Сладкий яд

Тишина после вечеринки затянулась на три дня. Три дня, в течение которых Мэдди успела дважды поужинать с родителями - оба раза молча, под тяжёлым взглядом отца, - один раз съездить в галерею на открытие выставки, где не было ничего интересного, кроме бесплатного шампанского, и трижды открыть шкатулку с пакетиками. В первый раз она закрыла её сразу. Во второй - постояла минуту, глядя на белый налёт, поблёскивающий в свете ночника, и закрыла. В третий — достала один пакетик, подержала на ладони, взвешивая все "за" и "против". Положила обратно. Захлопнула крышку так, что та треснула по краю - маленькая белая линия на чёрном лакированном дереве. Энни бы обрадовалась. «Ты держишься», - сказала бы она. - «Это прогресс». Энни не понимала, что Мэдди не держалась. Она просто ждала. И не знала чего. В понедельник вечером ей позвонил отец. Редкое событие. Обычно они общались через прислугу: отец передавал через горничную, что хочет видеть дочь за ужином; мать через водителя сообщала, что Мэдди опозорилась на каком-то мероприятии. Звонок означал, что случилось нечто, требующее немедленного внимания. – Мэдделин, – голос отца был сухим, как песок в пустыне, – завтра вечером ужин в честь сенатора Дейли. Ты будешь присутствовать. Не вопрос. Утверждение. Отец никогда не спрашивал, он констатировал. – У меня другие планы, – ответила Мэдди, хотя никаких планов не было. – Отмени. – Пауза. Она слышала, как он перелистывает бумаги. – Ты нужна там. Чтобы показать, что у Кейнов всё в порядке. – Всё в порядке? – переспросила она с лёгкой насмешкой. – Пап, ты сам в прошлом месяце назвал меня позором семьи при двадцати свидетелях. – Я был неправ, – отрезал он тоном, который означал «я не был неправ, но так надо сказать». – Ты наденешь чёрное платье, будешь улыбаться и не отойдёшь от меня ни на шаг. Твой брак с Генри обсуждается уже полгода, и мы не можем позволить слухам о твоём… поведении… испортить сделку. Генри. Тот самый парень с бархатными лацканами и навязчивой улыбкой с вечеринки. Мэдди чуть не рассмеялась вслух. – Генри? – переспросила она. – Тот, у кого нос длиннее его кредитной истории? – Не будь вульгарной. – Отец повысил голос на полутон, но быстро взял себя в руки. Восемь лет в Сенате приучили его к контролю. – Генри - хорошая партия. Его отец владеет сетью отелей. Мы уже договорились о контракте, если вы женитесь. – О моём браке договорились, как о контракте, – медленно повторила Мэдди, смакуя каждое слово. – Прекрасно. Я посмотрю условия. Если там будет пункт о том, что мне не обязательно разговаривать с мужем за ужином, я подумаю. – Мэдделин! Она нажала «отбой» и отбросила телефон на кровать. В комнате стало тихо. Так тихо, что слышно было, как где-то в вентиляции гудит старый кондиционер - тот самый белый шум, который она ненавидела. Гул. Монотонный. Бесконечный. Как её жизнь. Мэдди подошла к тумбочке, открыла треснувшую шкатулку. Внутри лежало пять пакетиков. Четыре она не трогала несколько дней. Пятый - тот самый, который держала на ладони - немного помялся по краям. «Ты держишься», – сказала бы Энни. Но Энни сейчас не было. Мэдди взяла пакетик, достала содержимое на небольшое зеркальце, выстроила дорожку с помощью кредитки - привычное движение, отточенное до автоматизма. Короткий вдох. Лёгкое жжение в носу. И через несколько секунд - тот самый момент, когда мир становится мягким, а края предметов перестают быть такими острыми. Она откинулась на подушки, глядя в потолок. Трещины. Двадцать три. Сегодня она насчитала двадцать две, сбилась на двадцать третьей и не стала пересчитывать. Ей было всё равно. Телефон завибрировал. Она не сразу взяла его - пальцы казались чужими, немного ватными. Но когда взяла, на экране увидела его имя. Том: Ты сегодня не выходила из дома. Я проверил. Она усмехнулась. Проверил. Значит, всё-таки следит. Или просто случайно снова оказался на той же улице. Мэдди уже не верила в случайности. Мэдди: Ты мой личный сталкер, Каулитц? Мило. Тебе идёт роль психа. Том: А тебе идёт роль жертвы. Но ты не жертва. Ты палач. Сама себя казнишь каждый день маленькими дозами. Она замерла. Пальцы зависли над клавиатурой. Он не мог знать. Не мог видеть сквозь стены. Но он написал правду сейчас, именно в эту минуту, когда кайф только начинал разливаться по венам тёплой, обманчивой рекой. Мэдди: Ты же не психолог. Хватит лезть в мою голову. Том: Я не лезу. Я просто смотрю. И вижу то, что ты пытаешься спрятать. Сегодня ты что-то приняла. Да? Она не ответила. Спрятала телефон под подушку, закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на ощущениях. Тепло. Лёгкость. Отсутствие тяжести в конечностях. Всё как обычно. Всё как всегда. Но внутри, где-то под слоем наркотической неги, шевельнулось что-то холодное и злое. Не потому, что он угадал. А потому, что ему не должно было быть до этого дела. Он не имел права замечать такие мелочи. Он был никем. Просто наглым музыкантом с пирсингом в губе и репутацией бабника. Почему он смотрит на неё так, будто читает закрытую книгу? Через десять минут телефон завибрировал снова. Том: Если хочешь, можем встретиться. Я не буду читать нотации. Я просто буду рядом. Иногда это помогает. Она долго смотрела на экран. Помогает. От чего? От пустоты? От одиночества? От желания вскрыть себе вены, но не хватает смелости? Помогает ли чьё-то присутствие, когда ты смотришь в потолок и считаешь трещины, потому что звёзды не видны сквозь смог? Мэдди: Помогает только порошок, Каулитц. И ты это знаешь. Он не ответил сразу. Пауза затянулась на пять минут, потом на десять. Мэдди уже думала, что он сдался, что её холодность отрезала его окончательно, и вдруг почувствовала странное, ничем не объяснимое сожаление. Телефон засветился снова. Том: Я тоже иногда принимаю. Не для того, чтобы стало легче. Для того, чтобы стало сложнее. Парадокс. Когда ты под кайфом, всё кажется важным. Даже то, что на самом деле не имеет значения. А когда проходишь - возвращается пустота. Я это ненавижу. Мэдди перечитала сообщение три раза. Он говорил о том же, о чём она думала каждую ночь перед сном. О том, как наркотики крадут пустоту на несколько часов, а потом возвращают её с процентами. О том, что зависимость - это не физическая боль. Это психологический ад, где ты сам себе и палач, и жертва, и свидетель, который ничего не может изменить. Мэдди: Ты поэтому пьёшь? И куришь? И трахаешься с кем попало? Чтобы всё казалось важным? Том: Да. А ты поэтому рисуешь? Мэдди: Я больше не рисую. Том: Жаль. Мне бы хотелось увидеть твои рисунки. Она не знала, что ответить. Не знала, почему этот разговор через экран, в два часа ночи, под действием лёгкого наркотика, кажется честнее всех разговоров, которые у неё были с живыми людьми за последний год. Может быть, потому что они оба были за стеклом. Он - за стеклом своей славы, она - за стеклом своего происхождения. И оба разбивали это стекло по кусочкам, не зная, что будет по ту сторону. Она написала ему адрес. Не родительского особняка, нет. Другого места, которое принадлежало только ей: небольшая квартира в центре Лос-Анджелеса, купленная на деньги, которые отец дал ей на «личные расходы и чтобы не позорила семью». Там она иногда оставалась ночевать, когда не хотела возвращаться в Беверли-Хиллз. Там она рисовала - до того, как бросила. Там хранились её старые наброски и папки с акварелью, которые никто никогда не видел. Мэдди: Приезжай. Только без своих шуточек. Я не в настроении. Том: Я никогда не шучу, когда это действительно важно. Она не стала спрашивать, что для него «действительно важно». Боялась, что он ответит правду. Он приехал через полтора часа. Мэдди успела переодеться: чёрные шорты, огромный свитер цвета мокрого асфальта, волосы собраны в небрежный пучок. Без макияжа, без туфель, без доспехов. Когда она открыла дверь, Том стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, с сигаретой в зубах. Широкие джинсы, бесформенная футболка, кроссовки. Выглядел, как всегда. – Ты куришь в подъезде? – спросила она вместо приветствия. – Я курю везде, где хочу, – ответил он, выдыхая дым в сторону лестничной клетки. – Это Лос-Анджелес, Мэдс. Здесь даже в родзалах курят. Она пропустила его внутрь, закрыла дверь на два замка и прислонилась к стене, скрестив руки на груди. Квартира была небольшой: две комнаты, кухня-студия, ванная, небольшая гостиная. Стены голые, если не считать нескольких картин, прикрытых белой тканью. Диван широкий, серый, заваленный пледами. На полу стопки книг и журналов. В углу мольберт, накрытый плёнкой, и запах масляных красок, который не выветривался даже через год после того, как она перестала писать. Том осмотрелся медленно, не торопясь, как зверь, обнюхивающий новую территорию. Прошёл к стенам, приподнял край ткани на одной из картин, заглянул под неё - аккуратно, почтительно. – Можно? – спросил он, не оборачиваясь. – Ты уже смотришь, – ответила Мэдди. – Чего спрашивать. Он снял ткань полностью. Под ней оказалась картина, написанная маслом - тёмно-синяя, почти чёрная, с одним-единственным ярким пятном в центре: жёлтым, похожим на пламя свечи или на крошечного человечка, стоящего посреди бездны. Мэдди отвернулась. Она не смотрела на свои работы уже полгода. С того самого дня, когда поняла, что всё, что она рисует - это одна и та же пустота, просто под разными соусами. – Это… – Том замолчал, не подбирая слов. – Это страшно, – сказал он наконец. – Спасибо за комплимент, – сухо ответила Мэдди. – Это не комплимент. – Он повернулся к ней. В темноте гостиной, где они стояли, его глаза казались ещё чернее, чем обычно. Два уголька. – Это страшно, потому что я вижу здесь себя. И тебя. И нас обоих. Бездну и одного крошечного человечка, который смотрит на неё и не может отвести взгляд. Ты это нарисовала? – Давно. – Неважно когда. – Он подошёл ближе на два шага, и теперь их разделял всего метр. – Важно, что ты это чувствовала. И чувствуешь до сих пор. Иначе зачем было прятать? Мэдди не ответила. Она прошла мимо него к дивану, опустилась на подушки и взяла с журнального столика пачку сигарет - свои, ментоловые, тонкие, такие непохожие на его крепкие. Прикурила от зажигалки, которую он протянул ей, даже не спрашивая. Они курили в тишине. Где-то за окном гудел ночной Лос-Анджелес - далёкие сирены, шум шин по мокрому асфальту, чей-то смех с нижнего этажа. В комнате было тихо, если не считать их дыхания и потрескивания сигарет. – Зачем ты приехал? – спросила Мэдди, глядя в потолок. Там, в этой квартире, трещин было меньше. Всего семь. Она знала их все. – Не знаю, – честно ответил Том. Он сел на другой конец дивана, не слишком близко, но и не слишком далеко - так, чтобы можно было говорить, не повышая голоса. – Ты сказала, что помогают только наркотики. Я хотел доказать, что это не так. – И как, доказал? – Нет. – Он сделал глубокую затяжку и выпустил дым в потолок, где тот расплылся причудливым облаком, похожим на лицо без черт. – Сижу здесь, смотрю на тебя, и понимаю, что ты права. Ничего не помогает. Абсолютно. Но когда ты рядом… – Он замолчал, подбирая слова. – Когда ты рядом, я перестаю хотеть, чтобы что-то помогало. Я просто хочу, чтобы ты продолжала быть рядом. Даже если мы будем молчать. Мэдди медленно повернула к нему голову. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня - острые скулы, чёткая линия челюсти, тени под глазами, которые делали его старше. Он не смотрел на неё. Смотрел куда-то в сторону, на картину под тканью, или сквозь неё. – Ты странный, – сказала она. – Знаю. – Обычно парни, когда приезжают к девушке ночью, хотят одного. – А я хочу, чтобы ты перестала ненавидеть себя хотя бы на пять минут. – Он повернулся к ней, и в его взгляде не было ни пошлости, ни игры. Только странная, пугающая серьёзность. – Достаточно? Или мне всё-таки лезть к тебе с поцелуями, чтобы ты не чувствовала себя обязанной? Она рассмеялась - коротко, хрипловато, скорее кашлем, чем смехом. – Ты первый парень, который говорит такое. – А ты первая девушка, которая меня слушает. – Он усмехнулся уголком рта. – Обычно они не слушают. Они либо соглашаются, либо уходят. А ты сидишь и смотришь на меня, как будто я загадка, которую нужно разгадать. Это… непривычно. – Ты и есть загадка, Каулитц. – Мэдди потушила сигарету о край пепельницы, которую держала на коленях. – Ты ведёшь себя как клоун, а говоришь как философ. Ты трахаешься со всеми, кто движется, а потом пишешь мне, что хочешь просто смотреть на мои рисунки. Ты либо гений, либо псих. – И то и другое, – ответил он без ложной скромности. – В нашей профессии без этого нельзя. Они замолчали снова. Тишина перестала быть неловкой - она стала другой, наполненной, как комната, в которой наконец-то включили свет после долгой темноты. Мэдди смотрела на его руки - длинные пальцы, венки, выступающие на коже, то, как он крутил зажигалку, не замечая этого движения. Он смотрел на её ноги - босые, с тёмно-вишнёвым маникюром на пальцах, затем на её ладони. – У тебя красивые руки, – сказал он вдруг. – Что? – Руки. У тебя красивые руки. Пианиста. Художника. Я таких рук никогда не видел. Мэдди посмотрела на свои ладони. Тонкие пальцы, изящные запястья, бледная кожа, через которую просвечивают голубые вены. Руки, которые когда-то играли Шопена. Которые рисовали ту самую картину. Которые теперь сжимали пакетики с белым порошком. – Ты понятия не имеешь, что эти руки делали, – сказала она тихо. – Я знаю, что они могут делать, – возразил он. – И это важнее. Она не ответила. Потому что не знала, что сказать. Потому что в голове всё ещё гулял лёгкий туман от принятого час назад, а его слова пробивались сквозь этот туман острыми, неожиданно честными уколами. В два часа ночи он ушёл. Просто встал, натянул кроссовки, кивнул на прощание и сказал: – Спрячь картины обратно. Или не прячь. Но не выкидывай. – Почему? – спросила она. – Потому что я хочу их увидеть снова. – Он усмехнулся, и в этой усмешке снова промелькнул тот самый наглый, самоуверенный Том, которого она встретила в пентхаусе. – Ты же не думала, что я отстану после одного раза? – Я думала, что тебе надоест, – честно ответила Мэдди. – Мне никогда не надоедает то, что я не могу понять. – Он открыл дверь и на секунду замер на пороге, освещённый тусклым светом подъезда. – А ты - самая непонятная вещь в моей жизни. Спокойной ночи, Мэдс. Он ушёл. Дверь закрылась. Мэдди осталась сидеть на диване, обхватив колени руками, и смотрела на картины под белой тканью. Сердце билось ровно. Никакого учащения пульса. Никакой романтической идиллии, от которой бабочки в животе. Только… спокойствие. Странное, непривычное, почти пугающее спокойствие человека, который вдруг понял, что не один в своей пустоте. Она достала из кармана шорт тот самый пакетик, который был у неё сегодня. Пустой. Весь до последней крупинки. – Чёрт, – сказала она вслух, сжимая его в кулаке. И подумала о том, что завтра нужно будет купить новую партию. Не потому, что ломка. Не потому, что привыкла. А потому, что он был прав: она боялась чувствовать всё это трезвой. Она боялась смотреть на свои картины без тумана в голове. Она боялась его взгляда - чёрного, пронзительного, который видел слишком много. Но впервые за долгое время страх не вызывал желания спрятаться. Он вызывал желание смотреть в ответ. Игра становилась опасной. И Мэдди это нравилось.