Сладкий яд

«Шато Мармон» днём выглядел почти прилично. Почти. Солнце Калифорнии, пробиваясь сквозь пыльные пальмовые листья, ложилось на фасад отеля золотистыми, чуть выцветшими пятнами, как старая фотография, которую слишком долго держали на свету. Архитектура в стиле нео-готики, балконы с коваными решётками, увитые плющом стены - всё это создавало иллюзию романтики. Но Мэдделин Кейн знала правду. Она бывала здесь слишком часто, чтобы обманываться. Под этой патиной старины пряталась самая обычная помойка из перегара, слёз, спермы и порошков, которые продавали в уборной за двести баксов за грамм. Она припарковала «Порше» на той же стоянке, что и вчера. Двигатель затих, и на секунду в салоне стало совершенно тихо. Мэдди посмотрела на себя в зеркало заднего вида. Сегодня она выбрала чёрное, кожаное платье с глубоким вырезом на спине и тонкими бретелями, которые норовили соскользнуть с плеч. Волосы распущены, создавая лёгкий вид небрежности. Макияж - стрелки, чёрные, острые, как бритва, и помада винного цвета. Бледнее, чем вчера. Глаза всё те же. Пустые. Ледяные. Серые, как декабрьское небо над Севером, которого она никогда не видела. «Ты красивая», – сказала бы Энни, если бы была здесь. – «Но почему ты выглядишь так, будто идёшь на собственные похороны?» Мэдди не ответила бы. Потому что не знала ответа. Она вышла из машины, нажала на брелок, и «Порше» пискнул, закрываясь. Каблуки - новые, с острыми носками, почти стилеты - цокали по бетону паркинга, усиливаясь пустым эхом. В лифте она снова увидела своё отражение в позолоченных зеркалах. Снова десятки одинаковых Мэдди. Сегодня она не стала задерживаться, нажала кнопку верхнего этажа и всю дорогу смотрела прямо перед собой, не позволяя мыслям собираться в чёткие предложения. Лучше не думать. Анализ убивает спонтанность. А спонтанность - единственное оружие против таких, как Том Каулитц. Лифт открылся в холл, который днём выглядел респектабельно: мягкие диваны из тёмной кожи, низкие столики из цельных срезов дерева, на стенах - фотографии знаменитостей, которые останавливались здесь в разные годы. Мэдди прошла через холл, не глядя по сторонам, и направилась в бар - то самое место, где вчера вечером было столпотворение, а сейчас царила полупустая, почти медитативная тишина. Бар «Шато» днём - это отдельный мир. Большие окна выходят во внутренний дворик с бассейном, вода в котором искрится на солнце, словно её посыпали бриллиантовой крошкой. Запах хлора смешивается с ароматом кофе и чего-то сладкого - карамель, ваниль. Пол - каменная плитка, тёплая от солнца, даже сквозь подошвы туфель чувствуется её шершавость. Бармен - молодой парень с татуировкой на шее - протирал бокалы и делал вид, что не узнаёт посетителей. Здесь все делают вид, что не узнают. Это часть этикета. Мэдди выбрала столик у окна так, чтобы видеть вход. Не потому что ждала его. Нет. Просто привычка. Она не любила неожиданностей. Кофе принесли быстро: чёрный, горький, без сахара, с тонким кружком лимона на блюдце, как это делают в Италии, хотя никто здесь не был в Италии. Мэдди взяла чашку обеими руками - жест, который выдавал в ней что-то детское, незащищённое, но она быстро поправилась, поставила чашку на блюдце и взяла её правильно, только пальцами, демонстрируя контроль. Она прождала двадцать минут. На двадцать первой минуте в бар вошёл он. Том Каулитц не умел входить незаметно. Это было не в его природе, даже если он пытался. Слишком высокий, слишком узнаваемый, слишком… наглый. Сегодня он был одет в мешковатые чёрные джинсы, и свободную футболку цвета выгоревшего хаки, которая казалась на размер больше. Поверх - расстёгнутая рубашка в чёрно-белую клетку, с закатанными рукавами, обнажающими предплечья. Солнечные очки - большие, чёрные, скрывающие половину лица - он снял только у стойки, сунув за вырез футболки. Под ними оказались тёмные круги под глазами. Он не спал. Или спал плохо. Или спал, но видел кошмары. Или - самый вероятный вариант - просто тоже не умел останавливаться. Он заметил её сразу. Мэдди видела, как он изменил маршрут: повернул голову, прищурился, и уголки его губ дёрнулись вверх в кривой, ленивой усмешке. Не улыбке. Усмешке. Будто он увидел что-то забавное. Будто их вчерашний разговор был не конфликтом, а прелюдией к шутке, которую знает только он. Он не подошёл к её столику сразу. Сначала заказал кофе - тоже чёрный, но с сахаром, двумя кусочками. Потом перекинулся с барменом несколькими фразами. Потом взял свою чашку и направился к ней. Не спеша. Как хищник, который не торопится, потому что добыча всё равно никуда не денется. – Мисс Кейн, – он опустился на стул напротив, вытянув длинные ноги под столом так, что его колено почти коснулось её ноги. Почти. – Вы не опоздали. Я удивлён. Мэдди не отодвинулась. Сохранила позу - прямая спина, руки на столе, пальцы сцеплены в замок. Взгляд - холодный, ровный. – А я удивлена, что вы вообще умеете говорить вежливо, Каулитц. Думала, ваш словарный запас ограничивается «дай», «хочу» и «раздевайся». Он поднял чашку, сделал глоток, не отрывая от неё взгляда. Чёрные глаза, влажные от кофейного пара, казались непроницаемыми. – Острый язычок. Мне нравится. – Он поставил чашку на стол и обвёл взглядом её фигуру - медленно, демонстративно, от лица к ключицам, от ключиц к вырезу платья, от выреза к рукам. Не быстро. Не жадно. Оценивающе. Как рассматривают картину в галерее, которую не собираются покупать, но приятно посмотреть. – Кожа. Классная вещь. Ты в ней похожа на… ну, не знаю. На девушку, которая хочет, чтобы её боялись. – Я не хочу, чтобы меня боялись, – Мэдди поправила бретельку платья, хотя она не сползала. Жест нервозности, который она замаскировала под кокетство. – Я хочу, чтобы меня оставили в покое. – Тогда зачем ты здесь? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как влажность перед грозой. Мэдди почувствовала, как её пальцы сжались. Он попал в точку. Конечно, попал. Такие, как он, всегда попадают в точку - не потому, что умные, а потому, что у них есть нюх на чужую слабость. Она выдержала паузу ровно на три удара сердца. Потом ответила: – Кофе здесь хороший. Том рассмеялся. Настоящим смехом - низким, хрипловатым, с нотками того, что могло бы быть искренностью, если бы он умел быть искренним. Он откинулся на спинку стула, запрокинул голову, и свет из окна упал на его шею - на кадык, красиво оттеняющийся игрой света. Мэдди поймала себя на том, что смотрит на линию его челюсти. Острую. Мужскую. Опасную. – Кофе, – повторил он, всё ещё улыбаясь. – Ты приехала в «Шато Мармон» в десять утра в кожаном платье, чтобы выпить кофе. Кейн, ты врёшь так же плохо, как я играю на барабанах. А я на барабанах не играю вообще. – Заметно, – сухо ответила Мэдди. – У тебя ритма не больше, чем у моего отца на корпоративах. – У твоего отца есть ритм? – Том наклонился вперёд, положив локти на стол. Теперь его лицо было совсем близко - она видела маленький шрам на его скуле, пирсинг на губе, который блеснул в луче солнца. От него пахло кофе, табаком и тем особым мужским запахом, который невозможно описать словами - смесь кожи и чего-то электрического. – Сенаторы обычно танцуют, как бегемоты. Это я знаю точно. – Откуда такие познания? – Я был на ужине у губернатора Калифорнии. – Он пожал плечами, не отводя взгляда. – Скучнее, чем похороны. Но бар был хороший. Твой отец, кстати, там тоже был. Он говорил про тебя. Мэдди похолодела. Внутри, под рёбрами, что-то сжалось в тугой, болезненный ком. Она не подала виду. Даже бровью не повела. Но Том заметил. Он всё замечал. Это было его проклятием - или даром. – И что же он говорил? – спросила она ровным, ничего не выражающим тоном. – Что у него дочь-красавица, но слишком много себе позволяет. – Том произнёс это без издёвки. Даже без обычной насмешливости. Просто констатировал факт. – А ещё что ты была талантливой пианисткой и много рисовала. Пока не начала шляться по тусовкам и нюхать всякую дрянь. Ком под рёбрами стал тяжёлым, почти физически ощутимым. Мэдди захотелось встать, уйти, сесть в машину и уехать куда-нибудь, где нет ни Тома Каулитца, ни её отца, ни этих воспоминаний о прошлом. Но она осталась. Потому что уйти сейчас означало проиграть. – Мой отец много чего говорит, – сказала она, наклоняясь к нему в ответ. Теперь их разделяло сантиметров десять. – Он говорит, что трава портит молодёжь. Что рок-музыка - это сатанизм. Что парни с татуировками или пирсингом сдохнут дворниками. Он говорит много глупостей, Каулитц. Не стоит их повторять. – Я не повторяю. – Том не отодвинулся. Наоборот - он тоже подался вперёд, и теперь их лица разделяли миллиметры. Она чувствовала его дыхание - тёплое, с горьковатым привкусом чёрного кофе. – Я просто хочу понять, что ты здесь делаешь. Правда. Без твоего остроумия и без моей пошлости. На минуту. Представь, что мы обычные люди. Я - парень, ты - девушка. Мы сидим в баре. Зачем ты здесь? Мэдди замерла. Это было нечестно. Он не имел права задавать прямые вопросы. Он должен был играть по правилам - подкалывать, дразнить, провоцировать. А не смотреть на неё этими чёрными, слишком серьёзными для его возраста глазами и ждать ответа. Она отвела взгляд первой. Посмотрела в окно, на бассейн, где вода блестела как жидкое золото. Кто-то полоскал в воде длинные стройные ноги - девушка, наверное, модель, худая и загорелая. Обычный день в «Шато». Обычная жизнь. Которой у них не было. – Я здесь, – сказала Мэдди тихо, так, что он едва ли мог расслышать, – потому что ты меня раздражаешь. Том открыл было рот, чтобы съязвить, но она продолжила, не давая ему перебить. – Ты раздражаешь меня тем, что ведёшь себя так, будто тебе всё равно. А потом пишешь сообщения. Зовёшь на встречи. Смотришь так, будто пытаешься прочитать мои мысли. – Она повернулась к нему снова. В её глазах не было льда. Только усталость. Такая глубокая, что казалась бездонной. – Ты не можешь быть одновременно равнодушным и одержимым, Каулитц. Выбери что-то одно. Он молчал. Семь секунд. Десять. Пятнадцать. Мэдди уже думала, что он не ответит, что она выиграла этот раунд, и можно уходить с чувством выполненного долга. Но потом Том сделал то, чего она не ожидала. Он улыбнулся. Не насмешливо. Не нагло. А как-то… грустно. Будто она только что подтвердила его самую страшную догадку о ней. И о себе. – Ты права, – сказал он, и в его голосе не было ни капли игры. – Я не могу выбрать. И это бесит. – Он потёр переносицу, и жест этот был таким усталым, таким человеческим, что у Мэдди защемило сердце. – Я не спал всю ночь. Думал о тебе. О том, что ты сказала про героин. Ты была права. Частично. Я не нюхаю героин. Но отчаяние… Отчаяние есть. У тебя оно тоже есть. Я видел. Мэдди сглотнула. В горле пересохло, как в пустыне. – Это не делает нас особенными, – сказала она. – В Лос-Анджелесе у всех есть отчаяние. Оно продаётся в каждой аптеке. – Нет. У всех есть проблемы. Отчаяние - другое. Это когда ты понимаешь, что всё, что ты делаешь, не имеет смысла. Но продолжаешь делать. Просто потому, что не знаешь, чем ещё заняться. Она посмотрела на свои руки. Тонкие пальцы, изящные запястья. Руки художницы. Когда-то они играли Шопена и рисовали закаты. Теперь они могли только сжимать пакетики с белым порошком и бокалы с виски. – Зачем ты это говоришь? – спросила она шёпотом. – Не знаю. – Том пожал плечами и откинулся на спинку стула, снова становясь собой - наглым, небрежным, недосягаемым. Маска вернулась на место так быстро, что Мэдди не успела заметить, когда именно это произошло. – Может быть, я хочу, чтобы ты ушла. Может быть, хочу, чтобы ты осталась. Я реально не знаю. И меня это бесит больше всего. Он взял свою чашку, допил кофе одним глотком, поставил на стол с глухим стуком и встал. – У меня репетиция через час. – Он сунул руки в карманы джинсов и посмотрел на неё сверху вниз. Тень от его фигуры упала на неё, на стол, на чашку с остывшим кофе. – Ты поедешь домой? – Наверное. – И что будешь делать? – Не твоё дело. – Верно. – Он кивнул, и в этом кивке было что-то окончательное. И в то же время - начало чего-то нового. – Увидимся, Мэдс. Он развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Его походка была ленивой, расслабленной, но Мэдди заметила, как напряжены его плечи. И как сжаты кулаки в карманах. Она осталась сидеть за столом одна. Кофе остыл. Лимон на блюдце засох по краям. Вода в бассейне за окном всё так же слепила глаза. Мэдди достала телефон и написала Энни одно сообщение: Мэдди: Кажется, я только что проиграла. Ответ пришёл через минуту: Энни: Ты не проигрываешь. Ты просто делаешь вид, что играешь. Это разные вещи. Мэдди убрала телефон. Провела пальцем по краю чашки, собирая остывшие капли кофе. Поднесла палец к губам и лизнула – горько, терпко, так же, как его дыхание несколько минут назад. «Ты права», – подумала она. – «Я не проигрываю. Я просто не знаю, как играть по-другому». Где-то в коридорах отеля хлопнула дверь. Лифт уехал вниз. И тишина, настоящая, густая, как сироп, опустилась на бар «Шато Мармон», укрывая собой двух человек, которые только что сделали первый шаг навстречу собственной гибели. Никто из них этого не понял. Или поняли, но сделали вид, что нет. Потому что делать вид - это было единственное, что они умели по-настоящему хорошо.