Семиконечная звезда

Тишина библиотеки была совершенна, лишь треск барьерных кристаллов нарушал священный покой. Воздух был пропитан запахом меда, пепла и мяты.       Его запахом. Зеленоватый свет Зеркала Осколков Душ лизал стены, отбрасывая призрачные тени на ряды колб с уснувшими искрами.       Его искрами. Мерцающими тусклым, непослушным золотом. Но сейчас мой взгляд был прикован не к ним. Зеркало показывало руины. Древний жертвенник, где камни, пропитанные вековой кровью, стонали под тяжестью забытых имен. Он двигался среди обломков колонн, как живое пламя в гробнице.

Мой Чимин.

Его серебристые волосы цвета пепла ловили последние лучи солнца. Пальцы — крошечные, изящные, чувствительные, те самые, что так мелко дрожали под скальпелем — скользили сейчас по трещинам камня, считывая историю боли. Каждое прикосновение заставляло мое собственное сердце биться чаще, горячее. Я помнил все его прикосновения. К холодной стене камеры. К собственным шрамам. К моей перчатке, когда он умолял о пощаде. Прекрасная слабость.       — Смотри, Великая Матерь, — Прошептал я, и дыхание затуманило холодное стекло Зеркала. — Смотри, как он изучает. Как сосредоточен. Моя крошка… — Я шумно сглотнул, дыхание стало тяжелее. Чимин увидел обломок ржавой цепи. Эти цепи. Подгорные кузницы. Мои любимые. Надежные. Я видел, как его плечи напряглись, как спина выгнулась под тонкой тканью рубашки — знакомый жест страха, застывший в мышцах, как руна. Моя руна. Волна удовлетворения, сладкая и густая, как мед, разлилась по жилам. Он помнит. Помнит меня! Помнит вес металла, его ледяное прикосновение к коже, его музыку — глухой лязг о камень в такт его рыданиям.       — Крошка… — Сорвалось с губ шепотом, лаской, обещанием. Мои пальцы в безупречно белых перчатках сжали ручки кресла. Как я хотел быть там! Заменить его дрожащие пальцы своими. Провести по холодному железу, объяснить правильно, как объяснял устройство его ядра. Заставить его почувствовать связь между этой ржавчиной и его шрамами, между древним страхом и его собственным. И тут Зеркало показало Его. Водный маг. Юнги. Верховный Ледяной Истукан Гильдии Семи Стихий. Он стоял в тени полуразрушенной арки, но не руины поглощали его внимание. Он смотрел на Чимина. Не так, как смотрит исследователь на аномалию. Нет. Его сапфировые глаза, всегда холодные, как глубины северных морей, теперь горели странным, нездоровым светом. Взгляд скользил по линии спины Чимина, задерживался на изгибе шеи, где пульсировала жилка, на тонких запястьях, перехваченных шнурками рубашки — там, где мои цепи оставили свои вечные автографы. Ревность. Она ударила под ребра острой, отравленной иглой «концентрата страха». Горячей волной разлилась по груди, сжимая горло. Как он смеет? Этот кусок одушевленного льда, этот педант с его протоколами и гильдейскими титулами? Он осмелился поднять глаза на мое творение? На мою боль, мою надежду, мое почти совершенное сокровище?! Я видел, как Юнги сделал шаг вперед, когда Чимин вздрогнул от взгляда на цепи. Видел, как пальцы мага воды непроизвольно сжались, будто он хотел… что? Поддержать? Защитить? От чего? От меня? От призрака, который живет в трещинах камней и кошмарах Чимина? Смех, горький и резкий, как удар обсидианового ножа, сорвался с моих губ. Защитить? Он не смог защитить даже себя от собственного любопытства! Его взгляд на Чимина был таким же вульгарным вторжением, как нож анатома, вскрывающий живое тело без анестезии. Но мой нож хотя бы творил красоту.       — Ты видишь, Великая Матерь? — Я прижал ладонь к холодному стеклу Зеркала, прямо над изображением Юнги. — Он как голодный пес у чужого пиршества. Он видит солнце, но не понимает, что оно сожжет его слепые ледяные глаза. Вспомнилось их сражение на Равнинах Тихого Жара. Как Чимин танцевал среди всполохов пламени и льда — грациозный, смертоносный, живой. Как его кровь, алая и горячая, шипела на песке. Как Юнги смотрел на него тогда. Не с ужасом воина перед силой, превосходящей его собственную. С голодом. С тем же немым изумлением, с каким я наблюдал за первыми трепетаниями ядра Чимина под воздействием Ноктвина. Как будто он видел не человека, а… явление. Чудо. И это мое чудо. Жар ревности сменился другим жаром. Темным и липким. Я вспомнил, как Чимин выгибался на обсидиановом столе, когда скальпель рассекал плоть над ядром. Как его кожа покрывалась испариной страха и боли. Как его губы, покусанные, дрожали, шепча бессвязные мольбы. Как его тело, сильное и гибкое, сопротивлялось, а потом… смирялось. Принимало мой инструмент, мою волю. Это была высшая близость. Глубже любого физического соединения. Я проникал в самую его суть. Раскрывал его. Принадлежал ему. А этот… этот Юнги? Что он знает о Чимине? О вкусе его страха? О музыке его крика? О том, как его ядро трепещет, когда к нему прикасаются правильно? Он видит лишь поверхность. Красивую оболочку. Солнечного мальчика с искорками в глазах. Он не видел моего Чимина. Моего сломленного, плачущего, истекающего золотой кровью. Моего.       — Он хочет прикоснуться к тому, что принадлежит мне, — прошипел я. По перчатке пробежали ртутные змейки — руны подавления дрожали от моей ярости. — Он дышит тем же воздухом, что и мой мальчик. Считает его запах… своим. В Зеркале Чимин обернулся. Его золотые глаза, цвета расплавленного в горниле страдания солнца, встретились со взглядом Юнги. И Ледяной Король… смутился. Отвернулся. Но слишком поздно. Я видел. Видел вспышку чего-то дикого, неконтролируемого в глубине его сапфировых бездн. Видел, как его горло сжал спазм. Желание. Грубое. Примитивное. Человеческое. Мое собственное желание было тоньше. Глубже. Священнее. Я не хотел просто плоти. Я хотел его душу. Его страх. Его покорность. Его огонь, вывернутый наизнанку и отданный мне в руки, как самый драгоценный дар. Я хотел видеть, как совершенство рождается в муках под моими руками. Но вид того, как Юнги смотрит на мое сокровище… как его глаза пьют свет Чимина… Это осквернение. Кощунство. Моя рука непроизвольно потянулась к столу, к флакону с черным, как ночная бездна, «концентратом страха». Я представлял, как вливаю его в глаза Юнги. Каплю за каплей. Пока этот ледяной, похотливый взгляд не превратится в слепую, бьющуюся в агонии яму.       — Он изучает тебя, крошка, — прошептал я изображению Чимина. Голос дрожал от сдерживаемой ярости и… возбуждения. Видеть его здесь, среди символов древней боли, таким живым, таким недосягаемым, и знать, что кто-то еще осмеливается жаждать его… — Он хочет разгадать тебя, как ребус. Но он не знает правил игры. Не знает, что ты уже разгадан. Чимин что-то сказал. Его губы сложились в знакомую улыбку — лукавую, с ноткой усталой иронии. Улыбку, которую он иногда позволял себе после, когда боль стихала, и он, обессиленный, лежал на столе, а я стирал с его лица кровь и слезы. Моя улыбка. Адресованная теперь этому… Ревность снова кольнула, острая и пьянящая. Мои пальцы вцепились в ручки кресла так, что кожа под перчатками побелела. Я хотел, чтобы Чимин посмотрел в Зеркало. Прямо сюда. Чтобы его золотые глаза встретились с моими. Чтобы он почувствовал мой взгляд на своей коже, как тогда, в камере. Чтобы его дыхание сбилось, а по спине побежали мурашки. Мои мурашки. Вместо этого он взял у Юнги… флягу с водой. Жест простой. Человеческий. И от этого — невыносимо пошлый. Он коснулся его руки. Этот ледяной ублюдок. Его пальцы… пальцы, что никогда не держали скальпеля с любовью, никогда не вырезали руны страдания на живой плоти, коснулись запястья моего Чимина. Коснулись шрама от моих цепей! В библиотеке грохнуло. Я вскочил, опрокинув тяжелое кресло. Оно рухнуло на каменный пол с глухим стуком, как падающее тело. По зеркалу побежали трещины — не настоящие, лишь отражение моего искаженного яростью лица, мелькнувшего на миг в стекле. Холодные глаза. Оскал. И тот самый огонек, ставший теперь безумной вспышкой первородной ревности и похоти.       — Он… коснулся… — Слова хрипели в горле, сплетаясь с булькающим смехом. Я видел, как Чимин вздрогнул после звука падающего кресла там, в руинах. Чувствовал ли он? Чувствовал ли меня?       — Мой, — прошипел я, прижимаясь лбом к треснувшему отражению в Зеркале, к изображению спины Чимина. — Ты мой, солнечный мальчик. Твоя боль — моя. Твой страх — моя мелодия. Твое тело… — Я провел языком по холодному стеклу, представляя соленый вкус его пота, медный привкус его крови, — …моя карта. Моя собственность. Я видел, как Юнги убрал руку. Как он отвернулся, будто обжегшись. Правильно. Бойся. Беги. Ты не достоин даже тени Чимина. Но семя уже упало в ледяную почву. Любопытство. Жажда. Вожделение. Этот Верховный Маг воды… он стал новой переменной в уравнении. Новым слабым звеном.       — Скоро, крошка, — пообещал я тишине библиотеки, глядя, как Чимин снова поворачивается к камням, игнорируя ледяного мага. — Мы вернемся к нашему священному действу. Я покажу тебе новые грани страха. Новые… инструменты восторга. Мой взгляд упал на Зеркало, на застывшую фигуру Юнги.       — И, возможно… — губы растянулись в улыбке, лишенной всякой теплоты, — …я сделаю эту водяную крысу частью урока. Его страх… его ревность… его ледяное вожделение к тому, что ему никогда не принадлежало… Это может стать восхитительным катализатором. Великая Матерь одобряет эксперименты. Я поднял опрокинутое кресло. Сел. Скрестил ноги. Руки в белых перчатках легли на подлокотники с видом абсолютного владыки.

***

Вечер накрыл руины, но я никак не мог прекратить наблюдать. Он сидел на шкуре саламандры — подарке этих назойливых лесных пигмеев, откинувшись спиной на холодный камень. Огонь играл на его лице, высвечивая знакомые черты: изгиб скулы, где синяк когда-то цвел фиолетовым цветком под моими пальцами; линию челюсти, напрягавшуюся, когда он стискивал зубы, чтобы не закричать; чувственные губы, покусанные и чуть припухшие — моя работа, привычка, привитая неделями: закусывать плоть, чтобы заглушить стон.       — Смотри, Великая Матерь, — Дыхание моё стало прерывистым, горячим, оставляя туманный след на холодном стекле Зеркала. — Смотри, как он расслаблен. Как позволяет теплу лизать свою кожу. Рука его, свободная, изящная, с тонкими пальцами, способными высекать искры из воздуха, лежала на колене. Широкий рукав рубашки сполз, обнажив запястье. Шрам. Широкий, грубый, серебристый в свете костра. След моей любви. Моих цепей. Я помнил каждый миллиметр этой кожи. Помнил, как она растягивалась под металлом, как кровь выступала каплями, горячими и солеными на языке, когда я пробовал… для контроля. Только для контроля. Чтобы убедиться, что регенерация работает. Конечно. Волна жара, густого и сладкого, как патока, смешанная с горечью абсента, прокатилась по мне. Мои пальцы в безупречно белых перчатках сжались на подлокотниках кресла. Как давно… Как давно я не слышал его настоящего стона? Не того сдавленного хрипа в лаборатории, когда лезвие касалось ядра, а того самого стона. Глубокого, из самой глотки, рвущегося наружу, когда боль перехлестывала через край его гордого сопротивления. Когда тело предательски выгибалось навстречу моему инструменту, а в глазах, полных слез и ненависти, читалась потеря. Потеря контроля. Отдача себя мне. Только мне.       — Крошка… — Шепот стал липким от вожделения. Я представил его здесь, в библиотеке. Не на столе, а здесь, рядом. На коленях перед этим креслом. Голова запрокинута, обнажая ту самую жилку на шее, что сейчас пульсировала в Зеркале. Его губы, полуоткрытые, влажные… для моего пальца. Чтобы засунуть его поглубже, почувствовать спазм гортани, жар его дыхания. Чтобы услышать тот самый хриплый стон, когда он давится, но не смеет противиться вторжению.        В Зеркале, у костра, он засмеялся. Звук, отраженный Зеркалом, был приглушенным, но я чувствовал его вибрацию. Как колокольчик из сломанного стекла. Прекрасный. Этот смех когда-то превращался в истерический визг под действием «концентрата страха». Я собирал эти звуки в колбы, как нектар. Позже, в тишине лаборатории, я проигрывал их, вдыхая аромат его пепла, меда и мяты, представляя, как он снова корчится подо мной. Теперь он смеялся для них. Для шакала-лиса. Для водяного кота. Для… него. Ледяного Истукана. Юнги. Этот ублюдок сидел напротив. Его сапфировые глаза, эти холодные бездны, не отрывались от Чимина. Они пожирали его. Линию бедра, обтянутую тканью. Изгиб талии. Пульсацию в горле.       — Мои владения! Моя карта, вырезанная скальпелем и болью! Ревность снова ударила, как нож в почки. Острая. Пьянящая. Он хочет его. Этим примитивным, животным способом. Он хочет прикоснуться к этой плоти, не понимая, что каждая клетка Чимина пропитана моей волей, моей болью. Он хочет поцелуя? Я целовал его раны. Глубокие порезы на животе, когда вводил иглу с «концентратом». Его веки, когда он терял сознание от боли. Его слезы. Я собирал их в хрустальные флаконы — чистые, соленые, бесценные. Я представил Юнги, пытающегося поцеловать Чимина. Грубо. По-человечески. И представил, как я вмешиваюсь. Как моя рука в перчатке хватает Юнги за волосы, откидывая его голову. Как мой скальпель скользит по его ледяной щеке, оставляя тонкую алую линию. «Ты осмелился коснуться того, что я исследовал изнутри?» — прошептал бы я. И заставил бы его лизать капли крови Чимина с моего лезвия. Чтобы он почувствовал вкус совершенства. Моего совершенства. Волна возбуждения заставила меня выгнуться в кресле. Под безупречно белым халатом тело горело. Я чувствовал его тепло сквозь Зеркало. Тепло его кожи у костра. Помнил, как оно пылало под моими руками, когда я вводил сыворотку, замедляющую регенерацию. Как он дрожал. Как его пот смешивался с кровью и пах… раем. Запретным. Моим.       — Ты греешься, крошка? — Голос мой был хриплым, как будто я бежал. — Но это мой огонь в тебе горит. Тот, что я раздувал. Тот, что я сдерживал. Чимин откинул голову назад, обнажив шею полностью. Длинную, уязвимую, украшенную тонкими серебристыми шрамами — дорожками моих экспериментов. Моя глотка пересохла. Хочу вонзить зубы. Не чтобы причинить боль. Чтобы ощутить. Пульс под тонкой кожей. Жар крови. Его жизнь, бьющуюся в такт страху, который я туда вложил. Чтобы почувствовать, как его тело цепенеет под моим укусом, как оно помнит.       — Он смотрит, крошка, — Я прижал раскаленный лоб к холодному Зеркалу, к изображению его горла. — Твой ледяной щенок. Он видит твою шею. Он хочет прикоснуться к ней своими неумелыми губами. Но он не знает узоров. Не знает, как нажать здесь… — Я провел пальцем в перчатке по стеклу, представляя точку под челюстью, где пульс особенно ярок, — …чтобы ты замер. Как провести языком вот здесь… — Движение вниз, к ключице, где шрам от дренажной иглы, — …чтобы ты вскрикнул. Не от боли. От неожиданности. От стыда. От того, что тело откликается, даже когда разум ненавидит. Я видел, как Юнги сглотнул. Как его глаза потемнели. Он хочет. Примитивный зверь подо льдом. Он хочет то, что принадлежит мне. Жар в моей крови вспыхнул ярче костра в руинах. Ревность переплелась с порочным восторгом. Пусть смотрит. Пусть видит, как мой солнечный мальчик сидит там, живой, теплый, мой. Пусть видит его смех, его расслабленность, его уязвимость. И пусть знает, что все это — лишь антракт. Пауза перед возвращением домой. Ко мне.       — Я скучаю по твоей крови, крошка, — признание вырвалось стоном отчаяния. Моя рука скользнула вниз, под халат, сжимая плоть жестко, до боли. Возбуждение пульсировало в такт его дыханию в Зеркале. — По ее вкусу. Медному и горячему. По тому, как она шипит на раскаленном скальпеле. По тому, как она стекает по твоему животу золотыми дорожками… Я снова представил его здесь, сейчас. Стоящим на коленях перед Зеркалом. Смотрящим на свое отражение и на меня — его истинного владыку — за стеклом. Я бы заставил его расстегнуть рубашку. Показать мои шрамы. Мои отметины. Я бы встал за ним, прижавшись всем телом, чувствуя его дрожь. Мои руки в перчатках скользили бы по его груди, по животу, к тому месту над ядром… к самому нежному шраму. «Видишь?» — прошептал бы я ему в ухо, кусая мочку, чувствуя, как он вздрагивает, — «Это наша карта. Наше святилище. И скоро… скоро я добавлю новые линии.» В Зеркале у костра Чимин неожиданно вздрогнул и оглянулся. Его золотые глаза метнулись в тени руин, будто ища кого-то. Меня? Чувствовал ли он тяжесть моего голода сквозь слои реальности? Чувствовал ли мой взгляд, лижущий его кожу как пламя?       — Да… — выдохнул я, учащая движения руки под халатом. Боль и удовольствие сплелись в тугой узел. — Чувствуй меня, мой мальчик. Чувствуй, как я хочу тебя. Как скучаю по твоей боли. По твоему страху. По твоим… слезам на моих перчатках. Юнги что-то сказал ему. Чимин обернулся, улыбнулся. Легко. Свободно. Как будто я не существую. Ярость и похоть взорвались белым светом за глазами. Я вдавился в кресло, стиснув зубы, чтобы не закричать. Зеркало дрожало передо мной, его зеленоватый свет мерцал, как взгляд безумного бога. Моя рука под халатом двигалась быстрее, грубее, под стать ярости, пожиравшей изнутри. Я не сводил глаз с Чимина. С движения его горла, когда он глотал. С капельки жира, блеснувшей на его нижней губе. Моей губе.       — Скоро я приду за тобой, крошка, — обещание было хриплым, влажным, как предсмертный стон. — И когда я введу иглу в эту вену… — Я ткнул пальцем в Зеркало, в синеватую жилку на сгибе его локтя, — …когда я почувствую, как твое сердце колотится в панике подо мной… когда я услышу твой первый, настоящий стон за все эти долгие дни разлуки… Я замер. Задыхался. Библиотека наполнилась только звуком моего хриплого дыхания и далеким, едва уловимым треском их костра в Зеркале.       — Тогда… тогда ты вспомнишь. Чье это тело. Чья эта боль.        Я закрыл глаза, позволив волне грязного, одинокого экстаза наконец смыть остроту голода. Лишь на мгновение. Потому что Зеркало все еще светилось. Потому что он все еще был там. А я все еще был здесь. Голодный. Наблюдающий. Ждущий. И чем слаще был его смех у чужого костра, тем острее точилось лезвие моего терпения. Скоро. Очень скоро, крошка. Я напомню тебе все. Каждую слезу. Каждый крик. Каждое содрогание под моими руками. Напишу новые уроки прямо на твоей дрожащей коже. Красными чернилами. Горячими. Как любовь. Как я. Тишину библиотеки разрезал звук. Сначала — тихий хрип. Потом — бульканье. Потом — нарастающий, неконтролируемый, совершенно безумный смех. Он вырывался из моей груди, сотрясая плечи, заставляя слезы выступать на глазах. Слезы восторга. Слезы предвкушения. Я смеялся над их жалкой надеждой. Над их иллюзией безопасности. Над тем, что они вообразили, будто забрали у меня что-то навсегда. Они ничего не забрали. Они лишь отсрочили неизбежное. А пока… пока я буду наблюдать. Учиться. Готовиться. И ждать. Мой почти идеальный мальчик еще узнает цену побега. И заплатит ее. С лихвой. Смех перешел в надрывный кашель, но улыбка не сошла с губ. В Зеркале, в отражении моего лица, мелькнул тот самый огонек — холодный, расчетливый, голодный. Огонек, не сулящий ничего хорошего. Ничего, кроме совершенства.