Инстинкты

Понедельник — 4 дня до гона *** Правда и вымысел: как отличить реальные факты об альфа от красивых легенд Миф: Гон опасен, потому что альфы в это время чаще теряют контроль над собой. Правда: Существуют данные о том, что предгонный период действительно может сопровождаться лёгким повышением уровня агрессии у альфа — в основном из-за выброса кортизола и адреналина. Однако это состояние не более драматично, чем раздражительность при отказе от кофе или знакомое ощущение «голодной злости» перед обедом. Более того, сами альфы чаще описывают брачный период совсем иначе: как время внутреннего спокойствия и усиленной привязанности к партнеру. Этот образ разительно отличается от устаревшего стереотипа о неуправляемых, свирепых зверях, якобы теряющих рассудок в период гона. Если уж кого и стоит винить в живучести этого мифа, то скорее Голливуд, чем науку. Миф: Всё люди начинают пахнуть для альфы лучше во время предгонного периода. Правда: Исследования показывают, что периоды гона и течки, если говорить прямо — сами по себе не меняют запах. Они лишь усиливают его. Если тебе кажется, что чей-то аромат становится особенно притягательным, когда ты находишься в предгонном состоянии, скорее всего, он нравился тебе и раньше — просто теперь ты ощущаешь его острее и ярче. *** В итоге на «Кинопонедельник» к вам четверым смогли присоединиться только Чанбин и Хёнджин. Минхо застрял на репетициях танцевального шоу, Сынмину в последний момент пришлось подменить коллегу на работе, а Чонин, как он сам выразился, «интенсивно учится в течение ограниченного времени» — иначе говоря, лихорадочно зубрит к экзамену, который состоится уже на этой неделе. Вообще-то в этом нет ничего необычного. Понедельничные показы всегда задумывались как встреча без строгих обязательств, без необходимости подстраивать под них жизнь. Ты и сама не раз пропускала их без всяких угрызений совести. Более того, следующий сеанс, скорее всего, придётся вовсе отменить или хотя бы перенести — он как раз совпадает с окончанием твоего гона. И всё же именно сейчас ты неожиданно ловишь себя на том, что тебе не хватает людей. Больше голосов, больше запахов — чтобы рассеять лавандовую дымку, застилающую сознание. Больше отвлекающих целей для Хёнджина — чтобы его внимательный, проницательный взгляд не был прикован только к тебе. Потому что прямо сейчас на тебя давит тяжесть последствий. Там, на кухне, ты была готова к худшему: к тому, что Хёнджин при всех усмехнётся, окликнет тебя и спросит, что это за внезапный приступ собственничества ты устроила. Но он этого не сделал. И почему-то от этого стало только хуже. Потому что блеск в его глазах никуда не исчез. Та самая многозначительная ухмылка осталась с ним и тогда, когда он спокойно поздоровался, налил себе воды и, не произнеся больше ни слова, неторопливо вышел из комнаты. Хёнджин знал. И хотел, чтобы ты знала, что он знает. Ты взрослая женщина — значит, справляйся. Веди себя нормально. Так, будто ничего не произошло. Потому что ничего и не произошло. Хёнджин не видел, как ты вела себя, будто какой-то карикатурный альфа. Этого не было. И сама мысль об этом — нелепа и отвратительна. Когда ты наконец заходишь в гостиную, Хёнджин уже сидит на диване и встречает тебя вызывающим взглядом. Ты, не раздумывая, протискиваешься в свободное пространство между ним и Феликсом. К твоему лёгкому разочарованию, он вовсе не выглядит задетым тем, что ты решила сесть рядом, а не избегать его. Напротив — откидывается ещё глубже, закидывает ногу на журнальный столик, достаёт телефон и делает вид, будто тебя попросту не замечает. Феликс же явно радуется твоему соседству. Ты позволяешь ему это, слегка поворачиваясь так, чтобы устроить голову у него на плече. И тут — совершенно случайно — твоя нога задевает ногу Хёнджина. Его стопа соскальзывает со стола, он теряет равновесие и вскрикивает от неожиданности. — Ой, извини, — невозмутимо произносишь ты. — Не заметила тебя, Джин. — Ничего страшного, — парирует он, снова поднимая ногу и надавливая на твою, прижимая ступню к столу. — Правда. Ты хмуришься и пытаешься высвободиться, но безуспешно. — Ты и твои проклятые… гигантские паучьи лапы, честное слово… — Ну же, — мурлычет он, демонстративно хлопая ресницами, — используй на мне свою огромную, устрашающую альфа-силу. О да. Он определённо видел твою выходку на кухне. И сейчас просто наслаждается тем, что может подразнить тебя этим. Ты поднимаешь вторую ногу, собираясь пнуть его по голени, но он ловит тебя за лодыжку. — Упс. Ошибка новичка. В ответ ты резко подаёшься вперёд, поднимаясь достаточно, чтобы дотянуться до его небрежного пучка, и вплетаешь пальцы в тщательно уложенные волосы. Он драматично вскрикивает — как всегда, чересчур драматично — отпускает твою ногу и перехватывает запястье обеими руками. — Ай, мои волосы… — О, бедный Джинни, — почти ласково шепчешь ты, придвигаясь ближе. — Эта страшная альфа испортила твою прекрасную причёску? И, повинуясь внезапному импульсу, ты дёргаешь его за волосы чуть сильнее — просто из упрямства. Но вместо ожидаемого возмущённого вскрика из его горла вырывается звук, больше похожий на подавленный всхлип. Хёнджин смотрит на тебя широко раскрытыми глазами, губы слегка приоткрыты, будто на мгновение потерял дар речи. Чёрт. Ты перестаралась? Сделала ему больно? Ты уже собираешься ослабить хватку, когда он моргает, откашливается и быстро возвращает себе привычную лёгкость. — Спасибо, что назвала меня красивым. Это, безусловно, подтверждает, что в тебе скрывается «большая страшная альфа». Ты морщишься — отчасти чтобы скрыть облегчение. Если он шутит, значит, всё в порядке. И всё же короткий всплеск тревоги — мысль о том, что ты могла зайти слишком далеко — не отпускает. Ты разжимаешь пальцы и отдёргиваешь руку, будто отступая. Схватить его так… это было чересчур. Ещё одно доказательство того, как эта биология медленно, незаметно скручивает тебя изнутри, подтачивая самоконтроль. Тебе это не нравится. Возникает ощущение, будто что-то в тебе стирается — качества, которые делали тебя цельной, разумной, человечной. Будто ты рискуешь стать чем-то меньшим, чем ты есть. Чем-то, что живёт одними инстинктами. Тебе вдруг начинает казаться, что мысли, вихрем кружащиеся в голове, проступают на лице — потому что Хёнджин смотрит на тебя как-то иначе. В его взгляде появляется нечто непривычное. Почти… сочувствие. Впрочем, сочувствующий Хёнджин всё равно остаётся Хёнджином. И когда ты пытаешься сдвинуть ножку журнального столика, он только сильнее прижимает её своей ногой — упрямо, по-детски, будто не собирается уступать ни сантиметра. И в этот момент все твои глубокие, тревожные размышления об опасностях собственной альфа-природы мгновенно испаряются. Ты вслепую тянешься назад, к Феликсу. — Ликси, помоги мне. — Феликс, держи её за руки. Феликс — предательская Швейцария — не делает ни того, ни другого. Он лишь поднимает ладони в знак капитуляции. — Я нейтральная сторона. Меня в это не втянут. Особенно после прошлого Рождества. …И, если быть честной, ты даже готова признать, что тогда вы с Хёнджином немного перестарались. Пожизненный запрет на совместную игру в шарады был, откровенно говоря, вполне заслуженным. Хёнджин вдруг одаривает тебя слишком сладкой улыбкой. — Если Феликс не хочет помогать, можешь позвать Чана. Уверен, он прибежит. Ты хмуришься, уловив, как он произносит имя — растягивая гласные, чуть приподняв брови, словно намекая на что-то, понятное только ему. — Что?.. Из дверного проёма раздаётся долгий, усталый вздох. Ты поднимаешь взгляд — и сердце предательски ускоряет ритм, когда видишь Чана с большой миской закусок в руках. — Ребята, мы вообще-то собираемся поставить сюда еду. Может, уберёте ноги со столика? Ты сразу же пытаешься отдёрнуть ногу, но останавливаешься, ожидая, пока Хёнджин не уберёт свою. Когда давление исчезает, облегчение накатывает мгновенно. Ты тут же хватаешься за ступню и начинаешь растирать её круговыми движениями сквозь ткань носка. — Ох, наконец-то… чудесное возвращение кровообращения. — Может, в следующий раз подумаешь дважды, прежде чем играть со мной в «ножные игры», — фыркает Хёнджин. Ты вздрагиваешь, плечи непроизвольно напрягаются. — Я не играла в «ножные игры», ты… Он перебивает тебя сомнительным, насмешливым мычанием. — Почему бы тебе не помочь Чану с закусками? Ты замираешь, чувствуя, как внутри сталкиваются противоречивые импульсы. Первая реакция — сделать ровно наоборот, просто из принципа. Но… Ты бросаешь взгляд на Чана. Он наблюдает за вами обоими с выражением лица, которое трудно расшифровать. Ты же не чудовище. Конечно, ты не можешь не помочь ему. Повернувшись к Хёнджину, ты хмуро заявляешь: — Ладно. Но я делаю это ради Чана, а не потому, что ты так сказал. Глаза Хёнджина вспыхивают — словно он только что услышал шутку, смысл которой известен лишь вам двоим. — Разумеется. Чан пытается возразить, когда ты поднимаешься. — Всё правда в порядке, я не… Ты давно научилась пропускать мимо ушей его фирменное: «Со мной всё хорошо, не стоит беспокоиться обо мне, таком маленьком и старомодном». Поэтому просто отмахиваешься, проходя мимо, и легко хлопаешь его по плечу. На кухне Чанбин и Джисон по-прежнему сидят бок о бок, почти соприкасаясь плечами, склонившись над ноутбуком Чана. Они делят одни наушники на двоих, покачиваясь в такт музыке: Джисон слушает с закрытыми глазами, растворившись в ритме, а Чанбин смотрит на экран, сосредоточенно отслеживая каждый звук. Ты знаешь, что уже несколько месяцев они обсуждают идею совместной работы. Идея кажется естественной — слишком уж часто они обмениваются отзывами, знают сильные и слабые стороны друг друга, улавливают малейшие нюансы стиля. Часть тебя ужасно хочет спросить, можно ли послушать. Но ты молчишь. Чан бережно хранит свои незавершённые треки, почти ревностно оберегает их до финального штриха. Было бы нечестно лезть туда без разрешения. Поэтому ты просто тычешь Джисона в плечо. Он вздрагивает, наушник выскальзывает из уха, руки на секунду беспомощно взмахивают в воздухе, и он жалобно стонет: — Перестань так делать… — Ничего не обещаю, — ухмыляешься ты. — Мы почти выбираем фильм. Может, всё-таки присоединитесь? Джисон моргает, а затем улыбается. — Да, конечно. Чанбин откидывается на спинку стула и медленно вытягивает руки, пока в плечах не появляется едва уловимое облегчение. С этими парнями и правда когда-нибудь придётся серьёзно поговорить об осанке — иначе к тридцати они будут передвигаться, как ворчливые старики. Джисон первым направляется в гостиную, не задумываясь ни на секунду. Чанбин задерживается, наблюдая за тобой краем глаза, пока ты берёшь с кухонного стола большую миску попкорна. — Ну, как ты? В его голосе нет ни тени шутливости. Только спокойная, настоящая заинтересованность. Ты невольно крепче сжимаешь край миски, но улыбаешься. — Я в порядке. Просто… разбираюсь с некоторыми вещами. Как обычно. Он чуть переступает с ноги на ногу, будто собирается сказать больше, однако ограничивается кивком. — Ладно. Если что-то изменится — скажи. — Скажу, — отвечаешь ты, хотя сама не уверена, правда ли это. Когда вы возвращаетесь в гостиную, Джисон уже устроился в кресле — боком, свесив ноги через подлокотник. Чан стоит на коленях перед телевизором, отсоединяет контроллер PlayStation от зарядки и листает приложения Netflix. Ты бросаешь взгляд на пустое место на диване — своё место — и переводишь его на Чана. — Эй, можешь сесть туда, если хочешь. — Нет, всё нормально, — автоматически отзывается он, не отрывая взгляда от экрана. Ты закатываешь глаза. — Ты ноешь о спине уже несколько недель. И собираешься сидеть на полу? Он наконец поворачивается к тебе, явно пытаясь придумать убедительный аргумент. — Э-э… ну… — Отлично, решено, — весело объявляешь ты и опускаешься на ковёр между диваном и столиком, ставя миску перед собой. Чан не спорит. Вероятно, даже он умеет распознавать ситуации, в которых сопротивление бессмысленно. Он просто занимает освободившееся место, почти не протестуя, и убирает ноги, чтобы тебе было удобнее. Ты знаешь его достаточно хорошо, чтобы понимать: принять помощь напрямую для него куда труднее, чем позволить тебе самой «случайно» принять нужное решение. Это трогательно. И временами слегка раздражает. Поглощённая удовлетворением от собственной сообразительности, ты едва не пропускаешь ухмылку Хёнджина. Лишь через мгновение до тебя доходит, что, устроившись на полу, ты буквально сидишь у его ног. Ты невольно напрягаешься, ожидая язвительного комментария. Когда ваши взгляды встречаются, он склоняет голову и беззвучно произносит: «мило». Ты отвечаешь ему тяжёлым взглядом, подавляя желание возразить. Ты не пытаешься произвести впечатление. Ты просто… поступаешь по-человечески. Хёнджин продолжает улыбаться так, будто ему достаточно одного этого слова, чтобы выбить тебя из равновесия. И это раздражает сильнее, чем хотелось бы признать. Впрочем, вскоре начинается фильм — бессмысленный боевик с комично огромным осьминогом, который намерен разрушить безымянный пляж во время весенних каникул. Ты устраиваешься удобнее, прислоняясь головой к колену Чана, готовая отключить мозг и наслаждаться абсурдными диалогами. И, к собственному удивлению, втягиваешься. Вероятно, виновата главная героиня — светлые кудри, обтягивающий гидрокостюм, язвительные реплики и та лёгкость, с которой она ведёт свою разношёрстную команду к победе над гигантским головоногим чудовищем. Не замечая этого, ты съедаешь большую часть попкорна. В какой-то момент просто ставишь миску на колени — аппетит растёт, как это часто бывает перед гоном, когда метаболизм начинает вести себя немного странно. Ты настолько погружена в происходящее на экране, что даже не сразу замечаешь, как Хёнджин наклоняется через тебя за попкорном. Ты просто держишь миску, не отрывая взгляда от фильма. Странно ощущать его так близко — чувствовать, как он нависает за плечом, неторопливо берёт по одному зёрнышку. Раздражение поднимается быстрее осознания. — Ты можешь просто… Фраза обрывается. Поворачиваясь, ты случайно утыкаешься носом прямо в его шею, а именно в пахучие железы. Это совсем не похоже на тот момент с Чаном, когда инстинкты на секунду взяли верх, но ты всё равно удержала контроль. Это — как столкновение на полной скорости. Запах ударяет мгновенно. Он не просто ощущается — он захватывает. Проникает глубже дыхания, расползается по телу, словно ток. Сердце начинает колотиться где-то в ушах, кровь пульсирует в венах, тепло разливается внизу живота. Мир сужается до одного-единственного ощущения. К твоему бесконечному унижению, из губ всё же вырывается тихий стон, и когда Хёнджин начинает отстраняться, ты на долю секунды подаёшься вслед за ним — почти бессознательно, жадно, будто лишённая воздуха. Ты моргаешь, пытаясь разогнать плотную дымку перед глазами, и встречаешься с его взглядом: он смотрит на тебя широко раскрытыми глазами, искренне поражённый тем, что видит — твоими расширенными зрачками, растерянностью, тем, как тебя буквально накрыло этой реакцией. Всё вокруг превращается в белый шум, который то отдаляется, то внезапно возвращается в болезненно чёткий фокус. Ты даже не осознаёшь, что смотришь на его губы, пока он не произносит растерянное: — Э-э… ой? В этот момент сознание словно пробивается сквозь густой туман, и ясность обрушивается на тебя слишком резко. — Ты придурок, — хрипло выдыхаешь ты, отталкивая его за плечо и прикрывая ладонью горящий нос. Голос Чана звучит где-то рядом, слишком близко и слишком отчётливо, и это отзывается внутри тебя странной вибрацией, заставляя нервы обостряться до болезненной чувствительности. Ты не можешь ни на кого смотреть, не можешь сфокусироваться ни на чём; глаза крепко зажмурены, руки дрожат, а в груди вспыхивает острое, жгучее ощущение, предвещающее слёзы. Потому что ты возбуждена — неловко, неуместно, до мучительного стыда — и вокруг тебя твои друзья. Было бы легче, если бы это оказался всего лишь запах Хёнджина, к которому ты уже привыкла и знаешь, как он туманит голову и притупляет края реальности. Но ты слишком ясно понимаешь, что дело не в нём, потому что в нос бьёт не лаванда, а перец, кардамон и этот чёртов кокос. Осознание накрывает постепенно, и вместе с ним приходит болезненная чувствительность ко всему, что связано с Чаном: к каждому его движению позади тебя, к каждому шороху ткани, к самому звуку его дыхания. Мысль начинает формироваться почти против воли — образ того, как ты резко оборачиваешься и бросаешься к нему, прижимая к полу, впиваясь пальцами в его бицепсы, ведя губами по шее и наблюдая, как кожа под твоими прикосновениями наливается теплом. Картина вспыхивает внутри ослепительно ярко, и твоё тело болезненно откликается, сжимаясь вокруг пустоты, прежде чем ты буквально отшатываешься, вытесняя этот образ из сознания. К этому моменту ты уже поднимаешься на ноги, неловко и слишком резко, привлекая внимание каждого в комнате, потому что движения выходят судорожными и несобранными. Ты не знаешь, что делать, не знаешь, как остаться здесь, когда всё внутри требует одного — уйти. — Простите… — выговариваешь ты, уже направляясь к двери, и голос звучит чужим. — Мне нужна секунда. Ты слышишь, как тебе что-то говорят вслед, в этих голосах звенит тревога, но обернуться ты не можешь, словно само тело отказывается подчиняться. Заперевшись в ванной, ты оседаешь на пол, чувствуя, как дыхание сбивается в короткие, рваные вдохи, и где-то на периферии сознания мелькает мысль о том, что это похоже на гипервентиляцию. От тебя самой исходит густой запах — смесь возбуждения и страха, опасная, почти осязаемая — и от этой мысли становится ещё тяжелее. Тебе кажется, что они всё поняли, что почувствовали это ещё в комнате и теперь знают, а ощущение унижения накрывает новой волной. Ты сворачиваешься, подтягиваешь колени к груди и прижимаешься к ним лбом, отчаянно пытаясь сдержать слёзы, но они всё равно прорываются, несмотря на задержанное дыхание и упрямство. Ты действительно стараешься принимать себя, стараешься гордиться тем, кто ты есть, но в такие моменты быть альфой кажется не силой, а тяжёлым, уродливым бременем. Со временем слёзы стихают, дыхание постепенно выравнивается, и ты медленно распрямляешь ноги, откидываясь спиной к двери и глядя в пустоту перед собой. Внутренний голос повторяет знакомые слова, словно мантру: ты не отвратительна, ты уязвима; у всех бывают циклы, у всех бывают моменты, когда контроль ослабевает, и потому стоит проявлять доброту ко всем — в том числе и к себе. Это не конец света, напоминаешь ты себе, и, несмотря на дрожь в руках, заставляешь себя подняться и подойти к раковине. Холодная вода, льющаяся на ладони, приятно отрезвляет, возвращая ощущение реальности. Ты наклоняешься над раковиной, неловко сгорбившись, чтобы не намочить рубашку, и начинаешь плескать воду на шею. С каждой новой пригоршней запах постепенно рассеивается, становясь слабее, и вместе с ним уходит часть напряжения. Промывание пахучих желез всегда ощущается странно — будто используешь слишком агрессивное очищающее средство: свежо, почти до покалывания, но при этом возникает ощущение, словно с кожи снимают нечто большее, чем просто запах. Ты почти заканчиваешь, когда в дверь раздаётся стук — спокойный, терпеливый, но достаточно твёрдый, чтобы заставить тебя на мгновение снова напрячься. Паника вспыхивает короткой искрой, однако ты глубоко вдыхаешь и стараешься удержать равновесие. Это не конец света. Ты повторяешь это мысленно, вытирая полотенцем шею от подбородка до ключиц, и снова слышишь стук, за которым следует приглушённый голос: — Это я. Ты в порядке? Бросив полотенце в корзину для белья, ты открываешь дверь. На пороге стоит Чанбин, скрестив руки на груди. Его взгляд медленно скользит по тебе, в глазах читается мягкая, трудноуловимая эмоция, которую ты не можешь точно назвать. Ты невольно готовишься к худшему — к неловким вопросам, к жалости, к попытке разложить всё по полочкам. Но это Чанбин, и всё, что он делает, — слегка наклоняет голову и спокойно произносит: — Пойдём поедим ттокпокки. — Ттокпокки? — переспрашиваешь ты, моргая. — Да. Возьмём немного. — А остальные?.. Он пожимает плечами. — Захватим и им. Нам обоим не помешает немного свежего воздуха. Ты молча надеваешь пальто, туго обматываешь шарф вокруг шеи, наслаждаясь его тяжёлым, уютным давлением — почти как у утяжелённого одеяла. Дверь в гостиную закрыта, и ты сознательно не смотришь в её сторону. Снаружи вас встречает пронизывающий холод поздней зимы. На тротуарах всё ещё лежат полосы старого снега, подсвеченные тусклыми фонарями, и в этом есть что-то особенное — то редкое городское спокойствие, когда тишина не кажется пустой. Дышать становится легче. Чанбин идёт впереди, его чёрное пальто выглядит так, будто стоит половину твоей годовой платы за обучение, и ты машинально следуешь за ним, прислушиваясь к размеренному стуку шагов по асфальту. Нарушая молчание, ты наконец спрашиваешь: — Итак… насколько всё было плохо? К твоему облегчению, он понимает без уточнений. — Не так плохо, как тебе кажется. Так почти никогда не бывает. Если кто-то и заметил, то скорее списал бы это на тревогу. Ты сглатываешь. — То есть… всё-таки заметно? — Ну, если кто-то утыкается пахучими железами прямо тебе в лицо, это в любом случае производит впечатление, — сухо замечает он. Ты не знаешь, смеяться ли, или позволить душе окончательно покинуть тело от смущения, поэтому зависаешь где-то посередине. — Значит, ты понял? — Да, — признаётся Чанбин, засовывая руки в карманы. — Понял. — А ещё кто-нибудь? Он на мгновение колеблется, затем вздыхает. — Только Чан. Конечно. Ты закрываешь лицо ладонями. — Чёрт. — Не накручивай себя, — спокойно говорит он. — Ты же знаешь Чана. Он не станет разносить это по свету. Но тебя тревожит не это. Тебя гложет мысль о том, что Чан видел твою реакцию — тот звук, который вырвался у тебя, ту растерянность, то почти беспомощное желание. Становится неловко снова, и ты не знаешь, как объяснить Чанбину, что пугает тебя не сам факт, а то, что именно Чан это увидел. Поэтому ты молчишь. Вы продолжаете идти по почти пустым улицам, где холод удерживает людей дома, и с каждым шагом мысли постепенно выстраиваются в более ясную линию. — Я понимаю, что Хёнджин, наверное… не собирался заходить так далеко, — наконец произносишь ты. — Скорее всего, нет, — соглашается Чанбин. — Но ты же знаешь, каким он бывает. Он способен быть тем ещё провокатором даже без особого повода, а уж в вашей… динамике… — Да, это подходящее слово, — тихо усмехаешься ты. Он бросает на тебя внимательный взгляд. — Обычно ты ему сразу отвечаешь. Думаю, он этого и ждал. Но ты не стала. Ты невольно напрягаешься. — Со мной всё в порядке, — говоришь ты раньше, чем он успевает задать вопрос. Чанбин отвечает тем самым косым, скептическим взглядом, который ясно даёт понять, что он не верит ни единому слову. — Ладно, — произносит он наконец. — Но ты ведь знаешь, что можешь говорить со мной о чём угодно? Я понимаю, как это бывает — находиться рядом с омегами и чувствовать, что о некоторых… неловких аспектах альфа-природы лучше молчать. Ты киваешь. — Я знаю. И в этот раз это звучит чуть более честно. — Так что если есть что-то, о чём ты не можешь поговорить с Чаном или с остальными… пожалуйста, знай, что можешь поговорить со мной. Ты внимательно смотришь на него и медленно приподнимаешь бровь. — Чан попросил тебя со мной поговорить, да? Чанбин смеётся, морща нос от искреннего веселья. — Нет. Но вчера он позвонил мне и начал расспрашивать об альфах, которые вступают в гон в одиночку, о том, как можно помочь им в предгонный период и что вообще в таких случаях считается нормальным. А когда я поинтересовался, как зовут эту «гипотетическую ситуацию», он поклялся, что просто интересуется теорией. Одна мысль об этом вызывает у тебя невольную улыбку. — Он совсем не так тонок, как думает. — Совсем нет, — вздыхает Чанбин, а затем добавляет чуть тише: — И ты тоже. Ты едва не спотыкаешься, в последний момент выпрямляясь. Он говорит о твоих феромонах? О той реакции на Хёнджина? Или… о чём-то другом? На мгновение внутри вспыхивает паника. Неужели он каким-то образом догадался о той мысли — о том образе, где ты прижимаешь Чана к дивану, теряешь контроль и… Пока тревога раскручивается спиралью, Чанбин внимательно наблюдает за тобой, и его выражение становится мягче, серьёзнее. — Что ты имеешь в виду? — наконец спрашиваешь ты, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он колеблется, губы приоткрываются, будто слова даются нелегко. — Иногда мне кажется… Ты не позволяешь теме повиснуть. — Что? Он сглатывает и отводит взгляд. — Иногда мне кажется, что твой бывший… как-то сильно тебя подкосил. Ты буквально замираешь. Тело становится неподвижным, будто шаг вперёд внезапно требует слишком больших усилий. Чанбин делает ещё пару шагов, замечает, что ты не идёшь за ним, и оборачивается. Ты пытаешься подобрать слова — отмахнуться, сделать вид, что не понимаешь, о чём он говорит, — но язык будто прилип к нёбу. — Ч-что заставляет тебя так думать? Он отвечает осторожно, почти бережно: — Иногда ты выглядишь… отстранённой. Тише, чем обычно. И не только после расставания. Честно говоря, и до него. Я не хотел лезть в это без приглашения, но… — Остальные это заметили? — перебиваешь ты, с болезненной ясностью понимая, что сам вопрос звучит как признание. Чанбин это тоже понимает. Он делает шаг ближе, сокращая расстояние. — Если и заметили, то ничего не говорили. Ты снова начинаешь идти, медленно, будто каждый шаг даётся с усилием. Чанбин подстраивается под твой темп. — Ничего особенного не произошло, — начинаешь ты, неуверенно. — Это, наверное, прозвучит глупо, как будто я просто придираюсь… Он не перебивает, просто ждёт. Ты прочищаешь горло. — Он очень хотел, чтобы я переехала к нему. А я… не была готова. Мне нравилось иметь своё пространство. Мне нужно было своё пространство. Ты до сих пор помнишь это ощущение — неприятное скручивание в животе каждый раз, когда он поднимал тему совместной жизни, и то чувство вины, которое накатывало, когда ты пыталась уклониться от разговора. — Сейчас, если подумать, мне кажется, я просто не хотела, чтобы всё моё пространство сразу стало и его тоже. Понимаешь? Чанбин кивает. — Понимаю. — А он иногда становился очень неуверенным, — ты невольно усмехаешься. — Думаю, его раздражало, что я не из тех собственнических альф, которые устраивают сцены и требуют: «Руки прочь от моей омеги». Глаза Чанбина внезапно загораются пониманием. — Подожди. Это поэтому он так странно вёл себя тогда в клубе? И всё время трогал меня за плечо? Ты моргаешь, а потом фыркаешь. — Боже, я совсем об этом забыла. Да, он пытался меня спровоцировать. Хотел вывести из себя. Честно говоря, это было довольно жалко. В памяти всплывает та ночь — и его пьяные обвинения, и раздражение от того, что ты «не вмешалась». Он даже намекал, что ты будто бы больше заинтересована в Чанбине, чем в нём. Эта мысль развязывает тебе язык сильнее, чем хотелось бы. — Думаю, то, что меня привлекали и альфы, и омеги, сначала казалось ему чем-то вроде… интересной особенности. Он никогда открыто не возражал, но иногда начинал нервничать. Возможно, чувствовал себя неуверенно. Чанбин ничего не отвечает, и слов не требуется. Его раздражение ощутимо почти физически — в том, как напрягается линия челюсти, в резкости выдоха, в глухой тяжести его молчания. Ты прекрасно понимаешь, почему это его задевает. Чанбин — один из немногих альф, которых ты знаешь и кто похож на тебя; для него влечение к другим альфам так же естественно, как и к омегам, и в этом нет ничего, что требовало бы оправданий. — Придурок, — бормочет он, однако кивает, позволяя тебе продолжать. — Дальше. Ты собираешься с мыслями. — В общем, когда я наконец сказала, что хочу расстаться, он… Ты останавливаешься и поворачиваешься к Чанбину, заставляя его встретиться с тобой взглядом. — Хорошо. Ты никому об этом не расскажешь. Пожалуйста. — Конечно. Обещаю, — отвечает он и, как в детстве, поднимает мизинец. В другое время ты бы обязательно улыбнулась, но сейчас лишь прикусываешь губу и переплетаешь свой палец с его — осторожно, будто закрепляешь не просто обещание, а право говорить дальше. — По сути, он прямо спросил, не происходит ли чего-то между мной и моими соседями по квартире, — тихо признаёшься ты. — И я имею в виду… со всеми моими соседями. Чанбин смотрит на тебя так, будто на секунду теряет дар речи. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Он не обвинял меня в измене впрямую, но… намёк был очевиден. В конце концов, я же альфа. Может, я просто «не могу себя контролировать» рядом с таким количеством омег. Возможно, именно поэтому я и не хотела переезжать к нему. В голосе звучит горькая ирония. — Ну конечно, — сухо отвечает Чанбин. — Ты же обязана была переспать со всеми тремя своими соседями. — Очевидно, — фыркаешь ты. — В общем, я разозлилась. Из-за этой мерзкой, предвзятой чуши, которую он только что вывалил, и тогда он… — ты выдыхаешь медленно, голос начинает дрожать. — Он сказал что-то вроде: «Ты не можешь винить меня за то, что я спрашиваю. Иногда всё очевидно». И то, как он произнёс это «очевидно»… я просто… Ты замолкаешь, удивляясь, почему именно это воспоминание даётся тяжелее всего, хотя многое уже было сказано. Ком в горле приходится буквально проглатывать. — С тех пор я начала сомневаться… в каждом взаимодействии с ребятами. Я понимаю — объективно понимаю — что это было неправдой, что он просто был неуверенным, обиженным человеком, но иногда эта мысль всё равно возвращается. Признание выходит вместе с долгим выдохом, и на мгновение становится легче — будто тяжесть, которую ты носила в себе, наконец ослабляет хватку. — Думаю, поэтому я в последнее время так нервничаю и делаю вид, будто всё в порядке. Потому что… они будут рядом, когда это начнётся. Чанбин понимает без уточнений. Период гона. Время, когда, по словам бывшего, ты якобы «теряешь контроль». Время, когда твоя альфа-природа становится особенно ощутимой. Он обнимает тебя за плечи, притягивая ближе, и вы продолжаете идти в одном ритме. — Значит, ты не шутила, когда говорила, что тебе нужны объятия? — Мне всегда нужны объятия, — шмыгаешь ты носом, прижимаясь к нему и кладя голову ему на плечо. Несколько мгновений вы просто идёте рядом, разделяя тишину, в которой нет напряжения. Потом Чанбин мягко сжимает твоё плечо и убирает руку. — Понимаю, тебе может быть неловко, но об этом правда стоит поговорить с ребятами. Не про бывшего, — поспешно уточняет он, заметив, как ты напряглась. — А про твою рутину. Хотя бы с Чаном. Ты знаешь, как хорошо он разбирается в подобных вещах. Судя по его вопросам, он, скорее всего, уже понял, что что-то не так. Ты морщишься. — Да, но Чан всегда хочет всё обсудить, всё разобрать по частям и обязательно что-то исправить. А это не из тех вещей, которые можно просто «исправить». — Возможно. Но разговор всё равно может помочь — снять недоразумения, расставить акценты, дать тебе ощущение контроля. Ты обдумываешь его слова, всё ещё не до конца убеждённая, но уже не столь категоричная. — Я подумаю об этом. Он улыбается тебе, и ты в очередной раз мысленно благодаришь судьбу за Со Чанбина. Немного помолчав, ты добавляешь, уже почти спокойнее: — Кстати, раз уж речь зашла о гоне… есть ли у тебя какие-нибудь советы, как справляться с ним в одиночку? Чанбин внезапно отводит взгляд; уголки его губ предательски дёргаются, и он отчаянно пытается скрыть расползающуюся ухмылка. Ты закатываешь глаза — слишком хорошо понимаешь, в какую сторону у него свернули мысли. — Прости, я… — он с трудом сохраняет серьёзность. — Мне просто никогда не приходилось с этим разбираться в одиночку. Ты качаешь головой. — Ну конечно. — Всё, правда, будет нормально, — добавляет он, изо всех сил стараясь звучать убедительно. — И потом, у тебя ещё есть несколько дней. Теоретически ты могла бы… найти кого-нибудь. Ты морщишься. — Переживать гон с совершенно незнакомым человеком? По-моему, это один из худших возможных вариантов. Ты не замечаешь, как он приоткрывает рот, будто собираясь что-то сказать, бросает на тебя быстрый взгляд и снова замолкает. Чтобы не дать неловкости закрепиться, ты осторожно меняешь тему: — Раз уж мы заговорили о серьёзном… как дела у твоих родителей? Выражение его лица едва уловимо меняется — словно невидимая игла задевает старую рану. — Наверное, лучше, — отвечает он после паузы. — Они… вроде как смирились. По крайней мере, без драм. Меня не лишили наследства и не устраивали показательных скандалов. Ты берёшь его под руку и мягко сжимаешь её. — Знаешь, странно, но папа, кажется, понимает меня больше, — тихо продолжает Чанбин. — Мама по-прежнему добра ко мне, но… мне кажется, она всё ещё надеется, что я женюсь на омеге. Желательно на девушке. Хотя, если честно, в этом вопросе они хотя бы не давят так жёстко. Он тяжело вздыхает — устало, глубоко, так, будто этот разговор уже повторялся в его голове сотни раз. — Иногда мне кажется, было бы проще, если бы мне не нравились омеги. Если бы я мог раз и навсегда поставить точку и соответствовать их ожиданиям. Но всё не так просто. Я вполне могу встретить омегу-девушку, которая мне действительно понравится. И это было бы… неплохо. Просто… — Но это не единственный возможный вариант, — мягко заканчиваешь ты. — Да, — кивает он. — И я хочу, чтобы они это понимали. Не потому что я выбираю что-то «вопреки», а потому что это часть меня. Ты чувствуешь, как в горле неожиданно встаёт ком. — Чанбин. Я сейчас тебя обниму. — Конечно, — бурчит он с притворным раздражением, хотя сам первым притягивает тебя к себе. Объятие получается крепким, почти чрезмерным, словно вы оба пытаетесь удержать друг друга от всего, что может ранить. В нём есть и поддержка, и тихая благодарность, и немного отчаянной нежности. Когда вы наконец разжимаете руки, он выглядит чуть менее измотанным — и этого достаточно. Почувствовав, что пора отступить от тяжёлых тем, ты переводишь взгляд на его пальто и замечаешь знакомый логотип, выглядывающий из-под воротника. — Боже, это чёртово пальто. Чанбин моргает. — Что с ним? По-моему, оно отлично смотрится. Я купил его, когда резко похолодало. Ткань плотная, тёплая. — Не сомневаюсь. И не сомневаюсь, что оно стоит больше, чем весь мой гардероб вместе взятый, богач. Удивительно, что ты вообще знаешь, что такое ттокпокки. С нарочито трагичным вздохом он поднимает глаза к ночному небу. — Я слышал, как слуги иногда перешёптываются об этом… ттокпокки. Всегда мечтал однажды попробовать это загадочное крестьянское блюдо. Ты шутливо толкаешь его в плечо, фыркая от смеха. Остаток прогулки проходит легко и непринуждённо. Чанбин с жаром пересказывает историю о профессоре, который во время лекции слишком уж увлёкся жестикуляцией бёдрами; ты делишься идеями для предстоящего эссе; разговор снова течёт свободно, без тяжести и недосказанности. Лишь когда вы доедаете ттокпокки и собираете охапку коробок на вынос, чтобы отнести домой, Чанбин останавливается и поворачивается к тебе. — Знаешь, это совершенно естественно — чувствовать их запах, — говорит он осторожно, и ты понимаешь, что речь о соседях. — И даже если… что бы ни произошло, это не делает твоего бывшего правым. Он не имеет права определять, какой будет твоя жизнь дальше. Ты открываешь рот, готовая автоматически ответить: «Я знаю», — но слова застревают. Потому что, если быть честной, ты до конца этого не знаешь. В итоге ты просто киваешь. Чанбин кивает в ответ, и вы вдвоём снова идёте вперёд, растворяясь в холодном вечернем воздухе, где разговор постепенно стихает, оставляя после себя только шаги по тротуару и ощущение, что что-то внутри стало немного легче. *** К твоему облегчению, возвращение домой не превращается в катастрофу. Когда вы с Чанбином заходите в гостиную, повисает короткая, почти осязаемая пауза: ты растягиваешь на лице чрезмерно широкую, очевидно фальшивую улыбку, Хёнджин становится подозрительно тихим, а Феликс и Джисон слишком уж поспешно благодарят вас за ттокпокки. Ты выдерживаешь не больше пары минут — виноватые взгляды Хёнджина, осторожные переглядывания Феликса и Джисона, внимательное, почти клиническое наблюдение Чана, который задумчиво тыкает палочками в рисовые лепёшки, — и в какой-то момент просто закатываешь глаза. — Ребята, может, вы перестанете вести себя так странно? Всё в порядке. Просто ешьте свою еду. В подтверждение своих слов ты беззастенчиво крадёшь вилкой очередной кусок с тарелки Хёнджина. На долю секунды снова воцаряется тишина, а затем он фыркает и прикрывает тарелку рукой. — Трудно «просто есть», когда ты постоянно воруешь, идиотка. И именно так, легко и почти небрежно, всё возвращается в привычное русло. Вы досматриваете фильм, а потом и его сиквел, который сразу вышел на DVD. Ты слегка разочарована — большую часть актёрского состава заменили, а главным героем сделали какого-то шаблонного грубоватого альфу, — но фильм достаточно нелеп, чтобы над ним было весело издеваться. Вы вшестером смеётесь, перебиваете друг друга, спорите, доедаете ттокпокки, и вечер снова кажется удивительно нормальным. Почти можно сделать вид, что ничего не произошло. Запахи всё ещё тонко витают в воздухе, и ты лишь на мгновение замечаешь, как Чан машинально потирает шею; ты ловишь себя на том, что краем глаза следишь за этим жестом, а потом тут же отворачиваешься. Это просто предгонный период, убеждаешь ты себя. Он усиливает чувства, расшатывает концентрацию. Это ничего не значит. Лишь в самом конце вечера, когда приходит время прощаться, привычная лёгкость даёт трещину. Ты стоишь в коридоре и наблюдаешь, как Хёнджин накидывает пальто. Остальные всё ещё в гостиной — собирают коробки из-под еды и оживлённо обсуждают новую песню Чана, перебрасываясь музыкальными терминами, которые звучат для тебя почти как иностранный язык. На несколько минут вы остаетесь вдвоём. Хёнджин вдруг замирает и поворачивается к тебе. — Я… — он сглатывает, отводя взгляд. — Честно говоря, я не хотел, чтобы так получилось. Ты киваешь. — Я знаю. Он засовывает руки в карманы, плечи чуть напряжены. — Просто хотел убедиться, потому что… у нас иногда бывают эти… моменты. — Когда мы действуем друг другу на нервы? — мягко подсказываешь ты. — Да. Ты поднимаешь руки в примирительном жесте. — Не переживай. Это был несчастный случай. Ничего страшного не произошло. Дай мне неделю — и я снова буду в форме. Сил на то, чтобы достойно тебе отомстить, у меня точно хватит. Он усмехается, прислоняясь к стене. — Уже предвкушаю твоё сокрушительное поражение, — потом его взгляд задерживается на тебе дольше обычного. — Так ты… — начинает он и обрывает себя. Когда он снова поднимает глаза, выражение его лица на мгновение выбивает тебя из равновесия. В нём проскальзывает что-то непривычное — почти нервозность. За твоей спиной внезапно раздаётся шум: остальные выходят из гостиной, всё ещё споря о гармониях и аранжировках. Как по щелчку, выражение Хёнджина исчезает, уступая место привычной насмешливости. — Ладно, забудь. Хорошей тебе недели. Постарайся не думать обо мне слишком много. Ты морщишься. — Ага, конечно. А теперь убирайся из моего дома. Он смеётся и отходит попрощаться с остальными. С Чанбином всё проходит куда менее неловко. Ты снова обнимаешь его — крепко, почти отчаянно — и шепчешь «спасибо» ему в плечо. — В любое время, — так же тихо отвечает он. Потом они с Хёнджином уходят, а остальные возвращаются на кухню, чтобы закончить уборку. Чан держится ровно полторы минуты. Потом поворачивается к тебе, и вся его выдержка рушится. — Ты в порядке? Ты закатываешь глаза, игнорируя лёгкий спазм в животе, вызванный мягкостью его голоса. — Прекрасно. Честно. Ничего страшного. — Я поговорил с Хёнджином, — признаётся он. Ты резко поднимаешь голову. — Что? Джисон хихикает: — Он на него накричал. — Чан! — в ужасе восклицаешь ты. — Я не кричал! — возмущается он. За его спиной Феликс кривит губы и беззвучно, одними пальцами, показывает: «Немного». Тебе отчаянно хочется закрыть лицо руками, но ты удерживаешься. — Чан, это была случайность! — Я тогда этого не знал! — оправдывается он, слегка краснея. — И я извинился. Просто… Он запинается, явно пытаясь сформулировать то, что давно вертится у него в голове, но Джисон снова вмешивается. — Бедняга. Сегодня он правда выкладывался на полную. Ты моргаешь. — Кто? — Хёнджин, — поясняет Джисон и, прижав руки к шее, начинает энергично жестикулировать. — Все эти вибрации. Запах. Он буквально фонтанировал. Феликс с готовностью кивает. — Ты бы видела его в гостиной. Эта сцена с волосами? Его реакция была просто бесценной. Ты хмуришься. — О чём вы вообще? Джисон внезапно выглядит неуверенным. — Подожди… ты правда ничего не заметила? — Чего именно? Он смущённо сжимает губы, и Феликс берёт инициативу на себя, в его голосе звучит едва сдерживаемое веселье: — Он, скорее всего… — Определённо, — вставляет Джисон. — …надеялся, что ты попросишь его помочь тебе с проблемой гона. Ты замираешь. Нет. Нет, чёрт возьми. — Подождите. Вы хотите сказать, что Хёнджин… что? Влюблён в меня? Феликс на секунду задумывается, будто взвешивая все факты. — В конце концов, ты сейчас свободна. И он явно достаточно заинтересован, раз начал играть запахами, проверяя, как ты на это отреагируешь. — И его самолюбие до сих пор, наверное, ноет после той истории с «несовместимостью запахов», когда вы только познакомились, — добавляет Джисон с ухмылкой и тут же передразнивает тебя: — «Хёнджин, фу, ты мне не нравишься…» Чан резко поворачивается к нему. — Подожди. История с запахами? Какая ещё история? — Спасибо, что напомнил, — бурчишь ты. — И я вообще-то так не говорила. — Смысл был тот же, — невинно пожимает плечами Джисон. — Это довольно тонко, — вмешивается Феликс, переводя взгляд с тебя на Джисона и почему-то задерживаясь на Чане. — Мы заметили только потому, что… ну, мы омеги. Мы такие сигналы считываем почти автоматически. — Для нас это очевидно, — подтверждает Джисон. Чан, судя по выражению лица, не понял ровным счётом ничего. — Сигналы? Какие сигналы? Что очевидно? Феликс вздыхает и похлопывает его по плечу. — Неважно, Чанни. Не всем нужно прибегать к таким уловкам. Кому-то хватает природного обаяния. Ты почти не слушаешь их дальше. Мысль застревает в голове, пульсируя. Хёнджин хотел, чтобы ты с ним переспала. — Переспала… с Хёнджином? — повторяешь ты вслух, будто пробуя слова на вкус. Они звучат сюрреалистично. Ты на мгновение пытаешься представить это — и не замечаешь, как Чан бросает на тебя быстрый, внимательный взгляд. — Это… — ты прищуриваешься. — Это была бы катастрофа. И чем больше ты об этом думаешь, тем яснее понимаешь, что не шутишь. Твои циклы всегда были тяжёлыми — физически, но особенно эмоционально. Ты становишься уязвимой, нежной до болезненности, до смешного сентиментальной — если, конечно, не впадаешь в другую крайность, где всё сводится к отчаянной, почти животной потребности в близости. — Да, — тихо добавляешь ты. — Это точно была бы катастрофа. — Почему? — спрашивает Чан с искренним любопытством. Джисон и Феликс тоже смотрят на тебя, ожидая объяснения. Ты заставляешь себя пожать плечами, словно это что-то незначительное. — Мне нужна эмоциональная связь. Да, Хёнджин — мой друг, но во время цикла я становлюсь… слишком чувствительной. До абсурда. Я начинаю говорить лишнее. Всё превращается в поток комплиментов, признаний, эмоций. Фильтр просто исчезает. И если между мной и человеком нет такого уровня близости… становится ужасно неловко. Щёки предательски теплеют. Признание повисает в воздухе, неожиданно тяжёлое. Феликс мягко улыбается. Джисон понимающе кивает. Чан ничего не говорит — просто смотрит на тебя. Его взгляд становится мягче, а в запахе, едва уловимо, проскальзывает что-то тёплое, почти тревожное. Ты невольно вспоминаешь след укуса на его шее. Тот бледно-розовый след. Того загадочного партнёра, о котором он никогда не говорил. В груди неприятно тянет. Наверное, это просто усталость. Или остаточный адреналин после паники. Ничего особенного. Но ощущение не исчезает. Оно остаётся с тобой, когда ты переодеваешься в пижаму, когда забираешься в постель, когда лежишь в темноте, глядя в потолок. В памяти всплывает изгиб его шеи, светлая кожа, та самая отметина. Думать о Чане перед сном кажется вдруг… опасным. И эта мысль пугает сильнее всего. С каких пор это стало опасно? Но стоит воображению дать слабину, как оно начинает разворачивать сцены слишком ярко. Ты помнишь, каково это — прижиматься к чьей-то коже, ощущать вкус соли на губах, слышать приглушённый выдох у самого уха. Ты знаешь, какое это чувство — когда эмоции захлёстывают, когда от прикосновения по телу проходит дрожь. И твой мозг, предатель, легко подставляет на это место Чана. Его голос. Его дыхание. Его шея. От этой мысли становится жарко — и страшно. Ты резко распахиваешь глаза. Не заметив, как, ты уже скользнула рукой под пояс пижамных шорт. Осознание обжигает, и ты тут же отдёргиваешь руку, сжимая пальцы в кулак. Это просто гон. Просто цикл. Просто гормоны. Ты переворачиваешься на бок, сворачиваясь в клубок, и заставляешь себя дышать медленно. Фантазировать о друзьях — это странно, но… не катастрофа же? Люди иногда представляют невозможное. Это не значит, что они действительно этого хотят. Правда? Ты просто скучаешь по омегам, убеждаешь себя. А Чан — удобная подстановка: его запах ещё свеж в памяти, мозгу проще цепляться за знакомое. Совершенно не о чем переживать. Совсем.