Сладкий яд

Мэдди проснулась с тяжёлой головой и металлическим привкусом во рту. Виски, выпитый накануне, напоминал о себе глухой пульсацией в висках и сухостью в горле, которую не могла унять даже литрами воды. Она лежала на диване в своей квартире, укрытая пледом, в котором запуталась ногами, и смотрела в потолок, словно там показывали интересное кино. На журнальном столике у кровати стоял пустой бокал, пепельница, полная окурков, и её телефон. Молчащий, предательский, который она проверила три раза, прежде чем окончательно проснуться. Ни одного сообщения от Тома. Она и не ждала. Правда. Она не ждала. Мэдди заставила себя подняться, дошла до кухни, включила кофемашину. Запах свежесваренного кофе наполнил комнату, вытесняя вчерашний табачный дух. Она стояла босиком на холодном кафельном полу, обхватив кружку обеими руками, и пыталась не думать о нём. Бесполезно. Но она хотя бы пыталась. Что вчера произошло? Ровно ничего. Они сидели за одним столом, слушали джаз, пили виски. Том почти не говорил, только смотрел. Она отвечала на его взгляды тем же холодом, насмешкой, показывая, что ей плевать. Потом она ушла первой, как всегда, и теперь он молчал. И правильно делал. Ни к чему ему писать. Ни к чему ей ждать. Она допила кофе, поставила кружку в раковину и пошла в ванную. Горячая вода, пар, кафель - всё, что нужно, чтобы смыть с себя остатки вчерашнего. Когда она вышла, завёрнутая в полотенце, с мокрыми волосами, прилипшими к шее, телефон всё ещё молчал. Она взяла его. Открыла чат с Томом. Прочитала их переписку за последнюю неделю. Закрыла. Открыла снова. Написала сообщение, стёрла. Написала другое, стёрла вновь. В конце концов она просто бросила телефон на диван и отошла к окну. За стеклом Лос-Анджелес жил своей обычной жизнью: люди спешили по своим делам, машины сигналили на перекрёстках, кто-то внизу громко ругался по телефону. А она стояла и чувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение на саму себя. За то, что вообще открыла этот чат. За то, что проверяла телефон. За то, что позволила себе хотя бы на секунду подумать, что он может иметь для неё значение. Он никто. Просто парень, который трахает каждую встречную юбку и считает себя богом. Который написал ей, потому что она посмела не броситься ему на шею. Который играет с ней, потому что это щекочет его самолюбие. И всё. Раздражение требовало выхода. И Мэдди знала только один способ его утишить. Она прошла к шкафу, достала с верхней полки бархатный мешочек. Внутри белела свежая порция, купленная у Дэниела в среду. Смотрелось так невинно: мелкий порошок, похожий на сахарную пудру, которую мать сыпала на рождественское печенье, когда Мэдди была маленькой и ещё верила, что мир не заканчивается за порогом их дома. Когда мир стал мягче, острее, реальнее и нереальнее одновременно, Мэдди откинулась на подушки и закрыла глаза. Потолок плыл, трещины извивались, как змеи. Семь змей, которые жили над её головой и напоминали ей, что даже самые красивые вещи когда-нибудь ломаются. Телефон завибрировал. Она не сразу взяла его - пальцы казались чужими, как будто принадлежали кому-то другому. Но когда взяла, на экране увидела его имя. Том: Ты вчера сбежала, как мышь от кота. Испугалась, что я предложу тебе поехать ко мне? Вот оно. Ни «как дела», ни «доброе утро». Сразу в лоб, с привычной наглостью, с намёком, который мог означать всё и ничего. Мэдди усмехнулась, чувствуя, как кайф разливается по телу, делая каждую эмоцию более яркой. Мэдди: Твои фантазии, Каулитц, останутся твоими фантазиями. Мне просто надоел джаз. Том: Надоел джаз. Конечно. А главное - надоел я? Скажи правду, Кейн. Ты ушла, потому что не знала, что делать, когда я смотрю на тебя дольше пяти секунд. Она закусила губу. Кровь выступила на том же месте, что и всегда, припухшем, почти привыкшем к этому ритуалу. Он попал в точку. Конечно, попал. Он всегда попадал. И это бесило. Мэдди: Не путай свою скуку с моей. Я ушла, потому что там было нечего делать. Как и здесь, впрочем. Том: А здесь - это где? На твоей секретной квартирке с картинками? Ты решила, что если спрячешься, то я про тебя забуду? Она не ответила. Отбросила телефон на другой конец дивана и уставилась в потолок. Семь змей. Сегодня они казались почти красивыми. Через час она уже жалела, что вообще ответила. Не потому, что сказала что-то не то, а потому, что он снова залез ей в голову, как будто имел на это право. Написал с утра и всё, её день пошёл по одному ему известному сценарию. – Ты не должна ему отвечать, Мэдди, – сказала она себе. – Пусть подыхает от любопытства. Но в телефоне висело его последнее сообщение, непрокомментированное ей, и это её раздражало ещё больше. Потому что она знала: он написал это не для того, чтобы получить ответ. Он написал это, чтобы она думала. Чтобы прокручивала в голове и не могла забыть. И она не забывала. Чёрт бы его побрал. В два часа дня она набрала номер Энни. – Приезжай, – сказала она вместо приветствия. – Мне нужно с кем-то поругаться. – Ты приняла? – спросила Энни после паузы. – Да. – Я буду через сорок минут. Энни приехала ровно через тридцать восемь, с пакетом китайской еды в одной руке и бутылкой текилы в другой. На ней были домашние штаны и футболка с надписью «I'm not a morning person». Она выглядела уставшей: под глазами залегли тени, волосы собраны в небрежный пучок, но она улыбнулась, когда Мэдди открыла дверь. – Ты выглядишь как зомби, – сказала Энни, проходя внутрь. – Ты всегда умеешь поднять настроение, – ответила Мэдди, закрывая дверь. – Я как раз хотела услышать, что похожа на мертвеца. Они сели на диван, поставили еду на журнальном столике. Мэдди плеснула текилы в стакан, выпила залпом, закусила креветкой в кляре. Энни смотрела на неё с лёгким беспокойством, но не комментировала. – Он написал? – спросила Энни, открывая контейнер с рисом. – А ты как думала? – Мэдди откинулась на спинку дивана и уставилась в потолок. – Написал и спросил, не испугалась ли я, что он предложит мне поехать к нему. Классический Каулитц. Думает только об одном. – А ты? – Энни подняла бровь. – Я ничего не думаю. Мне плевать. – Если бы тебе было плевать, ты бы не злилась, – заметила Энни спокойно. – Ты злишься, потому что он прав. Ты ушла, потому что не знала, что делать дальше. Не с ним, а с собой. Мэдди резко повернула голову, посмотрев на подругу. В её серых глазах, расширенных после утренней дозы, застыл холод. – Ты психолог, Энни? Нет. Ты фотограф. Снимай свои картинки и не лезь в мою голову. – Я не лезу, – ответила Энни, не обращая внимания на тон. – Я просто говорю то, что вижу. Ты уже не первый год разбиваешься об одну и ту же стену. Может, пора её обойти? – Какую стену? – Своё собственное упрямство. – Энни отложила палочки. – Ты боишься, что он тебе нравится. Не как человек, с которым можно поговорить о джазе и живописи, а как мужчина. Наглый, невыносимый мужчина, который смотрит на тебя так, будто уже раздел. И тебе это нравится. Но ты не можешь себе этого признать, потому что тогда придётся признать, что ты не такая уж ледяная королева, какой хочешь казаться. Мэдди молчала. В горле пересохло. Она взяла бутылку текилы, сделала ещё один глоток прямо из горла. Жидкость обожгла пищевод, растеклась по желудку горячей волной. – Ты ничего не понимаешь, – сказала она наконец. – Дело не в том, нравится он мне или нет. Дело в том, что он - это игра. А я устала играть. Но я не могу остановиться, потому что если остановлюсь, то останусь ни с чем. С пустотой, которая была до него и будет после. – Может быть, пустота - это не то, от чего нужно бежать, – тихо сказала Энни. – Может быть, её нужно чем-то заполнить. Не порошком. Не текилой. Не им. – А чем? – Мэдди повернулась к подруге, и в её голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, похожее на отчаяние. – Скажи мне. Чем заполнить дыру, которая внутри? Рисованием? Я бросила. Музыкой? Я никогда не умела её слышать. Любовью? А кто меня полюбит, Энни? Ты? Ты и так меня любишь, но это не помогает. Я всё равно чувствую, что падаю. Энни обняла её. Молча, крепко, не спрашивая разрешения. Мэдди не отстранилась, но и не ответила на объятие. Просто сидела, прямая, как струна, и смотрела в одну точку на стене, где висела её старая картина под белой тканью. Когда Энни ушла, поцеловав её в лоб и сказав короткое «позвони, если что», Мэдди осталась одна. Телефон лежал на диване. Она взяла его, разблокировала, открыла чат с Томом и долго смотрела на экран, перечитывая его последнее сообщение раз за разом. Потом написала: Мэдди: Ты надоедливый. Правда. Это не кокетство. Это факт. Том ответил ей практически сразу же, словно сидел в обнимку с телефоном и ждал сообщения. Том: Тебе нравится. Ты бы не отвечала, если бы не нравилось. Мэдди: Мне нравится, когда меня оставляют в покое. Попробуй. Том: Пробовал, это жутко скучно. Ты слишком шумная для тишины. Она усмехнулась криво и совсем невесело. Мэдди: А ты слишком грязный для чистоты. Иди развлекайся с моделями, Каулитц. И оставь меня в покое. Пауза затянулась на пять минут, потом на десять. Мэдди уже подумала, что он наконец-то обиделся и отстал. Но в глубине души, там, где она не любила копаться, шевельнулось что-то, похожее на разочарование. Телефон завибрировал. Том: Модели скучные. Они говорят «да» на всё. А ты говоришь «нет», даже когда хочешь сказать «да». Это интересно, а я любопытный, Мэдди. Я хочу знать, сколько «нет» тебе нужно, чтобы сломаться. Мэдди: Я не ломаюсь. Том: Все ломаются. Вопрос времени и силы удара. Мэдди: Ты угрожаешь мне? Том: Нет. Обещаю. Она не ответила. Отбросила телефон, повернулась на бок и закрыла глаза. В голове всё ещё гудело после утренней дозы, но гул этот был уже не таким приятным, скорее раздражающим, как муха, которая бьётся о стекло и не может найти выход. «Обещаю», - написал он. Обещает сломать её. Или обещает, что она сломается сама. Или обещает, что будет рядом, когда это случится. С ним никогда не поймёшь, что он делает специально, а что нет. Мэдди открыла глаза, взяла телефон снова. Мэдди: Ты сейчас где? Том: В студии. Записываем дерьмо, которое никому не нужно. А ты? Мэдди: Лежу. Смотрю в потолок. Том: Считаешь змей? Она удивилась, что он запомнил. Вчера вечером, в баре, она мимоходом сказала, что трещины на потолке похожи на змей. Он слушал. Он вообще всё время слушал, даже когда делал вид, что не замечает её. Мэдди: Их семь. Ни одной не прибавилось. Том: Богатая квартира. У нас в студии трещины размножаются как кролики. Мэдди: У тебя есть квартира? Или ты живёшь в отеле, как бездомный? Том: У меня есть дом, но я в нём не бываю. Там слишком много места для одного. Она не спросила, почему он один. Не захотела давать ему право думать, что ей интересно. Но вопрос повис в воздухе, непроизнесённый, но такой громкий, что казалось, его можно было услышать. Том: Приезжай в студию. Посмотришь, как мы записываем альбом. Будет весело. Мэдди: С чего ты взял, что мне будет весело смотреть, как ты играешь на гитаре? Том: Потому что я хорошо играю. И потому что тебе всё равно нечем заняться. Лежишь, смотришь в потолок, считаешь змей. А у нас есть виски и диван. И я. Мэдди: И ты – это плюс или минус? Том: Это вопрос перспективы. Она не ответила. Не потому, что не хотела, а потому, что хотела. И это было опасно. Если она приедет, он выиграет. Если не приедет - выиграет она. Но при чём здесь победа, если внутри всё равно пустота? Она взяла пульт, включила телевизор. Какой-то старый фильм, чёрно-белый, где люди говорили на языке, который она не слушала. Картинка мелькала, тени падали на стены, семь змей извивались на потолке. В половине двенадцатого телефон завибрировал. Опять. Том: Я уезжаю утром в Сан-Франциско на два дня. Так что если хочешь меня увидеть - решайся. Она смотрела на экран и чувствовала, как внутри поднимается что-то, похожее на панику. Нет, не панику. Раздражение. Ей не нужно его видеть, она не хочет. Она… Мэдди: Удачной поездки, Каулитц. Привези мне сувенир. Том: Привезу. Но тебе не понравится. Мэдди: Почему? Том: Потому что этот сувенир – я. Она усмехнулась, но усмешка вышла какой-то странной, ни холодной, ни тёплой. Просто… существующей. Больше они не переписывались. В час ночи Мэдди выключила телевизор, погасила свет и легла, укрывшись пледом с головой. В темноте, под защитой ткани, она позволила себе на минуту закрыть глаза и представить его лицо. Не для того, чтобы размечтаться. А чтобы понять, почему он не выходит у неё из головы, несмотря на всё её сопротивление. Она уснула под утро, и снился ей не он - снилась пустая комната с белыми стенами, где не было ни людей, ни картин, ни трещин. Только тишина. И в этой тишине она не знала, плакать ей или смеяться. Где-то на другом конце города Том Каулитц стоял у окна студии, прижимая телефон к уху. Он никому не звонил, просто держал его, чувствуя тяжесть алюминия в ладони. На экране висел их последний диалог, её короткое «Удачной поездки» и его ответ. «Она не приедет», – думал он. «Она вообще никогда не делает того, чего я хочу». И от этого почему-то хотелось разбить телефон об стену. Или сесть в машину и поехать к ней, в эту её квартиру с семью трещинами на потолке, выбить дверь, и сказать всё, что он думает о её холодности, о её колкостях, о её чёртовой способности выворачивать его наизнанку одним взглядом. Он не поехал. Вместо этого закурил сигарету, выпустил дым в открытое окно и сказал вслух, в пустоту: – Ты ещё сдашься, Мэдделин. Рано или поздно. В его голосе не было нежности. Только азарт, охота и какое-то жадное, звериное желание победить. Вот только он не знал, что в этой игре не будет победителей. Будут только двое людей, которые проиграют заранее, но слишком упрямы, чтобы признать это даже себе.