Сладкий яд

Лифт опускался вниз с той медлительностью, какая бывает только в старых отелялах Лос-Анджелеса. Кабинка была обита тёмным деревом, зеркала в позолоченных рамах множили её отражение до бесконечности - десятки Мэдделин Кейн, одинаково уставшие, пустые, сжимающие в побелевших пальцах клатч так, словно это был спасательный круг. Где-то на тринадцатом этаже лифт дёрнулся и замер на несколько секунд. Мэдди даже не вздрогнула. Она смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Оттуда на неё глядела чужая. Правильные черты, идеальный макияж - смоки-айс, растушёванный так, что казался естественной тенью под глазами, красная помада, которая уже начала стираться. Волосы - чёрные, блестящие, падающие на плечи тяжёлыми прядями. Платье облепляло тело, как вторая кожа, подчёркивая каждый изгиб. Она выглядела так, будто её рисовали. Но внутри был только гул вентиляции, который она слышала даже здесь, в тишине лифта. Она ненавидела этот гул. Он напоминал ей о больнице, куда её привезли в шестнадцать, когда отец в очередной раз назвал её позором, а она впервые взяла в руки что-то, что обещало сделать её нечувствительной к его словам. Теперь слова не ранили. Вообще ничего не ранило. И это, наверное, было самым страшным. Лифт дёрнулся снова и продолжил движение. Мэдди достала из клатча телефон. Экран вспыхнул холодным белым светом. Два пропущенных от матери. Одно сообщение от отца: «Ты где? Не позорься и возвращайся домой». Она удалила всё, даже не дочитав. Потом открыла чат с Энни. Мэдди: Еду домой. Всё как обычно. Энни ответила через минуту. Коротко, деловито, но между строк читалась тёплая тревога. Энни: Ты в порядке? Мэдди: Нет. Но это не новость. Энни: Том Каулитц был там? Я видела сторис, кажется, он в этом отеле. Мэдди усмехнулась. Уголки её губ дёрнулись вверх в кривой, невесёлой улыбке, которая не коснулась глаз. Глаза остались прозрачными, ледяными, как вода в горном озере. Мэдди: Был. Скучал по женскому вниманию. Я ему сказала, что от него воняет героином. Энни: Ты серьёзно?! Он что? Мэдди: Ничего. Стоял и хлопал глазами. Потом сказал, что я ему нужна. Типа «повеселюсь с тобой дольше, чем с другими». Классика. Энни: Боже. Мэдс, будь осторожна. Эти музыканты - они как дети. У них нет тормозов. И у тебя их тоже нет. Мэдди убрала телефон в клатч. Эти слова отдались где-то под рёбрами тупой, ноющей болью - той самой, которую она привыкла глушить. Нет тормозов. Энни права. Именно поэтому они с Мэдди и стали подругами шесть лет назад: Энни была её тормозом, её якорем, её голосом разума, когда весь остальной мир звучал как белый шум. Но сегодня ей не хотелось разума. Сегодня ей хотелось почувствовать хоть что-то. Даже если это что-то будет болью. Лифт открылся на подземном паркинге. Воздух здесь был сырым, пахнущим бетоном, выхлопными газами и плесенью. Мэдди нажала на брелок, и где-то в темноте моргнули фары её машины - чёрного «Порше», подарка отца, который он вручил ей с лицом, будто покупал не автомобиль, а необходимое зло. Она села за водительское место, положила руки на руль и минуту просто сидела, глядя в пустоту. В висках стучало. Не от наркотиков - от того, что их было слишком мало. Пакетика, который она вытряхнула в пентхаусе, хватило бы на раз. Она чувствовала, как зрачки уже начинают сужаться, возвращая реальности её резкие, болезненные очертания. Запах салона - кожа, дорогой освежитель с запахом ванили, её собственные духи. Всё это было слишком настоящим. Слишком громким. Завела двигатель. Он отозвался низким, бархатистым рыком, который вибрировал в грудной клетке. Мэдди выехала из паркинга, не включая фар - ей и так было видно. Она знала эту дорогу наизусть: правый поворот, мотель с неоновой вывеской, круглосуточная закусочная, где по ночам тусуются мексиканские таксисты, потом мост, под которым спят бездомные, и наконец - дом. Её дом находился в Беверли-Хиллз. Особняк с садом и воротами, которые открывались по отпечатку пальца. Внутри всегда горел свет в холле. И всегда было тихо. Тишина здесь была живым существом, которое сворачивалось клубком под дверью спальни Мэдди и ждало, когда она вернётся, чтобы снова задушить её своей тяжестью. Она заглушила двигатель в гараже, нажала кнопку закрытия ворот и, не снимая туфель на шпильках, прошла в свою комнату. По пути она никого не встретила. Родители либо спали, либо делали вид, что её не существует. И то и другое было привычно. Комната встретила её темнотой. Мэдди включила только ночник - маленькую лампу в форме луны, единственную вещь, которую она забрала из своей детской. Рассеянный мягкий свет упал на стены, на которых всё ещё висели её старые рисунки - акварели, наброски углём, портреты. Она рисовала людей с пустыми глазами задолго до того, как поняла, что рисует саму себя. Она села на край кровати, скинула туфли. Ноги гудели. Платье вдруг стало тесным - не потому, что изменились размеры, а потому, что тело требовало свободы. Она стащила его через голову, бросила на пол рядом с туфлями, и натянула первую попавшуюся футболку - старую, выцветшую, мужскую, принадлежность которой давно забылась. Легла на спину, уставилась в потолок. Там, на белой штукатурке, галлюцинаций не было - только тени от луны-ночника и едва заметные трещины, которые она знала наизусть. Пятая справа напоминала молнию. Самая длинная шла от люстры к окну, как извилистая река. Мэдди считала трещины, когда не могла уснуть. Сейчас она насчитала двадцать три, прежде чем её мысли вернулись к нему. Том Каулитц. Она видела его раньше, конечно. На обложках журналов, в новостях о музыке, на редких фотографиях с тусовок, куда они оба ходили. Но никогда не смотрела на него так, как сегодня, когда он сидел на диване с какой-то куклой на коленях, с отсутствующим взглядом человека, который всё уже видел и всё уже пробовал. В нём было что-то… сломанное. Не напоказ, не театрально. По-настоящему сломанное. Мэдделин вспомнила его лицо, когда она сказала про запах героина. На секунду, всего на одну секунду, маска «бога-и-повелителя» сползла. И под ней оказался испуганный мальчишка. Только на секунду. А потом он снова стал тем, кем его знали все: наглый, самоуверенный, хищный. Но она запомнила этот взгляд. Потому что он был честным. Таким же честным, как её отражение в зеркале лифта. Зазвонил телефон. Мэдди нехотя потянулась к клатчу, валявшемуся на полу. На экране высветилось незнакомое имя - нет, не имя. Насмешка. Том Каулитц. Откуда у него её номер? Вопрос риторический: у таких людей, как он, всегда есть свои источники. Она сбросила вызов. Через минуту пришло сообщение. Неизвестный: Ты сбежала. Это невежливо. Она не ответила. Неизвестный: Или ты боишься, что я прав? Она всё ещё молчала, глядя в потолок. Пальцы сами потянулись к тумбочке, к маленькой чёрной шкатулке. Внутри лежали несколько пакетиков, зажигалка и сложенный вдвое листок бумаги - рисунок, который Мэдди нарисовала три года назад, в первую ночь, когда попробовала травку. На рисунке был человек без лица. Такой же пустой, как она. Неизвестный: Мэд. Ты всё равно мне ответишь. Ты же не умеешь проигрывать. Она усмехнулась. Это было смешно. Потому что он был прав - она не умела проигрывать. Но и выигрывать тоже не умела. Она вообще разучилась играть во что-то, кроме этой бесконечной, изматывающей игры с самой собой. Мэдди: Откуда мой номер? Ответ пришёл почти мгновенно. Он явно ждал в телефоне, как паук в сети. Том: У меня есть люди, которые находят всё. Даже то, что спрятано под матрасом. Она закусила губу. Кровь выступила на нижней губе, смешалась с остатками помады - сладкий, металлический вкус, который она так любила. Вкус опасности. Мэдди: Чего ты хочешь, Каулитц? Пауза. Длинная. Мэдди успела насчитать двадцать трещин на потолке, прежде чем экран засветился снова. Том: Увидимся завтра. В «Шато» в 10. Не опаздывай. Я ненавижу ждать. Мэдди: А я ненавижу, когда мне указывают. Том: Значит, мы квиты. Она не ответила. Отбросила телефон на другой конец кровати, повернулась на бок и подтянула колени к груди. Где-то в вентиляции над головой шумела система кондиционирования. Белый шум. Больничный шум. Шум одиночества. Она знала, что поедет завтра. Не потому, что он приказал. А потому, что внутри неё, глубоко, там, где она прятала последние искры жизни, теплилось что-то, что хотело посмотреть, чем закончится эта история. Даже если концом будет падение. Особенно если падение. Мэдди закрыла глаза и представила его лицо - наглое, насмешливое, с пирсингом на губе и чёрными глазами, в которых отражалась та же пустота, что и в её собственных. Интересно, он тоже считает трещины на потолке, когда не может уснуть? Или у него есть другие способы забыться? Она протянула руку к шкатулке. Открыла. Выбрала пакетик наугад. Достала всё тем же привычным движением: тыльная сторона кисти, тонкая белая дорожка, короткий вдох, лёгкое жжение в носу, а потом тот самый момент, когда мир становится мягким и неважным. Через десять минут она уже не думала о трещинах на потолке. Она не думала об отце. Не думала о матери. Не думала о пустоте. Она просто лежала, глядя в мягкую, размытую тьму, и чувствовала, как сердце бьётся ровно и спокойно. Впервые за весь день. Где-то в другом конце города, в номере того же «Шато Мармон», Том Каулитц стоял у окна, сжимая в руке телефон, и смотрел на огни Лос-Анджелеса. Он не писал больше. Не звонил. Просто ждал. Он знал, что она придёт. Потому что такие, как она, всегда приходят к таким, как он. Два куска льда, трущихся друг о друга в надежде высечь искру. Глупо, отчаянно, безнадёжно. Он прикурил новую сигарету. Вдохнул дым глубоко, почти с наслаждением. Завтра начнётся игра. И он собирался выиграть. Но почему-то впервые за долгое время победа казалась ему не тем, чего он хотел на самом деле.