Сладкий яд

Воздух в комнате был густым, как сироп. Он состоял из перегара, женских духов с нотами туберозы, горьковатого дыма и того особого, электрического напряжения, которое возникает только на закрытых вечеринках, куда не ступала нога ни одного журналиста. Здесь правила диктовали не деньги, а усталость от них. Том Каулитц чувствовал эту усталость каждой клеткой своего тела. Она въелась в кости, смешалась с адреналином и превратилась в тупую, зудящую пустоту под ложечкой. Ему было двадцать один, он имел всё, что можно купить, и ровно ничего из того, что делает жизнь осмысленной. Поэтому он заливал пустоту виски, а сверху присыпал её лёгким туманом каннабиса, который едва касался сознания, но позволял не чувствовать тяжести собственной репутации. Сейчас он сидел в углу дивана из чёрной кожи, спиной откинувшись на подушки. Колени были раздвинуты, показывая всему миру полное отсутствие скромности. На коленях у него сидела девушка - высокая брюнетка с идеальной, совершенно пустой внешностью, каких здесь был десяток. Том даже не запомнил её имени. Кажется, она представилась как… Джейд? Или Джой? Да плевать. Его длинные пальцы - пальцы гитариста, привыкшие к ладам и струнам - скользили под подол её платья с механической, отточенной ленцой. Девушка выгибалась, запрокидывая голову, и издавала томные звуки, её руки вцепились ему в плечи. В ушах гудели басы, которые кто-то пустил через колонки, но Том этого почти не слышал. Вместо музыки его голову наполнял монотонный гул вентиляции - ровный, белый шум, который напоминал ему о больницах или о студийных перерывах, когда все уходят курить, а ты остаёшься один в пустой комнате. Билл – его брат-близнец, стройный, с более мягкими, почти женственными чертами лица – стоял у барной стойки и о чём-то спорил с Георгом. Листинг, как всегда, выглядел невозмутимым. Густав, их вечно тихий барабанщик, исчез куда-то в сторону бассейна на крыше. Запах хлора и жасмина просачивался через открытую дверь террасы, смешиваясь с комнатным смогом. – Том, ты слушаешь? – выдохнула девушка ему в шею, кусая мочку уха. Её язык скользнул по пирсингу на его нижней губе, и Том машинально ответил на поцелуй - глубокий, влажный, ни к чему не обязывающий. Его рука сжала её бедро сильнее, оставляя краснеющие следы, которые исчезнут к утру, как и сама девушка. Он слышал, как где-то в другом конце комнаты кто-то разбил бокал. Послышалась пьяная ругань, потом смех. Том равнодушно скользнул взглядом по залу, когда губы девушки скользнули по его шее. Обшарпанный шик пентхауса: потёртый бархат, мраморные столешницы в пятнах вина - всё это уже не вызывало ни трепета, ни отвращения. Только лёгкое, щемящее чувство дежавю. Та же девушка, те же движения, та же пустота. И ровно в этот момент его взгляд наткнулся на неё. Она сидела в кресле напротив, через низкий стеклянный стол, уставленный недопитым виски, полными пепельницами и парой зеркальцев с остатками белого налёта. Мэдделин Кейн. Он видел её здесь пару раз, но никогда не обращал внимания. Слишком обыденная для этого ада. Слишком тихая. Но сейчас он смотрел и не мог оторваться. Она была одета в короткое облегающее платье цвета запёкшейся крови – вишнёвый, почти чёрный в полумраке. Ткань вжималась в её стройное, изгибистое тело так плотно, словно была второй кожей. Чёрные волосы падали на плечи прямыми, нефтяными волнами. Но не это привлекло его внимание. И даже не её ноги - длинные, скрещённые с королевской непринужденностью, обутые в туфли на таких шпильках, что они казались оружием. Том смотрел в её глаза. Серые, почти прозрачные, как лёд на зимнем озере. В них не было ни капли заинтересованности. Ни возбуждения. Ни восхищения. Ничего. Мэдделин Кейн смотрела на него - на Тома Каулитца, бога-и-повелителя этой тусовки, главную звезду вечера - как на пустое место. Как на предмет мебели, который случайно попал в поле зрения. И это было настолько неправильно, оскорбительно, что у него внутри что-то щёлкнуло. Брюнетка на его коленях почувствовала, как он напрягся, и замерла с непонимающим видом. – Эй, – прошептала она, пытаясь повернуть его лицо к себе, – смотри на меня. Но Том уже не смотрел ни на кого, кроме этой ледяной статуи в кресле. Мэдделин тем временем с идеальной, почти скучающей медлительностью опустила руку в маленький клатч на цепочке. Её пальцы - тонкие, изящные, с аккуратным маникюром цвета тёмной вишни, под цвет платья – извлекли маленький блестящий пакетик. Она не пряталась, не озиралась по сторонам. Ей было плевать, кто увидит. В этом месте всем было плевать. Она вытряхнула содержимое на тыльную сторону своей бледной кисти - несколько кристалликов, которые сверкнули в луче лазера от стробоскопа, как разбитое стекло. Короткий, привычный вдох. После чего она так же спокойно, не дрогнув ни одним мускулом лица, смяла пустой пакетик в крошечный кулёк и, не вставая с кресла, небрежным, почти грациозным движением отправила его в небольшую урну у столика. Попала точно. Даже не посмотрев на цель. Её взгляд - пустой, тяжёлый, циничный - снова встретился с его взглядом. Том почувствовал, как кровь прилила к лицу. Смесь ярости и чего-то ещё, более тёмного и постыдного, скрутила желудок в узел. Он отодвинул девушку со своих колен, даже не извинившись. Девушка ойкнула, что-то возмущённо прошипела, но Том уже поднимался с дивана - весь его немаленький рост в сто восемьдесят шесть сантиметров, напряжённые плечи, заплетённые в тринадцать смолисто-чёрных брейдов волосы. Он подошёл к её креслу, нависая над ней. Мэдделин даже не подняла головы, чтобы посмотреть на него. Она взяла чей-то забытый бокал с виски - дешёвый скотч, смешанный с колой - и сделала крошечный глоток, скривившись, словно пила уксус. – Эй, – окликнул её Том. – Ты пялилась на меня. Ждёшь автограф? Она медленно подняла на него глаза. Серые, холодные, как сталь хирургического скальпеля. Том ожидал увидеть испуг. Или хотя бы смущение. Или тупую влюблённость, которой блестели глаза каждой девчонки на этой вечеринке, когда он подходил к ним. Вместо этого Мэдделин сказала: – От тебя воняет дешёвым героином и отчаянием. Отойди. Её голос оказался приятным, слегка хрипловатым, словно она слишком много курила. И ледяным. В комнате, которая секунду назад гудела пьяным гомоном и музыкой, вдруг стало очень тихо. Кто-то из компании кашлянул. Кто-то поперхнулся пивом. Даже стробоскопы, казалось, замедлили свой бешеный ритм. Том не двигался. Он просто стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Его тёмные глаза, почти чёрные в этом освещении, впились в её лицо. Он был в бешенстве. Он был заинтересован. Два этих чувства перемешались в его крови в ядовитый коктейль, от которого задрожали руки. – Мисс Кейн, – издевательски выдохнул он, наклоняясь так низко, что едва не коснулся её щеки губами. Она не отшатнулась. – Вы, кажется, ищете смерти. Мэдделин улыбнулась. Это была не улыбка, а скорее кривой оскал, который даже не затронул её ледяных глаз. – Каулитц, – ответила она, копируя его интонацию - так же медленно, так же тихо, чтобы никто не услышал. – Тебе нечем меня убить. У тебя даже на нормальный кокс денег не хватило. Судя по запаху, ты нюхал эту дрянь с пола туалета. Или с унитаза? Краем глаза Том заметил, как Билл дёрнулся было в их сторону – брат всегда чувствовал, когда ситуация выходила из-под контроля. Но Том едва заметно качнул головой. Нет. Это его игра. Его добыча. Том медленно выпрямился. Его губы растянулись в усмешке – наглой, самоуверенной, хищной. – Знаешь что? Он сделал шаг назад и, не сводя с Мэдди взгляда, достал из кармана широких джинсов пачку сигарет. Прикурил от зажигалки «Zippo» на глазах у всей комнаты - золотой, с выгравированной датой какого-то тура. Затянулся глубоко, почти жадно. – Ты ровно та, – продолжил он, выпуская дым в потолок, где кружили тени, – кто мне нужна. Повеселишь меня дольше, чем остальные. Мэдделин поставила бокал на стол. Тяжёлый, с глухим стуком. Встала с кресла, оказавшись ниже него почти на голову, но совершенно не уступая в присутствии. От неё пахло дорогими духами - горьким миндалем и ирисом - и той особенной пустотой, которую невозможно описать словами. – Бедный мальчик, – сказала она так тихо, что слышал только он. – Ты думаешь, я тебе нужна. А на самом деле ты просто ищешь, кто мог бы разбить твоё игрушечное сердце. Она развернулась на каблуках, не спеша, позволяя ему насмотреться на линию её спины, на тонкие лопатки, проступающие через ткань платья, и направилась к лифту. Том остался стоять посреди комнаты. В его руке догорала сигарета, пепел падал на дорогой ковёр, но ему было плевать. Он смотрел, как закрываются двери лифта, унося её ледяной силуэт. Внутри всё кипело. Ярость, интерес, холодное любопытство и что-то ещё, чему он пока не мог подобрать названия. Билл подошёл к нему сзади, положил руку на его плечо. – Том, что это было? – Не знаю, – ответил он, не оборачиваясь. – Но я хочу это подмять под себя. Брат промолчал. Он слишком хорошо знал этот тон. А Том продолжал стоять в гаснущем свете стробоскопов, чувствуя на языке привкус её презрения - и почему-то понимая, что это самый честный разговор, который у него был за последние полгода. В вентиляции над головой всё так же гудел белый шум. Где-то за окнами Лос-Анджелес засыпал в объятиях смога и собственных пороков. А в пентхаусе «Шато Мармон» только начиналась самая опасная игра этого лета.