перед глазами плыли белые пятна, похожие на взрывы далёких галактик. Астроцитома. Самая красивая из всех смертей. Он не помнил, как нажал кнопку вызова. Джереми прибежал первым. Видимо, был на дежурстве. Вошёл стремительно, без стука, сразу всё понял по лицу Жана — тому не нужно было ничего объяснять. — Боль? — спросил коротко. Жан только кивнул, зажмурившись. По вискам текло, хотя он не плакал — просто боль выжимала влагу из глаз. Джереми поправил капельницу, проверил дозировку, что-то тихо сказал в рацию. Потом опустился на стул рядом с кроватью — не как медбрат, а как тот самый Джереми, который вчера говорил о сестре. — Я сделал, что мог. Скоро подействует. Потерпите немного, Жан. — Не уходите, — выдохнул тот, не открывая глаз. — Пожалуйста. Джереми не ушёл. Подвинул стул ближе. Помолчал. Потом произнёс — осторожно, словно пробуя воду: — Хотите, я почитаю вам что-нибудь? У вас там блокнот торчит. Жан слабо кивнул. Джереми осторожно вытащил блокнот из-под подушки. Пролистал — не подсматривая, просто нашёл страницу с самым свежим стихотворением и вопросительно взглянул на Жана. Тот снова кивнул. — Читайте. Вслух. Джереми откашлялся. Его голос зазвучал мягко, чуть глуховато, словно он сам боялся спугнуть слова. «Мне двадцать. У меня опухоль, похожая на созвездие, И жизнь, похожая на неотправленное письмо. Я не успел долюбить это небо, Не успел дописать этот сон. Я боюсь, что когда закрою глаза, Мир забудет, как я картавил слово "любовь". Забудет, как пахнет дождь на Монмартре, И как моя маленькая звезда смеётся сквозь слёзы. Но пока я здесь — я буду писать. Каждую строчку — как мост через вечность. Каждое слово — как гвоздь в крышку гроба, Который ещё не сколочен». Джереми замолчал. В палате стало очень тихо. Слышно было только, как гудит капельница и где-то далеко в коридоре шаркают шаги санитара. — Жан, это… — он запнулся. — Это не стихи. Это вы душу свою вывернули. Жан открыл глаза. Боль немного отступила — то ли подействовало лекарство, то ли просто присутствие Джереми помогало. — Я не умею по-другому, — сказал он. — Слова — это всё, что у меня есть. — Нет, — Джереми покачал головой. — У вас есть сестра. У вас есть блокнот. И у вас есть… ну, хотя бы кофе, который я таскаю. Жан слабо улыбнулся. — И ещё странный медбрат, который улыбается в онкологии. — Это да, — Джереми кивнул. — Странный медбрат определённо входит в комплект. Они помолчали. Потом Джереми сказал — тихо, почти смущённо: — Я вчера после смены скачал приложение. Duolingo. Буду учить французский. Жан удивлённо поднял бровь. — Зачем? — Ну… — Джереми вдруг покраснел. Чуть-чуть, едва заметно. — Вы иногда говорите со мной по-французски. И с сестрой по телефону. Я ничего не понимаю, но звучит красиво. И я подумал… если я выучу, может, смогу вас понимать. Или даже читать ваши стихи в оригинале. — Вы серьёзно? — Абсолютно. Я уже выучил «bonjour» и «merci». И ещё «étoile». Это значит «звезда», да? Жан смотрел на него. На веснушки. На светлую чёлку. На ясные, чайного цвета глаза, в которых сейчас плясало что-то очень тёплое и очень хрупкое. — Да, — сказал он. — Étoile. Звезда. Так я называю сестру. — Я помню. Вы говорили. Джереми помолчал, а потом добавил — и стало понятно, что он репетировал эту фразу: — Votre petite étoile a de la chance de vous avoir. Вашей маленькой звезде повезло, что у неё есть вы. Жан замер. У него перехватило дыхание — потому что акцент у Джереми был ужасный, совершенно невозможный, и половину звуков он проглотил, и «r» произнёс как американец — твёрдо, гортанно, неправильно. Но смысл… смысл ударил прямо в сердце. — Спасибо, — прошептал он по-французски и сам не заметил, как перешёл на родной язык. — Merci, Jeremy. Pour tout. За всё. Джереми не всё понял, но кивнул и улыбнулся. Тепло. Настояще. — Я пойду. Вам нужно отдыхать. Но я зайду завтра. И кофе принесу. И, может быть, — он замялся, — может быть, вы ещё что-нибудь почитаете? Мне очень… это очень важно для меня. — Приходите, — сказал Жан. — Я напишу что-нибудь новое. Джереми вышел. А Жан взял блокнот и написал на последней странице: «Он учит французский. Ради меня. Если это не доказательство того, что мир ещё не совсем сошёл с ума, то я не знаю, что считать доказательством». Потом подумал и добавил: «Может быть, любовь — это не слово. *Может быть, любовь — это когда кто-то учит твой язык, чтобы понять тебя до конца».