Сладкий яд

Следующая неделя превратилась в молчаливую войну на истощение. Они не виделись. Не переписывались после того короткого «спокойной ночи» и грубого «отвали». Тишина была густой, как смог над Лос-Анджелесом в августе, и такой же ядовитой. Мэдди ловила себя на том, что проверяет телефон чаще обычного. Сначала раз в час. Потом раз в полчаса. Потом каждые десять минут, пока однажды не поймала себя за этим занятием, не замерла с телефоном в руке и не почувствовала отвращение. К себе. К своей слабости. К тому, как её пальцы сами тянутся к экрану, будто надеются увидеть его имя. Она заперла телефон в ящик тумбочки на целый день. Это помогло ровно до вечера, когда она достала его обратно, потому что «вдруг что-то срочное от матери». Мать не писала. Отец тоже. Энни прислала фотографию заката. Том молчал. Это молчание было хуже любого сообщения. Потому что оно означало, что он тоже играет. И выжидает. В субботу Энни позвонила и сказала, что у неё есть два приглашения на закрытую вечеринку в особняке какого-то продюсера в Беверли-Хиллз. Отказаться было нельзя - не потому что хотелось, а потому что сидеть дома в четвёртый вечер подряд и разглядывать трещины на потолке было уже невыносимо. – Кто будет? – спросила Мэдди, хотя знала ответ раньше, чем он прозвучал. – Все, – ответила Энни с намёком. – Абсолютно все. – Тогда поедем. Она не спросила, будет ли Том. Потому что спрашивать означало показывать заинтересованность. А показывать заинтересованность она не собиралась. Даже себе. Особняк находился в конце узкой, вымощенной булыжником улицы, утыканной пальмами и кипарисами. Высокие кованые ворота, охрана в чёрных костюмах с непроницаемыми лицами, длинная подъездная аллея с фонарями, стилизованными под факелы. Сам дом напоминал итальянскую виллу: терракотовые стены, черепичная крыша, огромные окна, за которыми угадывалось движение, свет, музыка. Гул басов доносился уже с парковки, сотрясая воздух на низких частотах, которые чувствуются не ушами, а всем телом - костями, зубами, тем местом под ложечкой, где прячется тревога. Мэдди выбрала наряд, который кричал «мне плевать, но я выгляжу лучше всех»: длинное платье цвета мокрого асфальта, на тонких бретелях, с разрезом до бедра, открывающим полоску голой кожи при каждом шаге. Ткань скользила по телу, как вода, не скрывая, а подчёркивая каждый изгиб. Волосы распущены, падают на спину чёрным водопадом. Туфли на пятнадцати сантиметрах, цвета слоновой кости, с заострёнными носами, похожие на оружие. Макияж – смоки-айс, но более сдержанный, чем обычно: серые и чёрные тени, растушёванные в дымку, и красные губы, почти чёрные в полумраке. Энни, как всегда, выбрала светлое, короткое платье серебристого оттенка, переливающееся, как рыбья чешуя. Короткая стрижка уложена в лёгкий беспорядок, голубые глаза подведены чёрным, на губах блеск. Она выглядела как фея, случайно залетевшая на шабаш. – Ты готова? – спросила Энни, когда они вышли из машины. – Готова делать вид, что тебе весело? – Я никогда не делаю вид, – ответила Мэдди, поправляя бретельку платья. – Мне просто не бывает весело. Это разные вещи. Они вошли в дом и их накрыло. Волна тепла, смесь духов, пота, дорогого алкоголя и травки, которая витала в воздухе таким плотным облаком, что хотелось закашляться. Где-то в глубине особняка играла музыка — не та, что по радио, а какая-то тягучая, электронная, с пульсирующим ритмом, которая заставляла сердца биться чаще, даже если вы стояли на месте. Сотни людей, красивых, молодых, одетых так, будто они собирались на съёмку клипа или на собственные похороны, заполняли каждый угол. Кто-то танцевал, кто-то сидел на диванах, склонившись над столиками с зеркальными поверхностями, кто-то целовался в углах, не стесняясь ни охраны, ни камер. Мэдди огляделась. Знакомые лица: модели, актёры, дети продюсеров и политиков, несколько музыкантов, пару человек она знала по имени, большинство - нет. Высокий потолок с лепниной, люстры, которые стоят целое состояние, мраморные полы, на которых отпечатки их шпилек оставляют крошечные вмятины. И этот запах. Запах денег. Запах гниения под позолотой. – Пойдём к бару, – предложила Энни, беря её за руку. – Тебе нужно выпить. – Мне нужно что-то покрепче, – ответила Мэдди. – Водку. Двойную. Без льда. Бар находился в углу гостиной - длинная стойка из тёмного дерева, за которой суетились два бармена в белых рубашках с закатанными рукавами. Мэдди заказала водку, Энни - мохито без сахара. Пока они ждали, рядом материализовался какой-то парень в пиджаке с бархатными лацканами - высокий, с волнистыми русыми волосами и навязчивой улыбкой, которая, вероятно, работала на девушек с меньшим интеллектом. – Мэдделин Кейн, – сказал он, протягивая руку. – Я Генри. Мы виделись на благотворительном ужине у твоих родителей. Ты была в зелёном. – Я была в чёрном, – поправила она, не принимая руки. – И я не помню тебя. Генри не смутился. Он убрал руку и продолжил улыбаться, будто ничего не произошло. – Ты изменилась. Стала ещё красивее. И ещё… – он на секунду задумался, подбирая слово, – недоступнее. – Это называется «мне неинтересно», – отрезала Мэдди, взяла свой стакан с водкой и отошла, даже не взглянув на его лицо. Энни догнала её через несколько шагов. – Ты могла быть помягче, – заметила она, но без осуждения. – Зачем? – Мэдди сделала большой глоток водки. Жидкость обожгла горло и растеклась по пищеводу тёплой, обманчиво приятной волной. – Мягкость воспринимают как слабость. А слабых здесь съедают. – Как ты думаешь, он здесь? – тихо спросила Энни, оглядываясь. – Кто? – Не притворяйся. Мэдди промолчала. Она знала, что он здесь. Чувствовала затылком, кожей спины, тем самым странным шестым чувством, которое включилось в тот вечер в «Шато» и теперь не отключалось. Он был где-то в этом доме. Может быть, в той же комнате. Может быть, этажом выше. Может быть, в саду, куда выходили французские двери, за которыми темнели кипарисы. Она не искала его взглядом. Это было бы слишком очевидно. Вместо этого она развернулась к стене, на которой висела огромная картина - абстракция в красных и чёрных тонах, похожая на кровоподтёк, - и сделала вид, что изучает её с бо́льшим интересом, чем она того заслуживала. Именно в этот момент она услышала его голос. – Мисс Кейн предпочитает искусство живым людям? Похвально. Он стоял в трёх шагах позади неё. Она не обернулась. Но всё тело напряглось - спина выпрямилась сама собой, плечи расправились, подбородок поднялся. Защитная реакция. Или атакующая - она ещё не решила. – Некоторые люди не заслуживают даже взгляда, Каулитц. К счастью, искусство никогда не разочаровывает. Он подошёл ближе, встал рядом, почти касаясь плечом её плеча. Теперь они оба смотрели на картину. Со стороны это выглядело как светская беседа двух ценителей прекрасного. На самом деле воздух между ними потрескивал, как перед грозой. – Интересный выбор, – сказал Том, разглядывая полотно. – Красный и чёрный. Страсть и смерть. Или боль и пустота. Смотря как интерпретировать. – Ты разбираешься в живописи? – спросила Мэдди с лёгкой насмешкой. – Нет, – честно ответил он. – Но я разбираюсь в людях, которые смотрят на живопись. Ты сейчас не видишь картину, Мэдди. Ты видишь что-то своё. И это что-то - не красный и не чёрный. Это серый. Как твои глаза. Она медленно повернула голову и посмотрела на него впервые за этот вечер. Том не улыбался. Смотрел серьёзно, внимательно, как часовщик смотрит на сломанный механизм, пытаясь найти, где именно трещина. – Ты следил за мной? – спросила она тихо, чтобы никто не услышал. – Нет. – Он покачал головой. – Просто у нас одни и те же друзья. Или враги. Я ещё не разобрал. – Мы не друзья, Каулитц. – Я и не предлагал дружбу. – Он наклонился чуть ближе, и она почувствовала запах его одеколона - что-то древесное, с нотками табака и перца. Дорогое. Мужское. Опасное. – Я предлагаю… игру. Помнишь? Ты сказала, что я раздражаю тебя. Я сказал, что ты мне нужна. Давай проверим, кто из нас прав. Мэдди усмехнулась. Допила остатки водки и поставила пустой стакан на поднос проходящей мимо официантки. – И в чём заключается игра? – спросила она, скрещивая руки на груди. – Кто первый поцелует? Кто первый признается? Кто первый разобьёт чужое сердце в дребезги? Скучно. Всё это уже было. – Нет. – Том сунул руки в карманы брюк, отчего рубашка натянулась на его плечах и груди. – Игра в то, кто первый отведёт взгляд. – Это всё? – Это всё. – Он пожал плечами. – Правила простые: мы смотрим друг на друга, не отрываясь, пока один не сдастся. Никаких поцелуев. Никаких признаний. Только взгляд. – Ты идиот, – сказала Мэдди беззлобно. – Возможно. – Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла, только азарт. – Но тебе интересно. Я вижу. Она не ответила. Потому что он был прав. Они стояли у картины, красной и чёрной, под люстрой, которая стоила больше, чем машина Мэдди, в окружении сотни людей, которые пили, танцевали, нюхали, целовались и делали вид, что они счастливы. И смотрели друг на друга. Его чёрные глаза в её серые. Игра. Чистая игра. Сорок секунд. Том моргнул первым. Но Мэдди не успела обрадоваться, потому что он сделал шаг вперёд, сократив расстояние так, что их разделяло всего несколько сантиметров. Его дыхание коснулось её щеки. – Ты не моргаешь, – сказал он тихо. – Это жутко. – Ты сам сказал «смотреть, не отрываясь». Вот я и смотрю. – Ты как змея, – он усмехнулся. – Холодная. Скользкая. Смертельная. – А ты как собака, – парировала она. – Шумная. Навязчивая. И вечно хочешь, чтобы её погладили. Он тихо рассмеялся - низко, гортанно, так, что вибрация передалась ей через воздух. Потом отступил на шаг и снова сунул руки в карманы, принимая позу ленивого равнодушия. – Скучно здесь, – сказал он, оглядываясь по сторонам. – Фальшивые улыбки, фальшивые сиськи, фальшивый кокаин. У тебя есть что-то настоящее, Кейн? – У меня есть водка, – ответила она. – Водка - это не настоящее. Водка - это способ спрятаться. – А что тогда настоящее? Он помолчал. Потом наклонился к её уху - так близко, что губы касались мочки. Шёпотом, который могла услышать только она: – Тот момент, когда ты вчера не ответила на моё «спокойной ночи», а потом написала «отвали». Это было настоящее. Потому что ты хотела ответить «спокойной ночи», но не позволила себе. А я хотел, чтобы ты ответила. И ты это знаешь. Она не двинулась с места. Не отшатнулась. Не отвела взгляд. Только пальцы сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. – Ты слишком много о себе думаешь, Каулитц, – сказала она ровно. – Может быть, я просто забыла. – Ты ничего не забываешь, – возразил он, выпрямляясь. – Ты помнишь всё. И это твоя проблема. Он ушёл так же внезапно, как и появился - растворился в толпе, оставив после себя запах табака и перца, и странное, почти физическое ощущение, будто из неё вынули стержень, на котором держался позвоночник. Энни подошла через минуту, держа в руке новый коктейль. – Что он сказал? – Ничего важного, – ответила Мэдди, проводя рукой по волосам. Пальцы дрожали. Она спрятала их за спину, чтобы Энни не заметила. – Просто играет. – Во что? – В кошки-мышки. – Мэдди посмотрела в ту сторону, где исчез Том. – Только он ещё не понял, что мышки здесь нет. Есть только вторая кошка. Голодная. И очень злая. Она взяла у Энни коктейль, сделала глоток - сладко, приторно, с нотками маракуйи. Никакой водки. Никакого удовольствия. Через час они уехали. По дороге обратно Мэдди молчала, глядя в окно, на пальмы, которые проплывали мимо, как чёрные призраки. Телефон лежал на коленях. Он не писал. Она не ждала. Или ждала. Она уже не могла отличить одно от другого. Дома, в своей комнате, сняв туфли-убийцы и расстегнув платье, Мэдди подошла к шкатулке. Открыла. Посмотрела на пакетики - белые, разного веса и разного обещания. Провела пальцем по их гладкой поверхности. «Ты не принимала это четыре дня», – сказала Энни. Четыре дня. Сегодня был пятый. Она закрыла шкатулку и отошла от тумбочки. Не потому, что он что-то изменил. Не потому, что она хотела ему понравиться. А потому, что внутри, глубоко, там, где пряталась та самая ржавая злость, о которой говорила Энни, проснулось что-то, что хотело посмотреть ему в глаза трезвой. Утром, когда солнце пробилось сквозь щели в жалюзи и упало на её лицо золотыми полосами, Мэдди открыла телефон и увидела одно сообщение. От него. Присланное в четыре утра. Том: Ты ушла слишком рано. Я хотел предложить тебе сигарету. Она не ответила. Но голова вдруг стала ясной - без порошка, без алкоголя, без тумана. Только его слова, напечатанные белыми буквами на чёрном фоне, и странная, совершенно неуместная лёгкость в груди. «Игра продолжается», – подумала она, откладывая телефон. Она даже не улыбнулась. Это было бы слишком похоже на чувства. А чувств не было. Было только любопытство. Острое, как лезвие, и такое же опасное.