Сладкий яд

После той ночи в маленькой квартире прошло ещё четыре дня. Четыре дня, в течение которых Мэдди не писала Тому первой. Он тоже молчал: ни сообщений, ни звонков, ни случайных «совпадений» на улицах Лос-Анджелеса. Тишина стала такой плотной, что её можно было резать ножом. Мэдди говорила себе, что это к лучшему. Что она сама не хотела продолжения. Что один странный вечер с разговорами о картинах и пустоте не значит ровным счётом ничего. Она почти убедила себя в этом. Проблема была в том, что ночью, когда город за окном затихал, а в вентиляции над головой начинало гудеть, она прокручивала в голове его слова: «Я хочу, чтобы ты перестала ненавидеть себя хотя бы на пять минут». И это было настолько непрошеным, интимным, почти жестоким в своей честности, что хотелось разбить телефон о стену. Или написать ему. Но она не сделала ни того, ни другого. Вместо этого в среду вечером она поехала к дилеру. Это было не в трущобах и не в тёмных подворотнях, как показывают в фильмах. В Лос-Анджелесе высшего света всё происходит в чистеньких кондоминиумах с кодовыми замками и домофонами, где на лестничных клетках пахнет цветами и дорогим кондиционером для белья. Дилер - молодой парень по имени Дэниел, которого она знала уже два года, встречал клиентов в своей квартире с видом на океан. Стены увешаны постерами с рэперами, на журнальном столике стопка книг с пожелтевшими страницами, а в углу сидела кошка, которая даже не подняла голову, когда Мэдди вошла. – Мэдди, – Дэниел улыбнулся, показывая безупречно белые зубы. Он выглядел как модель с обложки: подтянутый, загорелый, в спортивном костюме. – Давно не заходила. Я уж думал, ты завязала. – Подумывала, – ответила она, садясь в кресло напротив. – Решила, что рано. – Тебе как обычно? – Он уже потянулся к сейфу, встроенному в стену. – Да. И ещё что-нибудь покрепче на пробу. Дэниел поднял бровь, но ничего не сказал. Он не был её психологом, он был продавцом. А продавцы не задают лишних вопросов. Через пять минут Мэдди вышла из кондоминиума с маленьким бархатным мешочком в клатче, и на этот раз он весил чуть больше обычного. В машине она сидела десять минут, положив руки на руль, и смотрела в никуда. За окном проплывали пальмы, чьи-то дорогие машины, рекламные щиты с идеальными улыбками. Она чувствовала тяжесть мешочка - не физическую, а моральную. Каждый грамм этого порошка был обещанием: обещанием забыться, обещанием тишины в голове, обещанием не чувствовать того, что она не хотела чувствовать. И обещанием не думать о чёрных глазах. – Чёрт с тобой, Каулитц, – прошептала она вслух, заводя двигатель. В четверг Энни пришла к ней в квартиру без предупреждения. Мэдди сидела на подоконнике с сигаретой в руке и смотрела, как солнце садится за океан, окрашивая небо в цвета от розового до фиолетового. На журнальном столике стояла полупустая бутылка белого вина и бокал, который она не трогала уже час. В лёгких всё ещё держался лёгкий туман от утренней дозы - небольшой, едва заметный, но достаточный, чтобы мир казался менее резким. Энни появилась на пороге с ключами в руке - Мэдди дала ей дубликат год назад, после того как однажды не отвечала на звонки трое суток. – Ты не брала трубку, – сказала Энни, закрывая дверь. В её голосе не было осуждения, только усталая тревога. – Три часа, Мэдс. Я звонила три часа. – Зарядка села, – соврала Мэдди, хотя зарядка была на восьмидесяти процентах. Энни подошла ближе, села на диван, положила ногу на ногу. Короткое платье цвета морской волны, волосы уложены в лёгкие волны, свежий макияж. Она явно приехала с какого-то мероприятия. Или собиралась на него. – Глаза красные, – заметила Энни. – Ты что-то приняла. – Утверждение или вопрос? – Утверждение. Мэдди затянулась сигаретой, выпустила дым в открытое окно. Осенний ветер подхватил его и унёс куда-то в сторону океана. – Я не бросала, Энн, – сказала она, не глядя на подругу. – Ты же знаешь. Я просто сделала паузу. И эта пауза закончилась. Голубые глаза Энни, в которых обычно было столько тепла, сейчас казались почти прозрачными от напряжения. – У тебя был разговор с отцом, да? – спросила она наконец. – Про Генри? – Откуда ты знаешь? – В этом городе все всё знают, – горько усмехнулась Энни. – Слухи расползаются быстрее, чем кокаин на вечеринке. Твой отец объявил об «очень важном и значимом событии». Правда, официально не подтвердил, но уже шепчутся. Генри вчера был в клубе и пил за «свою будущую жену». Та ещё сволочь. Мэдди досадливо поморщилась, словно откусила что-то кислое. – Я не выйду за него, – сказала она ровно. – Пусть отец хоть лопнет. – Верно, – согласилась Энни. – Но он сделает твою жизнь адом. Ты же знаешь своего отца. Если он что-то решил, он не отступит, а ты… ты будешь ломаться, пока не сдашься. Или пока не сдохнешь. Прости за прямоту. – Ты всегда прямая, Энни. За это я тебя и люблю. – А ты всегда уходишь от разговора. – Энни потянулась к бутылке вина, налила себе бокал, сделала глоток. – Что с Томом? Мэдди вздрогнула. Едва уловимо, но Энни заметила. – А что с ним? – Он был у тебя, я знаю. Мне сказали. – Кто сказал? – Неважно. – Энни отставила бокал. – Важно, что ты не рассказываешь мне. Мы же подруги, Мэдс. Я не судья. Я просто хочу знать, что происходит. Мэдди потушила сигарету о подоконник, оставив чёрный след на белом пластике. Посмотрела на потолок - здесь, в этой квартире, трещин было всего семь, но она запомнила их расположение так же хорошо, как и в своей спальне в особняке. – Он приехал, – сказала она медленно, подбирая слова так, чтобы не выдать слишком много. – Посмотрел на мои картины. Сказал, что у меня красивые руки, потом ушёл. Всё. – Всё? – А что ещё может быть? – Мэдди повернулась к подруге, и в её серых глазах промелькнула холодная, колючая насмешка. – Он не пытался залезть ко мне в трусы, если ты об этом. Он вообще странный. То ведёт себя как последний пошляк, то говорит такие вещи... – Она замолчала, понимая, что сказала слишком много. – В общем, ничего. Просто разговор. – Просто разговор, – повторила Энни. – И после этого разговора ты через два дня поехала к Дэниелу. – Это не связано. – Конечно, не связано. – Энни вздохнула, откинулась на спинку дивана и закрыла глаза. – Мэдс, я не знаю, что с тобой делать. Я не знаю, как тебе помочь. Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. Что бы ты ни сделала, в какую бы дыру ни провалилась, я приду и вытащу. Но я не могу вытащить тебя, если ты сама не хочешь. – Я не хочу, – тихо сказала Мэдди. – Я не хочу, чтобы меня вытаскивали. Я хочу, чтобы меня оставили в покое. – Врёшь, – Энни открыла глаза и посмотрела на неё в упор. – Ты врёшь себе, и ты врёшь мне. Ты не хочешь, чтобы тебя оставили в покое. Ты хочешь, чтобы кто-то нашёл тебя там, куда ты падаешь, и сказал: «Я вижу тебя». Том это сделал, да? Он тебя увидел. И это страшнее, чем если бы он просто полез целоваться. Мэдди отвернулась. Глаза защипало - от дыма, от ветра из окна, от чего угодно, только не от слёз. – Иди домой, Энни, – сказала она глухо. – Я позвоню завтра. Энни помедлила с минуту, потом встала, взяла сумку, подошла к Мэдди и поцеловала её в макушку. – Ты сильная, – сказала она. – Ты просто забыла, какая ты на самом деле. Напомни себе, когда будешь готова. Дверь закрылась. Мэдди осталась одна в абсолютной, давящей на сознание тишине. Она посмотрела на бархатный мешочек, лежащий на полке в шкафу. Потом на телефон, который молчал уже четвёртый день. Потом на свои руки, словно надеялась там что-то увидеть. «У тебя красивые руки», – сказал он. И она вдруг поняла, что хочет рисовать. Не потому, что у неё появилось вдохновение. А потому, что внутри проснулось что-то, что требовало выхода. Что-то чёрное и красное, как та картина, на которую они смотрели на вечеринке. Она взяла старый, почти сточенный карандаш и чистый лист бумаги из папки, которую не открывала полгода. Села на пол, прислонившись спиной к дивану, и начала рисовать. Не думая. Не планируя. Просто водя карандашом по бумаге, позволяя руке делать то, что она помнила лучше, чем мозг. Когда через два часа она посмотрела на результат, у неё перехватило дыхание. С листа на неё смотрели глаза. Чёрные, глубокие, с искрами золотистого света в зрачках. Глаза, которые она видела всего несколько раз, но запомнила каждую деталь: форму век, длину ресниц, то, как тени ложатся под нижним веком. Глаза Тома Каулитца. Она вырвала лист, скомкала его и бросила в угол. Но через минуту встала, подошла, развернула и разгладила на коленях. «Не выкидывай», – сказал он тогда. Она спрятала рисунок в папку, между старых акварелей и набросков углём, и закрыла её с чувством, которое не могла определить. Это не было теплом, не было нежностью. Это было что-то холодное, острое, похожее на лезвие, которое только что коснулось кожи, но ещё не порезало. Смертельный интерес. Вот как это называлось. И он был взаимным. В пятницу вечером телефон ожил. Том: Завтра в «Шато» играет один джазовый коллектив. Я буду там. Ты придёшь? Не «приходи». Не «жду». Просто констатация факта и вопрос. Он давал ей выбор. Ну или делал вид, что даёт. Мэдди пять минут смотрела на экран, перечитывая сообщение снова и снова. Просто джаз. Просто бар. Просто город, в котором случайные встречи не бывают случайными. Мэдди: Ты играешь на саксофоне? Или просто будешь пить виски и делать вид, что разбираешься в музыке? Том: Я гитарист. Я разбираюсь во всей музыке. А виски буду пить в любом случае. Это не мешает. Уверяю, ты будешь стоять и восхищаться моими познаниями. Мэдди: Я не сказала, что приду. Том: Но и не сказала, что не придёшь. Она хотела написать что-то язвительное, что-то, что восстановило бы дистанцию, которую он снова пытался сократить. Но пальцы замерли над клавиатурой. Потому что он был прав: она не сказала «нет». И не потому, что хотела его видеть. А потому, что джаз в «Шато» звучал всегда хорошо, а дома её ждал бархатный мешочек с порошком. Она решила, что приедет ровно затем, чтобы выпить один бокал, послушать музыку и уйти. Не ради него. Ради себя. Чтобы доказать, что он не управляет её жизнью. Но Мэдди знала, что это самообман. В субботу в девять вечера она стояла перед гардеробом, перебирая вешалки с той же механической тщательностью, с какой когда-то выбирала рисунки для галереи. В итоге остановилась на коротком платье из чёрного велюра: мягкого, облегающего, с глубоким вырезом на груди и длинными рукавами. Волосы распущены, падают на плечи чёрными волнами. Туфли чёрного цвета, с заострённым носом и высоким каблуком. Макияж - её излюбленный смоки-айс, но сегодня она добавила каплю серебряных теней на внутренние уголки глаз, чтобы сделать взгляд ещё более ледяным. В последний момент, уже взяв ключи от машины, она замерла перед шкафом. Открыла дверцу, достала с верхней полки бархатный мешочек. Вытряхнула содержимое на туалетный столик - белый порошок, мелкий, как мука. Привычное движение: выстроенная кредиткой дорожка, короткий вдох, лёгкое жжение. «Ты не можешь прийти к нему трезвой», – сказала она себе. Это была не слабость. Это была стратегия. Когда она вышла из квартиры, мир уже стал мягче, добрее, более терпимым к её ошибкам. Или она стала более терпимой к себе - разницы она не чувствовала. «Шато Мармон» встретил её приглушённым светом и ароматом дорогого дерева. В баре играл негромкий, тягучий, с солирующим саксофоном джаз. Она заказала двойной виски без льда и села за столик у стены, откуда был виден весь зал. Она заметила его сразу. Он сидел за угловым столиком, в компании Билла и ещё двух человек, которых она не узнала. Сегодня Том был в чёрной рубашке с рукавами, закатанными до локтей, и чёрных джинсах. Странное сочетание. В одной руке у него был бокал с виски, в другой - сигарета, которую он держал так, будто она была продолжением его пальцев. Он увидел её в ту же секунду. Его взгляд скользнул по залу, наткнулся на неё и застыл. Ни улыбки, ни кивка, ни жеста, чтобы она подошла. Просто взгляд - тяжёлый, изучающий, как у хирурга перед операцией. Мэдди сделала вид, что не заметила. Отвернулась к сцене, где саксофонист закрыл глаза и отдался музыке целиком, без остатка. Ей вдруг стало завидно. Господи, как же хотелось уметь так же забывать обо всём, кроме одного звука, одной ноты, одной чистой эмоции. Через полчаса она всё ещё сидела одна, допивая третий виски. Том не подходил. Это начинало бесить. Она поймала себя на мысли, что ждёт. Ждёт, когда он поднимется, пересечёт зал и скажет что-нибудь колкое, на грани приличий. Но он не двигался. Сидел с братом, о чём-то говорил на немецком, изредка поглядывал в её сторону. И всякий раз, когда их взгляды встречались, не отводил первым. Чистая игра, в которой выигрывает тот, кто не проявляет слабость. В половине одиннадцатого Мэдди встала, взяла клатч и направилась к выходу. Она прошла мимо его столика достаточно близко, чтобы он почувствовал запах её духов. – Уходишь? – спросил он, когда она поравнялась с ним. Его голос был спокойным, почти равнодушным. – Скучно, – ответила она, не замедляясь. Она успела сделать три шага, когда услышала, как скрипнул стул. Он вставал. – Кейн, – окликнул он. Она остановилась, повернулась к нему через плечо. В этом ракурсе, в полумраке бара, в сигаретном дыму, она выглядела как кадр из старого нуар-фильма: роковая женщина, которая вот-вот исчезнет в темноте, оставив после себя только запах горького миндаля. – Чего тебе, Каулитц? – Ты сегодня под чем-то, – сказал он негромко, подходя ближе. Билл остался за столом, но смотрел на них с лёгкой тревогой. – По зрачкам вижу. – Иди к чёрту, – ответила она с холодной улыбкой. Он взял её за локоть - не сильно, не грубо, просто зафиксировав, чтобы она не ушла. Пальцы у него были горячими, а на коже после них оставалось ощущение, будто её коснулись раскалённым металлом. – Я не осуждаю, – сказал он тихо, наклоняясь к её уху. – Я сам сегодня выпил больше, чем нужно. И тоже, наверное, под чем-то. Но я не ухожу. – Это твоё дело. – Это наше дело, – поправил он. – Потому что ты уходишь от меня. А я хочу, чтобы ты осталась. И не говори, что тебе скучно. Это ложь. Мэдди посмотрела на его руку, как длинные пальцы обхватывают её локоть. Потом подняла глаза к его лицу - острые скулы, почти незаметный шрам на щеке, пирсинг, губы, которые были так близко, что она чувствовала его дыхание. – Ты невыносим, – сказала она, но не выдернула руку. – Я знаю, – кивнул он. – Но ты всё ещё здесь. Она стояла, глядя в его чёрные глаза, и понимала, что проигрывает. Проигрывает не в игре - в игре она могла бы победить, если бы захотела. Она проигрывала себе. Потому что внутри, где-то под слоем порошка, виски и многолетней усталости, проснулось что-то, что хотело остаться. Просто остаться. Послушать джаз, выпить виски, не быть одной. – Один бокал, – сказала она, убирая его руку со своего локтя. – Один. И не лезь ко мне. – Не полезу, – пообещал он и усмехнулся той самой наглой, самоуверенной усмешкой, от которой хотелось ударить его по лицу... или поцеловать. – Сегодня. Она села за его столик напротив Билла. Он был напряжён: мягкие черты лица, смолисто-чёрные волосы, уложенные в аккуратную укладку, тёмные глаза, которые внимательно изучали её, не скрывая настороженности. – Мэдделин, – кивнул он. – Билл, – ответила она. – Слышала, вы записываете новый альбом. – Откуда? – удивился он. – Слухами земля полнится, – она взяла бокал, который Том поставил перед ней. Виски, двойной, без льда. Как она любила. Он запомнил. – Или Том рассказывает всем подряд. – Том не рассказывает, – Билл бросил быстрый взгляд на брата. – Том в последнее время вообще мало с кем разговаривает. – Оставь, – Том сел рядом с Мэдди, не слишком близко, но и не на безопасном расстоянии. – У нас вечер, джаз, выпивка. Давай без психоанализа. Билл поднял руки в примирительном жесте и откинулся на спинку стула. Мэдди чувствовала на себе его изучающий, почти тревожный взгляд. Она привыкла к таким взглядам. Люди всегда смотрели на неё так, будто ждали, когда она сорвётся. Или боялись, что она сорвётся у них на глазах. Джаз играл. Виски обжигал горло. Том сидел рядом, не касаясь, не разговаривая, просто присутствуя. И в этом присутствии было что-то такое, от чего хотелось смеяться и плакать одновременно. Когда она уходила в час ночи одна, в своей машине, под звуки затихающего саксофона, он не пошёл её провожать. Не попрощался даже. Просто посмотрел вслед тем самым взглядом, которым смотрят на что-то, что боятся потерять, но не готовы удержать. Дома, в пустой квартире, Мэдди снова открыла бархатный мешочек. И закрыла сразу же. Сегодня не надо. Сегодня и так достаточно. Впервые за долгое время она уснула без порошка. Снилось ей море, чёрные глаза и руки, которые держали её за локоть, не давая уйти. Это был не сон. Это была ловушка. И она добровольно в неё шагнула.