Сладкий яд

После той встречи в «Шато» прошло пять дней. Пять дней, в течение которых Мэдделин Кейн удавалось убеждать себя, что ничего не произошло. Всего лишь разговор. Два незнакомца обменялись колкостями за чашкой кофе. Такое случается в Лос-Анджелесе каждый день, тысячи раз, в каждом баре, на каждой парковке, в каждой спальне, где двое притворяются, что ищут не то, что на самом деле ищут. Она почти поверила в это. Почти. Но по ночам, когда потолок в её спальне темнел, превращаясь в бесконечное серое небо с трещинами, Мэдди ловила себя на том, что прокручивает в голове его слова. «Отчаяние - это когда понимаешь, что всё, что делаешь, не имеет смысла. Но продолжаешь делать». Он сказал это так, будто читал её дневник. Будто пролез в её голову через чёрный вход и теперь бродил там, переставляя мебель и оставляя грязные следы на паркете. Это бесило. Она долго смотрела в одну точку на стене, где висел её старый рисунок - портрет человека без лица. «Ты рисуешь пустоту», – сказал ей когда-то учитель рисования, пожилой мужчина с дрожащими руками. – «Но пустоту нельзя нарисовать. Ты рисуешь отсутствие. А это самое трудное». Может быть, поэтому она бросила рисовать. Потому что отсутствие стало слишком реальным. В пятницу вечером Энни приехала за ней. Подруга появилась на пороге спальни без стука - только она одна имела такое право - и замерла, оценивающе оглядывая Мэдди с головы до ног. Блондинка с короткой стрижкой и спокойными голубыми глазами, одетая в белые брюки и шёлковую рубашку цвета морской волны. Рядом с ней Мэдди всегда чувствовала себя слишком тёмной, сломанной. Но в этом и была их дружба: Энни была зеркалом, в котором Мэдди видела не себя, а то, кем она могла бы стать, если бы выбрала другой путь. – Ты не выходила из дома три дня, – сказала Энни, закрывая за собой дверь. Голос спокойный, без осуждения, просто констатация факта. – Это плохо. Даже для тебя. – Выходила. За продуктами. Мэдди сидела на кровати, поджав ноги под себя. На ней была огромная серая толстовка с капюшоном и велосипедки. Без макияжа, без укладки, даже без обычного своего высокомерного выражения лица. Она выглядела на свои двадцать один, но почему-то казалась одновременно старше и младше. Старше - из-за темных кругов под глазами. Младше - из-за того, как трогательно она сжимала край толстовки пальцами, нервно перебирая ткань. – За продуктами, – повторила Энни, не веря ни единому слову. – Я заказывала тебе доставку. Ты оставила коробки у двери и не забрала. Их унесли бродячие собаки. – В этом районе нет бродячих собак. – Значит, их унесли койоты. – Энни подошла ближе, села на край кровати и взяла Мэдди за руку. Её пальцы были тёплыми, уверенными, в отличие от холодных, постоянно дрожащих пальцев подруги. – Мэдди. Что происходит? Ты не отвечала на сообщения. Ты никуда не ходила. Ты… – она на секунду замолчала, подбирая слова, – ты не принимала это четыре дня. Я проверила твою шкатулку. Там почти всё на месте. Ты что, завязала? Мэдди дёрнулась, но руку не выдернула. Слишком приятным было это тепло. – Не завязала, – сказала она тихо. – Просто… не хотелось. – Не хотелось? – Да. – Мэдди посмотрела на Энни, и в её серых глазах мелькнуло что-то, похожее на растерянность. – Представь себе. Я проснулась в понедельник и подумала: «А зачем?». Не «зачем жить», нет. «Зачем нюхать?». Всё равно ничего не меняется. Тот же потолок. Те же трещины. Те же мысли. После того, как проходит кайф, всё возвращается. А возвращаться становится всё больнее. – Она замолчала, потом добавила почти шёпотом: – Может быть, потому что есть что-то, с чем я не хочу возвращаться. Энни молчала. Она умела молчать правильно - не давя, не требуя продолжения, просто присутствуя. И этого молчания оказалось достаточно, чтобы Мэдди заговорила дальше. – Я встречалась с ним. С Томом Каулитцем. В понедельник. В «Шато». Он сказал, что мой отец называет меня позором на светских ужинах. А ещё он сказал, что у меня есть отчаяние. И он прав. – Она выдохнула, и этот выдох прозвучал как сдавленный смех. – У меня есть отчаяние. И я не знаю, что с ним делать. Раньше я просто закидывала его порошком. А теперь порошок не работает. Теперь отчаяние выросло и хочет разговаривать со мной. На брудершафт. Энни крепче сжала её руку. – Знаешь, что я думаю? – спросила она. – Что мне нужно в реабилитационный центр? Мать уже предлагала. Отец говорит, что это будет пятно на его репутации. Республиканцы не любят, когда их дочери лечатся от зависимостей. Это портит рейтинг. – Я думаю не об этом. – Энни покачала головой. – Я думаю, что тебе нужно выйти из дома. Прямо сейчас. Мы поедем ко мне, я приготовлю пасту, мы посмотрим какую-нибудь глупую романтическую комедию, и ты не будешь думать ни о Томе Каулитце, ни об отце, ни о том, есть ли у тебя отчаяние. Ты просто будешь есть пасту. Хорошо? Мэдди хотела отказаться. Отказать было привычнее, проще, безопаснее. Но внутри что-то щёлкнуло - может быть, тот самый механизм, который заставил её ответить Тому в баре, когда он спросил «зачем ты здесь?». Механизм, который отказывался играть по правилам. – Хорошо, – сказала она. – Но без романтических комедий. Они фальшивые. – Договорились. – Энни встала, потянула её за руку. – Идём. Я подожду внизу. Переоденься во что-нибудь, что не выглядит так, будто ты только что ограбила бездомного. Мэдди фыркнула, но послушалась. Когда дверь за Энни закрылась, она подошла к шкафу и долго водила пальцами по вешалкам, перебирая платья, юбки, дорогие блузки, которые носила раз в год по обещанию. В итоге выбрала чёрные джинсы в обтяжку, свободный свитер тёмно-синего цвета и кроссовки. Волосы собрала в небрежный пучок. В зеркале на неё смотрела почти нормальная девушка. Они поехали на машине Энни - удобном «Фольксвагене», который пах ванилью и корицей. По дороге говорили о пустяках: о скандале в Конгрессе, в котором замешан отец Мэдди; о новом ухажёре Энни, который работал фитнес-тренером и имел «отвратительно красивый пресс»; о том, что осень в Лос-Анджелесе отличается от лета только тем, что пальмы чуть меньше пылят. Мэдди слушала вполуха, прислонившись лбом к холодному стеклу, и смотрела на огни города. Лос-Анджелес ночью был похож на рассыпанные драгоценности - миллионы огней, переливающихся красным, белым, жёлтым, каждый из которых горел в чьём-то окне, в чьей-то спальне, в чьём-то одиночестве. Она знала, что где-то среди этих огней - его огни. Не знала где. Но чувствовала. Это было странное чувство, будто невидимая нить натянулась между её грудной клеткой и чьим-то пульсом, который бился в такт её сердцу. Или не в такт. Она не могла разобрать. – О чём задумалась? – спросила Энни, сворачивая на её улицу. – О нитях, – честно ответила Мэдди. – Представь, что есть такие нити. Они связывают людей. Даже если они далеко. Ты чувствуешь, когда другой конец дёргают. Энни бросила на неё быстрый взгляд. – Это ты о Каулитце? – Нет, – соврала Мэдди. – О пасте. Энни не поверила, но промолчала. У Энни пахло корицей не только в машине, но и в квартире. Небольшая студия в Западном Голливуде, вся в растениях и мягких пледах, с огромным окном, выходящим на запад, и стенами, увешанными фотографиями. Энни работала фотографом - не для глянца, нет, она снимала уличную моду и портреты для маленьких независимых изданий. Её фотографии были честными: люди на них не улыбались, не позировали, не притворялись. Они просто были. Мэдди опустилась на диван, зарылась лицом в плед и закрыла глаза. Энни возилась на кухне - звон посуды, шипение масла на сковороде, аромат чеснока и базилика. Обычные звуки. Обычная жизнь. – У тебя есть его номер? – внезапно спросила Энни из кухни. – Чей? – Не строй из себя дурочку, Мэдс. Тома. – Да. – Мэдди не открывала глаз. – Он сам написал. Наверное, купил у кого-то из моих «друзей». У нас это не проблема. – И ты не удалила? Мэдди промолчала. Энни выключила воду и вышла из кухни, вытирая руки полотенцем. Свет от торшера падал на её лицо, делая черты мягче, спокойнее. – Значит, не удалила, – повторила она. – И не заблокировала. И когда он написал «увидимся», ты не ответила «пошёл на хер». Это странно, Мэдс. Даже для тебя. – Я не знала, что отвечать, – призналась Мэдди, наконец открывая глаза. – Потому что я не знаю, чего хочу. Если я скажу «отвали», он не отвалит. Если скажу «приходи», он придёт. И я не знаю, чего боюсь больше - его присутствия или его отсутствия. Энни села рядом, положила голову ей на плечо. – Знаешь, что я заметила? – Энни сделала паузу. – У Тома глаза, как у тебя, Мэдс. Пустые. Но в них есть какая-то злость. Ржавая. Как будто он злится на эту пустоту. А ты… ты с ней смирилась. Может быть, в этом разница. Мэдди ничего не ответила. Она просто сидела, чувствуя тепло плеча подруги, запах чеснока и базилика, мягкость пледа под пальцами. И думала о том, что Энни права. Она смирилась. А Том - нет. И именно поэтому он был опасен. Потому что он мог разбудить в ней ту злость, которую она похоронила так глубоко, что забыла о её существовании. Паста была вкусной. Фильм они выбрали старый, чёрно-белый, с Одри Хепбёрн, где никто не умирал и все в конце целовались под дождём. Мэдди смотрела на экран и улыбалась правильной улыбкой. Энни делала вид, что не замечает, какими стеклянными становятся эти улыбки. В час ночи Мэдди поехала домой. Одна, в такси, по пустым улицам Лос-Анджелеса. Красный свет, жёлтый, зелёный - она их почти не замечала. Мысли были далеко: в пентхаусе «Шато Мармон», в баре с видом на бассейн, в чёрных глазах, которые смотрели на неё так, будто пытались найти дно там, где его не было. Она вышла из такси, когда тот привёз её к дому, поднялась в свою комнату, разделась, легла. В потолке было двадцать три трещины. Она насчитала двадцать две и остановилась. Телефон завибрировал. Том: Ты сегодня выходила из дома. Я видел твою машину. Сердце пропустило удар. Она не знала, где он мог её видеть, но почему-то не сомневалась - он не врал. Он следил? Поджидал? Или просто случайно оказался на той же улице, в то же время, в той же вселенной? Мэдди: Ты за мной следишь, Каулитц? Это уже похоже на одержимость. Том: Нет. Это похоже на скуку. У меня был тяжёлый день в студии, я поехал к морю, а на обратном пути увидел тебя в такси у светофора. Ты не смотрела по сторонам. Могла бы меня заметить, если бы смотрела. Мэдди: Может быть, я специально не смотрела. Том: Может быть. А может быть, ты боялась увидеть. Она закусила губу. Кровь выступила на том же месте, что и в прошлый раз. Она слизнула её - железо, соль, опасность. Мэдди: Чего мне бояться, Каулитц? Том: Меня. Себя. Этого. Я не знаю. Но ты боишься. Я чувствую. Она не ответила. Отбросила телефон, повернулась на бок и закрыла глаза. Но в голове всё равно всплывали обрывки разговоров, фрагменты его лица, ракурсы его рук – длинные пальцы, крутящие зажигалку «Zippo» на стойке бара. «Ты боишься. Я чувствую». Она боялась не его. Она боялась, что, если подойдёт ближе, он окажется зеркалом, в котором она увидит не его отражение, а своё собственное. И это отражение будет кричать от ужаса. Где-то в другом конце города Том Каулитц сидел на балконе своего номера в «Шато», курил сигарету и смотрел на звёзды, которых не было видно из-за смога. Рядом с ним на столике стоял телефон с открытым чатом. Она не ответила. Она никогда не отвечала на его последние сообщения. И это было хуже, чем если бы она послала его на хер. Потому что в этом молчании была какая-то пугающая, почти интимная правда: она тоже думала о нём. Она просто не хотела это признавать. Билл вышел на балкон, неся две бутылки пива. Протянул одну брату. Том взял, но не отпил - всё смотрел на экран. – Опять она? – спросил Билл, опускаясь в соседнее кресло. – Опять она, – подтвердил Том, не отрывая взгляда от телефона. – Что она ответила? – Ничего. – Том усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти грустной. – Молчит. Как всегда. Как будто я разговариваю со стеной. Но в её молчании есть что-то… я слышу, как она дышит. Через экран. Через сообщения. Через то, что она не пишет. Билл сделал глоток пива, помолчал. – Знаешь, что я думаю? – спросил он наконец. – Ты всегда думаешь что-то, что мне не нравится. – Я думаю, что ты влюбляешься. Том замер. Сигарета догорела до фильтра, обожгла пальцы, но он не почувствовал. – Не говори ерунды, – сказал он слишком быстро. – Я не влюбляюсь. Я использую. Потом выбрасываю. Это моя схема. – Твоя схема даёт трещину, – спокойно заметил Билл. – Потому что она не даст себя использовать. И ты не можешь её выбросить, потому что она уже выбросила себя сама. Ты хочешь спасти её, Том. Или уничтожить. Но это одно и то же, когда речь идёт о таких, как вы двое. Том не ответил. «Схема дала трещину». Может быть, это было не так уж и плохо. Может быть, трещины - это единственное, что пропускает свет. Он взял телефон, написал последнее сообщение за эту ночь, всего два слова, без точки, без смайлов, без намёков. Том: Спокойной ночи. И убрал телефон в карман. Ответа он не ждал. Но когда через пятнадцать минут телефон завибрировал, а на экране засветилось короткое, почти грубое «Отвали», Том улыбнулся в темноту такой улыбкой, какой не улыбался уже много лет. Потому что «отвали» - это всё равно ответ. Это значит, она прочитала. Это значит, она думала. Это значит, нить между ними стала чуть короче.