Инстинкты

Понедельник — 4 дня до гона. *** Вопрос: Я перестала принимать препараты, подавляющие половую активность, после того, как мне исполнилось восемнадцать лет, и в следующем месяце у меня должен начаться первый гон. Как понять, когда он начнется? — Анна, 18 лет, Род-Айленд, Альфа. Ответ: Анна, первое, с чем ты столкнёшься, — это предгоная фаза. В это время организм постепенно готовится к гону, и обычно она длится около четырёх-пяти дней. В первый день предгоной фазы ты можешь заметить несколько признаков: — Лёгкое покалывание или «мурашки» на коже, словно организм сигнализирует о переменах. — Повышение внутренней температуры, ощущение лёгкого тепла по всему телу. — Спонтанное выделение феромонов, иногда абсолютно без видимой причины. Не торопись, пей достаточно воды и постарайся получать удовольствие от этих изменений. Ранние дни предгоного периода — одни из самых интересных и насыщенных моментов в цикле. Если захочешь, можешь выходить на улицу и наблюдать, как внимание окружающих реагирует на тебя — будь то та самая особенная омега или альфа. Это время для экспериментов и тонкой, почти невидимой игры с собственными чувствами и инстинктами. *** Проснувшись в понедельник утром, ты чувствуешь себя на удивление хорошо — тело приятно расслаблено после сна, мысли ясные, а настроение почти беззаботное. Ты лениво потягиваешься под одеялом, несколько минут бездумно листаешь телефон, прежде чем всё-таки заставляешь себя выбраться из постели и отправиться в душ. И только оказавшись под струями воды, когда наконец дожидаешься, пока упрямая сантехника после обязательных пяти минут капризов выровняет температуру и горячая вода начинает по-настоящему согревать кожу, ты постепенно начинаешь чувствовать это. Сначала ощущение едва заметное — тихое, глубокое гудение где-то под кожей, будто по телу проходит мягкая звуковая волна, или словно последняя дрожащая секунда гитарной ноты, которая уже почти исчезла, но всё ещё едва различимо вибрирует в воздухе. Ты медленно вдыхаешь и запрокидываешь голову назад, позволяя воде стекать по волосам и лицу. Ага. Вот оно. Твой предгонный период официально начался. Через несколько минут ты заканчиваешь принимать душ, вытираешься полотенцем и накидываешь свой любимый синий халат. Когда ты останавливаешься перед запотевшим зеркалом, чтобы мельком взглянуть на своё отражение, кожа на щеках выглядит слегка румяной, но ты не можешь точно понять, вызвано ли это горячей водой или тем, что гормоны уже начали просыпаться. Одевшись, ты садишься проверить электронную почту — и удивлённо моргаешь, увидев, что ответ на твою заявку на освобождение от занятий во время гона уже лежит в почтовом ящике. Как бы иррационально это ни звучало, особенно если учесть, сколько раз ты уже заполняла подобные формы и сколько юридических гарантий у тебя на самом деле есть на случай необоснованного отказа, ты всё равно ощущаешь лёгкое напряжение, открывая письмо. Когда текст появляется на экране, ты невольно выпускаешь долгий, совершенно ненужный вздох облегчения. Формулировка оказывается ровно такой же, как и всегда. Заявка одобрена при условии прохождения медицинского осмотра. Под «медицинским осмотром», разумеется, скрывается та самая процедура, которую официальные документы описывают пугающе серьёзно, хотя на деле она состоит из десятиминутной анкеты и быстрой проверки температуры. Формально это нужно для того, чтобы убедиться, что ты не выдумываешь себе гон, лишь бы пропустить занятия — хотя, если честно, тебе трудно представить, зачем кому-то понадобилось бы устраивать подобную уловку посреди семестра, а не приберечь её до выпускных экзаменов. Впрочем, пройти эту проверку будет совсем несложно. Ты всё равно каждый день проходишь мимо университетской клиники по дороге на занятия, так что вполне можешь просто заглянуть туда на несколько минут после пар и закрыть этот вопрос уже сегодня. Отлично. Ещё одна задача решена. С этим приятным чувством выполненного дела ты направляешься на кухню, держа в руке один наушник и рассеянно пролистывая плейлисты в поисках подходящей песни — чего-нибудь достаточно бодрого, чтобы окончательно проснуться, но не слишком тяжёлого. В конце концов ты находишь трек, который идеально подходит под это настроение, нажимаешь воспроизведение и прячешь телефон в задний карман. — Доброе утро. Ты резко поднимаешь голову и видишь Феликса, который машет тебе рукой от плиты: он как раз заканчивает выливать тесто на свежесмазанную сковороду. Джисон сидит за столом и выглядит так, будто его тело формально уже проснулось, но сознание ещё где-то далеко. Твой взгляд падает на тарелку с блинами перед ним, и у тебя почти выступает слюна. — Боже мой… это что…? — Да, — отвечает Феликс, особенно чётко произнося звук «д», и медленно отставляет миску с тестом в сторону. — Мы всегда готовим блины, когда у кого-то из нас течка, так что решили, что будет логично сделать их и для тебя. Ты не можешь скрыть широкой, почти глупой улыбки, которая расплывается по лицу, хотя всё же сдерживаешь порыв тут же заключить Феликса в объятия. Вчера вечером ты очень серьёзно поговорила с собой перед зеркалом и пообещала, что после той неловкой сцены с Чаном будешь держать себя в руках. Поэтому вместо этого ты просто наливаешь себе стакан апельсинового сока и садишься рядом с Джисоном. Несмотря на тарелку с блинами перед ним, он всё ещё выглядит наполовину спящим: голова слегка склонена набок, глаза он время от времени трёт кулаком. На нём всё ещё вчерашняя одежда — небесно-голубые джинсы и красно-белая клетчатая фланелевая рубашка, которая, судя по длине рукавов, изначально явно предполагалась для ношения с закатанными манжетами. На его щеке осталась заметная полоска сырого соуса. Тебе приходится сжать руку в кулак, чтобы не потянуться и не стереть её. — Поздно лёг? — спрашиваешь ты, делая глоток сока. — Чонин, — мрачно бормочет Джисон. — Во всём виноват этот мелкий… — Честно говоря, я бы не удивился, если он вообще не ложился, — добавляет Феликс. — Он написал мне в шесть утра сообщение, в котором ругался на Чонина. — Оно того стоило, — зевая, отвечает Джисон. — Сон быстротечен… а победа над этим сопляком вечна. Ты тихо усмехаешься, ставя стакан на стол. Ты почти не замечаешь, как Джисон слегка ёрзает на стуле, когда ты двигаешься, и поворачивает голову в твою сторону. Когда ты переводишь на него взгляд, растерянно моргая, он вдруг сонно улыбается и чуть наклоняется ближе. — Вкусная. Твои глаза широко распахиваются — и спустя мгновение его глаза тоже. Даже Феликс у плиты поворачивается к нему с недоумённым выражением лица. — Я этого не говорил, — внезапно заявляет Джисон, окончательно просыпаясь. Его лицо уже начинает стремительно краснеть. — Я вообще ничего не говорил… Ты медленно поднимаешь бровь. — Я… я вообще… я говорил о блинах! — поспешно уточняет он, и его глаза с каждой секундой становятся всё шире. — Блины очень вкусные. Ты… я даже не… — Джисон, — спокойно перебивает Феликс, и лёгкая ухмылка на его лице резко контрастирует с почти строгим тоном. — Хочешь кофе? Ты не понимаешь, как это вообще возможно, но Джисон краснеет ещё сильнее. Определённо что-то происходит, чего ты не понимаешь. — Эм… ты уверен, что сейчас стоит давать Джисону кофе? — осторожно спрашиваешь ты. — У него же может случиться сердечный приступ. Ты ожидаешь смешка или хотя бы какого-нибудь остроумного ответа. Но вместо этого Феликс и Джисон на секунду неловко замирают и обмениваются быстрыми взглядами. — Нет, — неуверенно говорит Джисон, опуская глаза на тарелку. — Я… просто съем их… и замолчу. Навсегда. Он хватает вилку, разрезает блин и запихивает в рот кусок почти размером с кулак — более чем достаточно, чтобы действительно на какое-то время молчать, — оставляя тебя с ещё большим количеством вопросов. Пытаясь сделать это как можно незаметнее, ты слегка наклоняешь голову и осторожно принюхиваешься к воротнику своей рубашки. Ага. Запах не такой сильный, как вчера, но это определённо твои феромоны, уже впитавшиеся в ткань. По опыту ты знаешь, что на этом этапе почти ничего нельзя сделать. В ближайшие несколько дней до начала гона ты будешь время от времени испускать едва уловимый аромат. Просто придётся смириться. И тебе, и всем вокруг. Может быть, стоило выбрать другое место за столом — хотя бы ради бедного Джисона. Твоё внимание отвлекается, когда Феликс ставит перед тобой тарелку с блинами. Одного взгляда на растопленный шоколад, аккуратно нарезанную клубнику и идеально пышные блины оказывается достаточно, чтобы ты посмотрела на него с чистым, почти театральным обожанием. — Кажется, я в тебя влюбилась. — Заткнись и ешь, — отвечает Феликс, пытаясь скрыть улыбку, и садится напротив со своей тарелкой. Ты вдруг останавливаешься, оглядывая стол. — Подожди… а где Чан? Он разве не будет завтракать? Феликс моргает, и его улыбка на секунду слегка меняется, прежде чем он пожимает плечами. — Он уже ушёл на занятия. Ты хмуриться. — О. Для Чана это совершенно не характерно. Он всегда был совой — поздно ложился, работал ночами, а потом спал до полудня. Но прежде чем ты успеваешь как следует об этом подумать, мысли неизбежно возвращаются к вчерашнему моменту: к следу укуса, который ты заметила, к вопросу, так и оставшемуся на языке, и к странному, почти болезненному любопытству, которое до сих пор не даёт покоя. — Феликс… можно кое-что спросить? Феликс оборачивается через плечо и улыбается. — Конечно. Ты колеблешься, не зная, как подойти к теме. — Это про Чана. Ты знаешь, если… Фраза обрывается. Как вообще объяснить внезапный интерес к его личной жизни, не выдав при этом, что ты заметила ту метку? И в этот момент до тебя внезапно доходит. О, чёрт. Нельзя просто так спросить Феликса, встречался ли Чан с кем-то. Потому что со стороны это будет выглядеть так, будто тебе… интересно. А тебе вовсе не интересно! Тебе просто непонятно, почему Чан никогда не упоминал этого человека. — Эй… ты в порядке? — осторожно спрашивает Феликс, заметив, как долго ты молчала. Может быть, Чан просто не любит говорить об этом. Он довольно закрытый человек. Может быть, поднимать такой вопрос ни с того ни с сего вообще странно. Кем бы ни был этот человек, их отношения, очевидно, закончились очень давно. Всё в порядке. Не стоит делать из этого проблему. — Ух ты, ты действительно об этом думаешь, — замечает Феликс с возрастающим интересом. — Неважно, — наконец говоришь ты. — Это не имеет значения. Феликс смотрит на тебя совершенно недоверчиво. — Серьёзно? Ты вместо ответа наконец берёшься за блины, откусываешь большой кусок и старательно сосредотачиваешься на вкусе растопленного шоколада и свежей клубники. — Они великолепны, — бормочешь ты сквозь еду, показывая ему большой палец. — Спасибо… — отвечает Феликс, но его улыбка держится всего секунду. — Но если серьёзно… — Просто потрясающие, — поспешно перебиваешь ты, откусывая ещё кусок. Феликс некоторое время внимательно смотрит на тебя, и под его взглядом ты чувствуешь себя почти прозрачной, словно он способен прочитать все твои мысли. Но, похоже, он всё-таки понимает намёк и решает не настаивать. Вместо этого он меняет тему. — Ты всё ещё идёшь сегодня на кинопонедельник? Ты быстро киваешь, радуясь возможности переключиться. — Конечно. «Кинопонедельники» — это ваша еженедельная традиция: дружеские встречи, которые обычно проходят у вас дома. Именно на одном из таких вечеров ты познакомилась с Чанбином, другом Чана с курсов музыкального продюсирования. Именно туда ты впервые привела Чонина, надеясь, что молодой альфа, которого ты взяла под своё крыло, познакомится с новыми людьми. Это просто хороший повод собраться вместе. Иногда кто-то пропускает встречу, но всё равно всегда находятся те, кто приходит. Отличный способ расслабиться и отвлечься. И тут тебя внезапно осеняет. Чёрт. Ты закрываешь глаза и сразу же прижимаешь пальцы к вискам, пытаясь унять начинающуюся головную боль. — Хёнджин ведь тоже будет, да? Хван Хёнджин был… Ну. Как бы вообще описать ваши отношения? — Всё будет хорошо! — слишком бодро говорит Феликс, и этот чрезмерно жизнерадостный тон звучит совсем неубедительно. На самом деле всё, вероятно, будет далеко не идеально, но отступать уже поздно. Ты твёрдо решила доказать соседям, что твой гон ничего не изменит, и если для этого придётся провести весь вечер рядом с Хван Хёнджином — что ж, ты справишься. Ты справишься. Хотя, чёрт возьми, это наверняка будет больно. *** Вечер, когда ты впервые познакомилась с Хван Хёнджином, вполне мог бы занять почётное место среди самых неловких событий в твоей жизни. Это случилось в первые месяцы учёбы в университете, когда ты все ещё только училась существовать в новой среде, осторожно и немного неуклюже втягиваясь в круг людей, которые постепенно становились твоей компанией. С Феликсом ты познакомилась буквально в первый же день: вы оба безнадёжно заблудились на территории кампуса и слишком стеснялись остановить кого-нибудь и спросить дорогу. В итоге вы вместе сидели на ступеньках перед главным лекционным залом, делили порцию патбинсу, жаловались друг другу на стресс первого дня и, в конце концов, обменялись номерами телефонов. Джисон оказался твоим соседом по комнате в общежитии для первокурсников и довольно быстро поставил перед собой единственную жизненную цель — регулярно вытаскивать тебя в ночные клубы возле кампуса, несмотря на все твои робкие попытки сопротивляться. И именно в один из таких вечеров ты и познакомилась с Хёнджином. Он был великолепен. На самом деле — пугающе великолепен, до такой степени, что на него было почти неловко смотреть. Классический омега: стройная, подтянутая фигура, утончённые черты лица, плавные, почти ленивые движения, в которых чувствовалась какая-то врождённая грация. Ты до сих пор отчётливо помнишь момент, когда впервые почувствовала его запах. Он буквально обрушился на тебя — лаванда и свежий дождь, чистый, прохладный аромат, мгновенно заполнивший всё пространство вокруг и на секунду полностью лишивший тебя способности думать. И Хёнджин, без сомнения, заметил произведённый эффект, потому что его взгляд был прикован к тебе, а на губах медленно появилась изогнутая, почти кошачья улыбка. В этот момент Джисон бесцеремонно толкнул его в плечо и громко заявил: — Будь с ней добрее, она моя подруга. Слово «подруга» резко вернуло тебя к реальности, словно вырвав из лёгкого, опьяняющего состояния омега-эйфории. Ты поспешно взяла себя в руки, кивнула Хёнджину и представилась с тем спокойствием, на которое только была способна. Джисон назвал тебя своей подругой. И ты была полна решимости не испортить это впечатление, даже если перед тобой стоял человек, чей запах буквально кружил голову. К счастью, вскоре всё стало проще. Хёнджин оказался тем человеком, рядом с которым можно было спокойно пить, смеяться и даже танцевать, не чувствуя себя нелепо. Довольно быстро ты поняла, что он в целом тихий и наблюдательный, почти до раздражения спокойный и уравновешенный — но это спокойствие неизменно разрушалось всего через несколько минут после того, как Джисон начинал его поддразнивать, и тогда они оба скатывались в удивительно детские, но при этом невероятно смешные перепалки. Вечер продолжался. Вы втроём пили. Потом пили ещё. А потом — ещё больше. И прежде чем ты успела это осознать, Джисон внезапно куда-то исчез, успев только крикнуть через плечо, что хочет поздороваться с несколькими знакомыми с занятий. И вот тогда ты впервые осталась с Хёнджином наедине. Всё твоё постепенно растущее чувство уверенности мгновенно пошатнулось, стоило тебе осознать этот факт. Кроме того, ты вдруг поймала себя на мысли, что тебе действительно хочется произвести на него хорошее впечатление — не из каких-то глупых альфа побуждений, а просто потому, что он явно был близким другом Джисона, а значит, человеком, чьё мнение для тебя по-настоящему имело значение. Ты попыталась поддержать разговор, задавая самые обычные вопросы: какие у него занятия, нравятся ли преподаватели, как ему вообще живётся в кампусе. Он отвечал коротко, иногда почти одним словом, но в этих лаконичных ответах чувствовалось куда больше смысла, чем он на самом деле произносил вслух. А потом кто-то сзади случайно толкнул тебя в спину. Ты потеряла равновесие, шагнула вперёд — и, к своему бесконечному смущению, буквально уткнулась лицом прямо в шею Хёнджина. Эффект оказался мгновенным. Голова словно заполнилась туманом, и единственное, о чём ты могла думать, была лаванда. Очень много лаванды. Слишком много лаванды. Сладкий, головокружительный аромат омеги, который буквально окутывал тебя со всех сторон. Только спустя несколько бесконечно неловких секунд ты смогла взять себя в руки, приложив заметное усилие, чтобы отстраниться и снова посмотреть на него. Хёнджин опустил взгляд на тебя, приподнял бровь — и было совершенно очевидно, что происходящее его искренне забавляет. Ты сглотнула; алкоголь уже заметно развязал язык. — П-прости… я просто… э-э… ты очень приятно пахнешь. Правда. Очень приятно. Сейчас тебе становится неловко даже вспоминать эту фразу. Но тогда ты была наивной девушкой из маленького городка и, разумеется, понятия не имела, что подобные слова вообще могут значить. Поэтому ты совершенно не поняла, почему глаза Хёнджина на мгновение слегка расширились, почему он вдруг замер, словно обдумывая что-то, и почему затем на его лице появилось выражение странного, почти философского принятия, после чего он просто наклонил голову. И вытянул шею. Длинную, гладкую, совершенно беззащитно открытую. Ты несколько секунд просто смотрела на неё, моргая и не понимая, что происходит, разглядывая идеально ровную кожу, пока вдруг не покраснела буквально с головы до пят и не отшатнулась назад. — Ты… ты… — выдохнула ты, окончательно потеряв способность формулировать мысли. — Ты… ты просишь меня тебя понюхать? Хёнджин впервые за весь вечер — возможно, вообще впервые в жизни — выглядел по-настоящему озадаченным. — Э-э… ты ожидала чего-то другого? Он произнёс это так спокойно, словно происходящее было абсолютно очевидным и логичным, а вот ты, напротив, явно упускала что-то очень важное. И действительно упускала. Потому что, как позже рассказывал Джисон, захлёбываясь смехом, прижаться к совершенно незнакомому человеку и сказать, как потрясающе он пахнет, в сущности почти равносильно прямому предложению: «Эй, хочешь заняться сексом?» Особенно если ты альфа, а перед тобой омега. Совершенно не понимая этого тогда, ты сделала ещё один шаг назад и пробормотала: — Я… я не… я не этого хочу. Хёнджин выпрямился, медленно прищурив глаза и слегка расправив плечи — почти как насторожившаяся кошка. — …Прости? Только в этот момент до тебя дошло, насколько грубо прозвучали твои слова, и ты поспешила исправиться. — П-прости, я просто… я… — Что? — тихо спросил он, наклоняясь вперёд. Его рост и без того давал ему небольшое преимущество, но теперь он почти нависал над тобой, а голос стал холодным и обманчиво спокойным. — Ты хочешь сказать, что я не привлекателен? — Нет! Нет, конечно нет! — поспешно выпалила ты. — Ты… ты невероятно привлекательный, я просто… я сейчас не в лучшем состоянии, я всё ещё привыкаю ко всему этому… Прости, если это прозвучало так… Ты запнулась на полуслове, заметив в его глазах едва заметный блеск веселья. Он просто дразнил тебя. Хёнджин ухмыльнулся, всё ещё склоняясь над тобой и явно наслаждаясь твоей растерянностью. Паника постепенно уступила место смущению, а затем — вспышке раздражения. Ты сжала руки в кулаки. Похоже, это только позабавило его ещё сильнее, потому что в следующую секунду он разразился громким, совершенно бесстыдным смехом. А потом, к твоему полному изумлению, он просто потрепал тебя по голове. — Ты очаровательная, — сказал он сквозь смех. — Особенно эта фраза про «невероятно привлекательного». Я запомню. И прежде чем ты успела хоть как-то отреагировать, он уже скользнул мимо тебя и растворился в толпе. *** Это одно из тех воспоминаний, которые годами не дают покоя, всплывая в памяти в самые неподходящие моменты и заставляя невольно съёживаться от неловкости, будто всё это происходит снова прямо сейчас. Ситуацию усугубляет ещё и то, что Хёнджин до сих пор не упускает случая поддеть тебя по этому поводу: иногда он вдруг лениво спрашивает, как от него сегодня пахнет, и при этом демонстративно проводит ногтями по коже собственной шеи, будто совершенно невинно продолжает разговор. Одной только мысли об этом достаточно, чтобы ты поморщилась, сидя в университетской клинике после занятий и сжимая в руках двухстраничную анкету. Вопросы, впрочем, довольно простые. Есть ли у вас или у членов вашей семьи в анамнезе сердечно-сосудистые заболевания, которые могут обостряться во время гона? Нет. Бывали ли у вас случаи потери сознания, судорог или сильных приступов агрессии, связанных с этим периодом? Нет. Наблюдались ли за последние два года какие-либо нарушения цикла — например, преждевременное начало гона, слишком длинные или слишком короткие предгонные периоды, необычно длительный или, наоборот, слишком короткий сам гон? Нет. Именно на последнем вопросе ты задерживаешься, на секунду зависнув с карандашом над пустой строкой внизу страницы. Будут ли партнёры помогать вам во время гона? Ты замираешь, долго глядя на эти слова, пока чёрные печатные буквы постепенно не начинают сливаться перед глазами в неразборчивое пятно. Но прежде чем ты успеваешь хоть что-то написать, твоё внимание внезапно отвлекает сильный всплеск альфа-феромонов, настолько резкий, что в носу начинает слегка пощипывать. Ты резко поднимаешь голову, инстинктивно напрягаясь, и почти сразу замечаешь рядом очень смущённую девушку — судя по её юному виду, почти наверняка первокурсницу, — которая неловко топчется возле свободного места рядом с тобой. Ты моргаешь, слегка расслабляя плечи, и переводишь взгляд на её покрасневшее лицо. — Извините, — бормочет она, и по её тону ясно, что подобная реакция окружающих для неё не в новинку. — Я… э-э… вообще-то пришла за блокаторами запаха. Он… ну да, я понимаю, что он немного… Через её плечо ты замечаешь двух людей на другом конце комнаты, развалившихся на стульях. С такого расстояния, когда сильный запах альфы уже заполняет почти все рецепторы, трудно понять, альфы они или омеги, но ты отчётливо видишь, как один из них демонстративно прикрывает нос рукой. Чёртов идиот. — Всё в порядке, — твёрдо говоришь ты, отворачиваясь от них и даря девушке самую тёплую улыбку, на какую только способна. — Серьёзно. Она неловко сглатывает, опускает голову и заправляет за ухо несколько прядей своих клубнично-светлых волос. — Вы… не против, если я сяду здесь? Больше свободных мест нет. — Конечно, садись. Она снова краснеет и осторожно опускается на стул рядом. Твой нос постепенно привыкает к её запаху — и, если честно, он совсем не такой уж плохой. В нём есть что-то сухое и тёплое, напоминающее угольные карандаши, которыми ты пользовалась на уроках рисования в старшей школе. Ты быстро улыбаешься ей ободряюще. — Кстати… всё правда не так уж плохо. Обычно люди не комментируют запахи незнакомцев — разве что в состоянии сильного опьянения и при попытке флиртовать, — но сейчас ситуация явно особенная. Она хмурится, услышав это, и опускает взгляд. — Ненавижу его, — тихо признаётся она. — Я перестала принимать подавляющие препараты всего несколько месяцев назад, и… фу, иногда кажется, будто от меня пахнет на весь этаж общежития. — Нет, правда, — мягко говоришь ты. — Просто у меня предгонный период, поэтому нос сейчас особенно чувствительный. Но, как видишь, со мной всё в порядке. Однако твои слова, похоже, совсем её не убеждают. — Ты просто стараешься быть вежливой. Ты уже собираешься возразить — неожиданно для самой себя чувствуя почти непреодолимое желание защитить эту незнакомую девушку от тех идиотов на другом конце комнаты, которые заставили её так нервничать. Но она вдруг тихо вздыхает. — Эх… тебе так повезло. У тебя такой лёгкий запах. Ты сглатываешь. Её слова эхом отзываются в голове. Ты понимаешь, что она просто хотела сделать комплимент. Но мысли внезапно уносят тебя совсем в другую сторону — к воспоминанию о бывшем, о его больших грустных глазах, надутых губах и том жалобном тоне, с которым он однажды сказал: Иногда я почти не чувствую твой запах. Ты вообще все ещё хочешь меня? — Если тебе нужен мой совет, — наконец произносишь ты, опуская взгляд на анкету, — то если кому-то не нравится твой запах, это их проблема, а не твоя. Конечно я тебя хочу. Зачем ты вообще это спрашиваешь? Ты прекрасно знаешь, почему. Твой взгляд снова падает на последний — самый важный — вопрос анкеты. Карандаш движется почти сам по себе, не оставляя времени на сомнения. Нет. *** Когда ты возвращаешься домой, внутри всё ещё остаётся странное, тягучее настроение, от которого никак не получается избавиться. Мысли снова и снова возвращаются к той смущённой альфе из клиники — к тому, как она съёжилась, как опустила голову, как пыталась спрятаться в собственном запахе… и, конечно же, к воспоминаниям о бывшем, которые всплывают вслед за этим почти автоматически. Ты ведь знаешь почему. Фу, к чёрту этого парня. Гнев медленно разгорается где-то в животе, будто угольки, которые кто-то неосторожно раздул. Альфа-гормоны в предгонный период только подливают масла в огонь, и ты прекрасно знаешь научное объяснение этому состоянию: когда эмоции застаиваются и не находят выхода, мозг начинает реагировать раздражением даже на самые мелкие вещи. А то, что произошло сегодня в клинике, мелочью точно не назовёшь. Это было не просто раздражающе — это было отвратительно. И словно этого было недостаточно, стоило тебе только переступить порог квартиры, как знакомый запах лаванды тут же обволакивает тебя со всех сторон. Хёнджин. Реакция почти мгновенная: челюсти непроизвольно сжимаются, раздражение вспыхивает ярче… и, к твоему вечному недовольству, где-то вдоль позвоночника всё равно пробегает едва заметная, но до странности приятная дрожь. Тебе действительно нужно несколько минут, чтобы привести мысли в порядок, прежде чем вступать с ним в разговор. Поэтому ты просто проходишь через гостиную, не задерживаясь, и направляешься прямиком в спальню, чтобы оставить сумку. Уже там ты достаёшь из неё бланк, подтверждающий предгонный осмотр, аккуратно кладёшь его в папку с надписью «важные вещи» — туда, где хранятся все документы, которые, как ты надеешься, однажды могут пригодиться. На секунду ты останавливаешься перед шкафом, раздумывая, не стоит ли переодеться — всё-таки весь день ты ходила в одежде, пропитанной собственными феромонами. Но после короткого размышления решаешь не утруждать себя: запах всё равно будет усиливаться по мере приближения гона, так что соседям-омегам придётся постепенно привыкать. И только когда ты выходишь из комнаты, в воздухе становится заметен второй аромат — безошибочно альфа-самцовый. Тёплый, чуть горьковато-сладкий, словно тёмный шоколад с кофе, он мягко перебивает лаванду и неожиданно успокаивает, словно проясняя голову. Ты даже не замечаешь, как ноги сами несут тебя вперёд, пока ты не оказываешься на кухне, следуя по этому запаху. Нужно благодарить Бога за Со Чанбина. Он стоит у холодильника вместе с Джисоном. Телефон у него в руке, но опущен вдоль бедра — видно, что он внимательно слушает то, что говорит Джисон. Стоит тебе появиться в дверях, как оба одновременно поднимают головы. — Ох, как же я рада тебя видеть, — вздыхаешь ты, направляясь прямо к Чанбину. — Обними меня. Мне это сейчас жизненно необходимо. — Ничего нового, значит, — усмехается Чанбин и сразу же притягивает тебя одной рукой в короткое приветственное объятие. Тебе приходится чуть согнуть колени, чтобы устроить подбородок у него на плече, и ты обнимаешь его крепче, чем, возможно, следовало бы. По меркам альф он невысокий — всего на дюйм выше тебя. Это немного его задевает, особенно когда он знакомится с новыми людьми, но, по твоему мнению, он компенсирует это тем, что богат почти как божество. Ой, простите. Его родители богаче Бога. Он всегда любит подчеркивать эту разницу. Хотя иногда граница всё равно размывается — как сейчас, например, когда ты замечаешь, что тонкая цепочка на его шее явно из настоящего серебра. — Засранец, — довольно думаешь ты, отстраняясь. Джисон в тот же миг оказывается рядом, надув губы. — «Жизненно необходимо»? — возмущается он. — Мне больно. Очень больно. Ты закатываешь глаза, но всё же быстро обнимаешь его, стараясь при этом не выглядеть слишком довольной всей этой внезапной порцией нежности. — Кстати, Хёнджин уже здесь, — говорит Чанбин. — Да, я знаю, — вздыхаешь ты, постукивая пальцем по переносице. — Сейчас нос слишком чувствительный, если понимаешь, о чём я. — Чан нас предупредил. Ну… меня предупредил, — уточняет Чанбин. — Похоже, Хёнджин узнал об этом от… — он неопределённо машет руками. — Ну, ты понимаешь. Ты морщишься, хотя удивляться тут нечему. Запах альфы всегда немного меняется перед гоном, а у Хёнджина нюх просто пугающе хороший — будто у ищейки или у трюфельной свиньи. — Ничего, переживу, — пожимаешь ты плечами. — Он только лает, но не кусается. Джисон фыркает и улыбается. — Точно. Вы втроём перемещаетесь к кухонному столу, не спеша присоединяться к остальным в гостиной. Чанбин начинает рассказывать о своём утреннем занятии с одним из самых своеобразных профессоров на кампусе, а Джисон время от времени вставляет уточнения. Ты с благодарностью слушаешь, позволяя себе немного отвлечься, и берёшь яблоко из фруктовой вазы. Чанбин как раз заканчивает живописное описание того, как профессор, энергично покачивая бёдрами, демонстрировал взаимосвязь ритма и темпа, когда дверь распахивается и на кухню буквально влетает Чан с ноутбуком в руках. — У меня получилось! — радостно кричит он, подбегая к столу и почти бросая ноутбук перед Чанбином и Джисоном. — Я сделал начало бриджа! Их внимание мгновенно переключается на экран. Ты тоже немного вытягиваешь шею и замечаешь знакомую программу для создания музыки, которой Чан постоянно пользуется. Он втискивается между ними, протягивает каждому по наушнику и наклоняется вперёд, чтобы нажать пробел. Пока все трое сосредоточены на музыке, твой взгляд невольно задерживается на самом Чане. Он явно взволнован — это видно по нервному постукиванию пальцев по бедру, по сосредоточенному взгляду, по тому, что он вроде бы не улыбается, но уголки губ всё равно слегка подрагивают. Сегодня он не в одной из своих огромных толстовок, которые обычно почти полностью его поглощают. Похоже, он даже немного приоделся к «Кинопонедельнику», будто приложил чуть больше усилий — хотя зачем именно, ты понятия не имеешь. На нём мягкий облегающий свитер — чёрный, потому что, конечно же, это всё ещё Чан, и бейсболка, надвинутая на кудрявые волосы. И когда ты смотришь на него, в груди появляется тёплое, слегка сжимающее ощущение. Он выглядит хорошо. Очень хорошо. Наверное, стоило бы сказать ему об этом — по какой-то непостижимой причине Чан упорно отказывается считать себя привлекательным. Но сейчас слова застревают где-то в горле. Может быть, позже. — Чёрт, мне это нравится, — говорит Джисон, снимая наушник и поднимая взгляд. — Этот синтезатор на фоне просто убойный. — Серьёзно, Чан, это круто, — соглашается Чанбин. С этими словами он мягко обнимает Чана за талию и слегка прижимается к нему — почти так же, как несколькими минутами ранее обнимал тебя. Для них это обычное дело. Эти трое всегда были очень близки, и объятия между ними происходят так же легко и естественно, как язвительные комментарии или дружеские подколки. Поэтому ты никак не можешь понять, почему вид Чанбина — твоего близкого друга, возможно, самого близкого альфы в твоей жизни — обнимающего Чана внезапно вызывает у тебя в груди тихий, глухой клокот. Чёрт. Это что… рычание? Ты быстро подавляешь этот импульс, буквально зажимая его в горле. И почти успеваешь. Но в тот же момент новая волна лавандового запаха накрывает тебя прежде, чем из дверного проёма раздаётся знакомый голос: — И что здесь происходит? Ты резко поднимаешь голову. Хёнджин стоит, прислонившись к косяку, и приятно улыбается. Этой улыбке нельзя доверять ни секунды. Потому что с того места, где он стоит, под тем углом, с которого он смотрит… он наверняка всё увидел. Руку Чанбина на талии Чана. И, возможно, выражение твоего лица. Осознание этого медленно и тяжело оседает в животе, пока глаза Хёнджина насмешливо поблёскивают. — О, привет, — говорит он лениво. — А я тебя даже не заметил. О, чёрт.