Семиконечная звезда

Ночь в Равнинах вступила в свои права. Лагерь, разбитый в руинах древнего жертвенника, медленно затихал. Чимин спал у костра, мирно, укрытый пушистым огненным хвостом. Тэхён сосредоточенно наблюдал за его сном, оглядывая периметр лагеря, поглаживая серебристые волосы хозяина, уснувшего на его коленях. Он, казалось, выражал полное спокойствие, но его алые пряди колыхались тревожнее обычного, возможно, уловив краем древнего сознания сдвиг в энергетике где-то рядом. Но видимых причин для волнения не было… Юнги и Хосок сидели в тени рядом друг с другом и тихо переговаривались. Жемчужины в волосах водного духа мирно звенели летним дождем, успокаивая и погружая в сладкую дремоту. Юнги понемногу засыпал, облокотившись на прохладный камень колонны. Долгий день. Долгая дорога. Странное место… Пальцы Хосока легли на голову хозяина и слегка пошевелились в темных волосах, нежно разглаживая прядь. Его голос был тихим, как прибой на рассвете, полным глубокого понимания и той спокойной силы, что рождается в глубинах древних океанов.       — Понимание — это не дар, мой мальчик. Это мост. И ты когда-нибудь сделаешь по нему первый шаг.        Взгляд Хосока скользнул к костру, к двум фигурам, слившимся в гармонии сна и молчаливой заботы. Его улыбка стала теплее, почти невесомой.       — А пока… Хосок внезапно замер. Его кошачьи уши из морской пены резко насторожились, повернувшись не к спящим, а вглубь каньона, к темным провалам между колоннами руин. Все его тело напряглось, как струна. Глаза, секунду назад мягкие, стали темными и бездонными, как океан перед штормом. Ноздри чуть дрогнули.       — Это… Одно слово. Произнесенное не громче выдоха, оно, однако, вонзилось в ночную тишину ледяным шипом. Хосок медленно убрал руку с головы Юнги, пальцы сложились в сложный, древний жест — знак готовности к водному заклятью. Юнги мгновенно очнулся от накатившего сна, прочитав смену в энергетике Хосока. Ледяная выучка, дремавшая под слоем эмоций, проснулась. Его спина выпрямилась, сапфировые глаза сузились, сканируя темноту. Рука инстинктивно легла на рукоять кораллового кинжала. Он не спрашивал. Связь с Хосоком передала ему все: влажный запах гнили, смешанный с едким химическим оттенком, который Хосок узнал бы из тысячи — Ноктвин. И еле слышный, но отчетливый скрежет: будто камень терся о камень, или… кость о кость. Откуда-то из самых глубин руин, из-под обломков алтаря. Голова Тэхёна у костра резко повернулась туда же — к черноте за колоннами. Его алые пряди вспыхнули ярче, как угли, раздутые ветром. Ноздри задрожали, уловив тот же мерзостный коктейль запахов. Рычание, низкое, предупреждающее, вырвалось из его горла. Хвост, укрывающий Чимина, инстинктивно сжался плотнее вокруг спящего. Глаза-угли метнули в темноту не просто с настороженностью, а с яростным узнаванием.       — Чертов Ноктвин… – Прошипел он сквозь зубы. Голос звенел от ненависти, — И мертвечина… Чимин спал, уткнувшись лицом в теплый мех хвоста Тэхёна. Но его тело вдруг дернулось. Сначала слабо, потом сильнее. Его дыхание, только что ровное, стало прерывистым, хриплым. Пальцы судорожно вцепились в шкуру саламандры под ним. На лбу выступил холодный пот. Кошмар. Не абстрактный. Конкретный. Знакомый. Запах Ноктвина и гнили просочился даже в его сон, как яд.       — Н-нет… - Выдохнул он сдавленным, полным ужаса голосом. — Не открывай… не… цепи… Он забился сильнее. Глаза под веками бешено двигались. Золотистое свечение его ядра под тонкой рубашкой вспыхнуло неровно, тревожно, окрашивая мех хвоста Тэхёна в болезненные блики. Рык Тэхёна стал ниже, грубее, опаснее. Он наклонился ниже к Чимину, его рука легла на лоб хозяина, пытаясь передать тепло, стабильность, защиту. Голос стал резким, командным, но в нем слышалась паника — не за себя, за него…       — Чимин! Проснись! Это сон! Слышишь?! Просыпайся! Хосок жестом остановил порыв Юнги встать, не отрывая взгляда от темноты. Его пальцы закончили плетение невидимых водных нитей в воздухе. Над ним и Юнги сгустился легкий, переливающийся влагой купол — барьер.       — Они здесь… — Прошептал он, и в его голосе не было страха, только холодная ясность охотника. Они появились не из теней. Они вытекли из трещин в древних камнях, из щелей под разбитым алтарем. Как густая, бледная слизь, принимающая форму. Гуманоидные, но неправильные. Костлявые, с неестественно вытянутыми конечностями, двигающиеся с сухим, жутким скрежетом. Лиц… не было. Только впадины… пустые глазницы и зияющие чернотой рты. Их кожа мертвенно-бледная, покрытая темными, гнилостными пятнами. И запах… Запах Ноктвина, гниющей плоти и старой крови обрушился волной, заставляя Юнги сжать зубы от тошноты, а Тэхёна зарычать яростнее. Они не бежали. Они словно плыли по камням, издавая тихое, булькающее шипение. Их пустые глазницы были направлены на костер. На Чимина. В них не было разума. Только голод. Холодный, неживой голод и тяжелая, узнаваемая энергия подавления, как слабый, но противный гул, исходящий от них, заставляя пламя костра Тэхёна дрогнуть и стать ниже. Чимин вскрикнул. Дико, пронзительно. Его глаза распахнулись, залитые немым ужасом. Он вскочил на ноги, не видя руин, неба, костра. Он видел стол из обсидиана. Цепи. Он видел Его. Запах Ноктвина ударил в полную силу. Чимин судорожно рванулся, пытаясь вырваться из крепкой хватки хвоста Тэхёна, все еще обвивающего его талию. Он задыхался, невидящие глаза безумно метались. Он был не здесь. Не видел Тэхёна, Хосока, Юнги. Он видел лишь Его… Снова.       — Отпусти! ОТПУСТИ! — Его голос сорвался на истерический визг. Золотое сияние ядра вспыхнуло белой яростью и тут же опустилось до холодного, синего ужаса. Тэхён взревел. Не просто рык – первобытный клич ярости и защиты. Его человеческий облик распался в вихре алого пламени и черного дыма. На месте человека возник огненный лис во всей своей древней мощи – размером с лошадь, грива – бушующее пламя, глаза – две раскаленные добела звезды. Он встал над Чимином, заслонив его своим телом, обнажив клыки, с которых капало расплавленное золото. Пламя вокруг него взметнулось стеной, отбрасывая жар и свет на приближающихся тварей, заставляя их на миг замереть и зашипеть сильнее.       — К нему не подпущу! — Его мысленный голос прорвался в сознание Чимина, Хосока и Юнги, как удар набатного колокола. – Хосок! Фланги! Ледяной! За спиной Чимина! НЕ ОТХОДИ ОТ НЕГО! Сердце Юнги бешено колотилось, но разум был кристально ясен. Ледяная выучка гильдии слилась с чем-то новым — яростным желанием защитить. Он не думал. Он действовал. Кинжал из черного коралла мгновенно поднялся. Ледяные кристаллы выросли из воздуха перед ним, образуя острые, смертоносные шипы. Он шагнул назад, к месту, где бился в панике Чимин, все еще прикрытый хвостом Тэхёна. Его спина встала спиной к спине с огненным духом. Сапфировые глаза метали молнии холода на приближающихся слева тварей.       — Понял! — Его голос был резким, лишенным прежней ледяной отстраненности. В нем горел огонь действия. Сейчас он не был Ледяным Королем. Он был щитом. Щитом для того, кто пах медом, мятой и пеплом, и в чьих золотых глазах он увидел бездну, в которую готов был упасть. Купол Хосока над собой и пространством перед Юнги сжался, стал плотнее, переливаясь радужными бликами. Длинные пальцы сложились в новый жест. Из воздуха перед наступающими справа тварями сгустилась вода – не просто волна, а водяной кнут, свистящий с силой штормового вала, готовый разрезать плоть и крошить кости.       — Иду! — Его мысленный ответ был лаконичен. Кошачьи уши прижались к голове в концентрации. Он знал: это не просто твари. Это послание. От того самого кошмара.        Пламя Тэхёна взметнулось в ночь, осветив руины кроваво-алым заревом. Жар волной ударил по приближающимся тварям, заставив их отпрянуть с пронзительным, булькающим шипением. Их белесые, скользкие тела задымились, но не отступили. Они извивались, как стая голодных угрей, пустые глазницы неотрывно следили за Чимином, за его паникой, которая, казалось, манила их сильнее огня. Тэхён взревел, стараясь докричаться до хозяина.       — Держись за меня, малыш! Ты не там, слышишь? Больше не там! И я не потеряю тебя снова! — Его пламенное тело прикрыло Чимина полностью, грива бушующего огня стала живым щитом. Когти, раскаленные добела, впились в камень, оставляя расплавленные борозды. — Им нужна твоя боль! Но тебе больше не будет больно! Очнись и дай мне свою ярость, а не страх! Чимин все еще бился в тисках кошмара. Цепи. Белый халат. Смех. Запах Ноктвина смешивался с реальной вонью тварей, сводя с ума. Его пальцы впились в горячий мех гривы Тэхёна. Жар. Настоящий. Не из сна. Жар его Демона. Его защиты. Его дома. Сдавленный стон вырвался из его горла и глаза, залитые ужасом, на миг встретились с двумя белыми звездами ярости над ним.       — Т-Тэ… - Хриплый выдох, больше похожий на стон. Синее сияние ядра под рубашкой дернулось, как пойманная птица, но не вспыхнуло. Оно уперлось в подавляющий гул, исходящий от тварей. Юнги стоял спиной к огненной стене Тэхёна, готовый к атаке в любую секунду. Холод его магии был не просто льдом – это была целевая ярость. Глаза сканировали тварей слева. Три. Извивающиеся. Слишком быстрые. Его кинжал из черного коралла замер в руке. Логика Гильдии? Тактики? На свалку. Он просто чувствовал. Чувствовал дрожь Чимина за спиной Тэхёна. Чувствовал их голод. Его рука взметнулась.       — Клетка! — Ледяное повелительное заклинание. Воздух перед тремя тварями сгустился, превратившись в живые капканы из инея. Острые ледяные зубья с хрустом впились в скользкие тела, пригвоздив их к камню. Твари взвыли — звук, похожий на скрежет ржавых петель. Но одна, самая проворная, вывернулась, ее костлявая, когтистая лапа метнулась к незащищенному боку Чимина. Тело сработало быстрее мысли. Не магия. Он шагнул вперед, под удар, отталкиваясь спиной от Тэхёна для рывка. Коралловый клинок взметнулся дугой.       — Слишком мерзкий, чтобы касаться его.        Клинок с глухим чавкающим звуком рассек костлявую лапу по запястью. Черная, вонючая жижа брызнула на камни и его перчатку. Тварь взревела, отпрянув. Юнги не колебался. Его свободная рука сжалась в кулак. Ледяной шквал, не направленный, а взрывной, как залп из ружья, ударил твари в голову, отшвырнув ее назад в темноту. Дыхание Юнги стало частым, на щеке оказались брызги черной слизи. В его глазах горел не лед, а огонь ярости. Водяной кнут Хосока свистел в воздухе, точный и безжалостный. Он не бил — рассекал. Каждый удар отбрасывал тварь, разрывая слизь и костяные наросты. Его движения были грациозным смертельным танцем. Кошачьи уши ловили каждый звук. Мысленный голос – холодный, расчетливый, как глубинные течения.       — Лис! Их энергия… она резонирует! Как руны подавления в той комнате! Они ищут слабое звено! Концентрат страха – их оружие!        Одновременно он сделал резкий взмах рукой. Струя воды, чистой и ледяной, брызнула на Чимина, окатив его с головой. Не атака. Шок. Отрезвление. Смывая слой кошмарного пота и запах Ноктвина из сна. Ледяная вода обрушилась на Чимина. Он вдохнул со стоном, глаза дико распахнулись. Настоящее. Руины. Пламя Тэхёна, жаркое и защищающее. Спина Юнги, прикрывающая его, обрызганная черной дрянью. Свист водяного хлыста Хосока. И… гудящий, знакомый до боли резонанс подавления, исходящий от тварей. Тот самый, что давил его магию месяцами. Ярость. Внезапная, очищающая, как пламя Тэхёна. Он не боялся этих тварей. Он ненавидел то, чем они были. То, что их послало.       — Мое… - прошипел он, голос хриплый, но уже без истерики. Его пальцы, впившиеся в гриву Тэхёна, сжались так, что побелели костяшки. — Мое пламя… он больше не тронет… Сияние ядра взорвалось яростным белым. Шквалом боли и гнева. Оно рванулось наружу, натыкаясь на подавляющий гул, как на стену. Чимин выгнулся дугой, стиснув зубы от усилия. Пламя Тэхёна вокруг него взревело в ответ, сливаясь с его выбросом энергии, усиливая его. Алый и белый огонь сплелись в смертоносный вихрь, который метнулся к ближайшей твари. Тварь та, что потеряла лапу от Юнги. Белый шквал огня накрыл ее. Не просто жар — очищение. Она не зашипела. Она взвыла — звук, полный неживой агонии. Ее слизеподобное тело даже не дымилось, испаряясь под этим двойным пламенем, оставляя после себя лишь вонючий пепел и потрескавшуюся кость. Гул подавления над руинами дрогнул.       — ДА! Вот так, малыш! Жги их! Жги эту мерзость! — Его собственная грива ослепительно вспыхнула. Он не просто защищал теперь. Он вел их совместную атаку. — Хосок! Волна! Сбей их в кучу! Ледяной! Лед под ноги! Не дай бежать! Водяной кнут превратился в приливную волну, невысокую, но неумолимую. Она не била, а сметала оставшихся тварей назад, к центру руин, к подножию разбитого алтаря. Камни заскрипели под их телами. Ладонь Юнги шлепнула по мокрому камню, куда сметали тварей. Мгновенно поверхность покрылась зеркальным черным льдом. Твари скользили, их костлявые конечности беспомощно царапали лед, шипение превратилось в яростные вопли бессилия. Он поднял глаза на Чимина, на его фигуру, объятую двойным пламенем. В глазах не было ледяного расчета. Был восторг. Восторг от его силы, от его прорыва. И что-то еще… Гордость?       — Они твои, Чимин! — Крикнул он, склонив голову и впервые, кажется, назвав его по имени. Чимин стоял, опираясь на Тэхёна. Дыхание хрипело, по лицу струились вода и пот. Но глаза… Золотые озера горели не страхом. Бело-золотым пламенем ярости и победы над собственной тьмой. Он увидел сбитых в кучу, скользящих на льду тварей. Увидел их пустые, голодные глазницы. Увидел тень за ними — не физическую. Размытую, словно остатки сна. Знакомую. Холодную, внимательную, безумную. Тень Тюремщика. Она висела в воздухе над алтарем, незримая для других, но для Чимина — осязаемая как удар.       — Вижу тебя… — прошептал он, голос обрел стальную твердость. Он поднял руку. Не дрожащую. Твердую. Волосы колыхались от жара, что кружил вокруг него. Пламя на его ладони сгустилось в шар ослепительной белизны. — Это для тебя. А вы… передайте папаше привет в аду… Он швырнул шар. Сгусток чистой огненной ярости, подпитанный его болью, его страхом, и его только что обретенной волей. Шар врезался в центр сбитых тварей. Белый, чистый свет поглотил тварей, их шипение, их гул. На миг руины осветились как днем. Когда свет погас, на черном льду осталось лишь несколько обугленных, потрескавшихся костей и клубы едкого пара. Тень над алтарем дрогнула и… растворилась с едва слышным шепотом.       — Ты все еще мой, крошка… Гул подавления исчез. Запах Ноктвина перебило запахом горелой кости и озона. Тишина. Глубокая. Звенящая. Прерываемая только тяжелым дыханием Чимина и низким, удовлетворенным рычанием Тэхёна, чье пламя медленно угасало до привычного алого свечения. Ноги подкосились. Он рухнул бы, но Тэхён был рядом, подставив плечо. Чимин обхватил шею лиса дрожащими руками, прижался лбом к горячей шерсти. Не в страхе. В истощении. И в… благодарности.       — Спасибо… — Прошептал он, голос сорвался. — Я… я смог…       — Всегда, малыш. Всегда сможешь. Я рядом. — Голос Тэхёна, потерявший ярость, стал глубоким, теплым, как потрескивание углей в очаге. Юнги стоял у края черного льда, все еще держа в руке коралловый кинжал. Он смотрел на Чимина, прижимающегося к огненному духу. На пепел и кости. На лицо Чимина — бледное, изможденное, но по-странному счастливое. В его собственной груди что-то таяло. Не лед. Что-то другое. Что-то теплое... Он медленно опустил клинок. Его взгляд встретился с взглядом Хосока. Водный дух стоял неподалеку, его купол исчез. На лице Хосока была тихая, мудрая улыбка и вопрос в глазах, обращенный к Юнги.

Ну что? Понял теперь?

Юнги отвернулся. Не от стыда. От переполнявших его чувств, для которых у него еще не было слов. Он подошел к Чимину и Тэхёну. Не сказал ничего. Просто протянул Чимину чистый платок из складок своего плаща. Не для ран. Для лица. Для воды, пота и… может быть, слез облегчения. Его жест был красноречивее любых слов. Щит. Опора. Признание. Пепел тварей висел в воздухе едкой вуалью, смешиваясь с запахом озона и горелого камня. Звонкая тишина после боя была тяжелой, пропитанной адреналином и остаточной яростью. Чимин все еще опирался на мощный бок Тэхёна, принявшего теперь человеческий облик для удобства хозяина, и дрожал мелкой дрожью. Уже не от страха, а от истощения и колоссального выброса подавленной магии. Его золотые глаза, еще минуту назад пылавшие яростным белым светом, теперь были тусклыми, с огромными черными зрачками от перегрузки. Рубашка прилипла к телу, обрисовывая контуры напряженных мышц.       — Тихо, малыш. Дыши глубоко. Все закончилось. Ты их сжег. — Нос Тэхёна ткнулся в мокрые от пота и воды волосы Чимина. — Ты сильнее его и его посылок. Чимин сглотнул ком в горле. Попытался выпрямиться, но ноги предательски подкосились. Он лишь сильнее вжался в горячий бок Тэхёна, ища опоры. Голос сорвался на шепот, хриплый и надтреснутый.       — Он… он видел, Тэ. Через них. Чувствовал… мой страх. Пока я спал... — Чимин содрогнулся, обнимая себя руками. — Он все еще там… в темноте… наблюдает. Юнги стоял в двух шагах, вытирая клинок из черного коралла о плащ. Его движения были резкими, отрывистыми. Сапфировые глаза, еще секунду назад горевшие яростью в бою, теперь сканировали темноту за периметром костра с ледяной, гипербдительной концентрацией. Он поймал слова Чимина. Его взгляд резко метнулся к огненному магу. В глазах мелькнуло нечто острое. Вина? Он сделал шаг вперед, но остановился, сжав кулаки. Хосок подошел бесшумно. Его одежда была безупречно сухой, лишь жемчуга в волосах звенели чуть тревожнее. Лицо было сосредоточенным. Он внимательно осматривал место, где испарились твари, потом поднял взгляд на Чимина, затем на Юнги. Его нос чуть дрогнул.       — Астральная проекция… - Проговорил он вслух, голос звучал непривычно хрипло. — Через Ноктвин и привязку к… к жертвам. Он использовал тварей как проводники. Чтобы дотянуться до тебя во сне. Чтобы усилить кошмар. Но они не просто проводники. Антенны. Они усиливали резонанс подавления, используя его страх как топливо.        Он указал длинным пальцем на черный лед, который уже начинал таять под жаром Тэхёна. На камнях под ним, там, где стояли твари, остались едва заметные, выжженные в камне руны — сложные, извращенные, но узнаваемо перекликающиеся с теми, что были на стенах тюремной комнаты Чимина:       — Он не просто наблюдал. Он атаковал.       — Тронул его… через сон? — Голос Тэхёна зазвенел смертельной сталью. — Я разорву его на атомы! Я найду эту падаль и заставлю сожрать собственное сердце! Чимин вздрогнул от ярости Тэхёна. Его собственный страх перед сном стал почти осязаемым.       — Нет… Тэ, нет… Не уходи. Не сейчас. Он… он этого и хочет. Разделить нас. Снова. — Он прижался лбом к шерсти лиса, закрыв глаза. Усталость накатывала волнами, темная и липкая, как смола. Физическая и душевная. Бой вымотал его дотла. Кошмар звал обратно. Тэ подхватил слабеющего Чимина и медленно усадил его на колени.              — Я никуда не ухожу. Я здесь, малыш… Юнги увидел, как веки Чимина слипаются, как тело обмякает еще сильнее. Он видел эту серую тень истощения. Его собственная ярость уступила место чему-то более острому – тревоге. Он сделал еще один шаг, на этот раз решительный.       — Он не уснет. Не здесь. Не так. — Заявил он, обращаясь больше к Тэхёну и Хосоку, чем к Чимину. Голос вернул часть ледяной командирской твердости, но без прежней отстраненности, — Его сознание сейчас уязвимо. И тот, кто на него напал… Кто бы он ни был, он знает это. — Юнги замялся на секунду и снова сжал кулаки, — Я не понимаю, что происходит, но это… Это было невыносимо. Кем бы ни была эта тварь, но то, что он… Делал… и может сделать… Я не могу… Просто не могу позволить ему снова прикоснуться к Чимину.        Тэхён одобрительно кивнул, без тени иронии.        Юнги опустился на корточки перед Чимином, осторожно, не загораживая Тэхёна. Его сапфировые глаза встретились с золотыми, пытавшимися сфокусироваться.       — Чимин. — Произнес он четко, заставляя того вздрогнуть и открыть глаза, – Смотри на меня. Не на тьму. Смотри сюда. Чимин с усилием сфокусировал взгляд на Юнги. На его бледном, серьезном лице. На сапфировых глазах, в которых сейчас не было льда – была напряженная концентрация, словно он собирался сделать что-то очень важное. Это было… странно знакомо. И от этого не менее страшно.       — Юн…ги? — Пробормотал он. Юнги не отводил взгляда. Его рука, все еще в перчатке из тончайшего инея, медленно поднялась. Он не касался Чимина. Его пальцы начали выписывать в воздухе сложные, мерцающие ледяной голубизной руны. Защитные. Охранные. Успокаивающие. Каждая линия светилась холодным, чистым светом, как первый утренний лед.       — Ты в руинах. Ты у костра. Рядом твой Демон. Его грива греет тебя. Слышишь потрескивание углей? — Его голос был низким, размеренным, гипнотически спокойным. — Хосок здесь. Я… тоже здесь. Мы стоим на страже. Никакая тень не пройдет. Никакой сон не утащит тебя. Сопротивляйся дремоте. Смотри на руны. Следи за светом. Хосок тихо запел. Не громкую песню прибоя, а колыбельную глубин — медленную, мерную, полную незыблемого покоя вечных вод. Звук обволакивал сознание, как прохладный шелк, гася остатки паники, возвращая в реальность, помогая зацепиться за нее. Одновременно он сделал плавный жест рукой. Вода из фляги Юнги поднялась тонкой струйкой и обвила запястье Чимина — не холодным ошейником, а прохладным браслетом реальности, напоминающим, где он находится. Чимин почувствовал, как тяжелая дремота, зовущая в объятия кошмара, встретила сопротивление. Голос Юнги, твердый и ясный, был якорем. Голубые руны, плывущие в воздухе, притягивали взгляд, не давая ему уплыть в темноту за веками. Песня Хосока омывала разум. Прохлада воды на запястье была тактильным напоминанием: "Ты здесь. Ты не один". А жар Тэхёна... он был домом. Чимин старался. Его веки тяжелели, но он боролся, цепляясь взглядом за сапфировые глаза Юнги, за мерцание ледяных рун. Его дыхание постепенно выравнивалось, становилось глубже. Паника отступала, оставляя после себя глубочайшую усталость, но уже без того ужаса перед сном. Он был под защитой. Тэхён наблюдал за манипуляциями Юнги и песней Хосока. Его рычание стихло, сменившись тихим, одобрительным ворчанием. Мысленный голос прозвучал только для Чимина, теплый и гордый.       — Видишь? Не только я могу тебя прикрыть, паршивец. Ледяной оказался полезен. Держись за его голос. За его руны. Не отпускай. Юнги продолжал рисовать руны, его движения были точными, выверенными. Он не сводил глаз с Чимина, отслеживая малейшие признаки погружения в сон. В его глазах не было прежней ледяной стены. Была напряженная работа. Была цель. Защитить. Удержать. Не дать тьме забрать эту искру. Его лицо, освещенное голубым светом рун и алым заревом Тэхёна, выглядело не по-королевски отстраненным, а по-человечески сосредоточенным. И в этой сосредоточенности была своя, новая сила. Синева ледяных рун Юнги таяла в воздухе, растворяясь в первых проблесках серого рассвета. Песня Хосока сменилась тихим, убаюкивающим мурлыканьем, похожим на шум прибоя в раковине. Прохладный браслет воды на запястье Чимина пульсировал в такт его дыханию – ровному, но все еще поверхностному. Он не спал. Он цеплялся за якоря реальности: за мерцающий жар Тэхёна под щекой, за негромкое мурлыканье Хосока, за неотрывный сапфировый взгляд Юнги, который, казалось, буравил тьму внутри него, не давая ей сомкнуться.       — Он… шепчет… — Его голос был полон усталости, глаза были широко открыты, но взгляд сфокусирован куда-то внутрь, в пространство между миром и кошмаром, — Из трещин… в камне… Те же слова… "Крошка… вернись…" Грива Тэхёна вспыхнула тревожным алым, он снова предпочел форму лиса. Мысленный голос – стальной трос, натянутый до предела.       — Игнорируй! Это эхо! Гнилая память камней! Держись за нас! — Его нос снова ткнулся в висок Чимина, сильнее, передавая волну целебного жара, выжигающего липкие остатки кошмара. Юнги не прекращал рисовать новые руны, хотя пальцы слегка дрожали от усталости. Его концентрация была почти болезненной. Он видел, как зрачки Чимина снова теряют фокус, как губы шевелятся, повторяя незримые слова. Холодная ярость смешалась с отчаянием в его груди. Так нельзя. Он теряет его. Эта неизвестная ему тварь использует сами камни, саму память места против Чимина. Надо было уйти отсюда сразу. Ошибка. Его ошибка…       — Чимин! — Его голос прозвучал резче, чем он планировалось, как удар хлыста по льду. — Руны! Смотри на руны! Назови их! Вслух! Чимин вздрогнул, глаза метнулись к голубым символам, плывущим перед ним. Он попытался сфокусироваться. Губы дрогнули.       — К-Кересс… Керессан… — он спотыкался о древние слоги, язык заплетался от истощения и давления чужой воли. — Мала… Малахир… Мурлыканье Хосока сменилось низким, вибрирующим гулом, как предупреждение глубины. Кошачьи уши резко насторожились, повернувшись не к Чимину, а к одной из темных щелей в основании ближайшей колонны. Там, где раньше была лишь тень, теперь колыхалось нечто густое, маслянисто-черное, принимая форму извивающегося корня. Из щели потянуло не просто гнилью — сладковатой тоской Ноктвина, смешанной с запахом старой, запекшейся крови.       — Не руны! Это очередная тварь! — Крикнул он, вскакивая. Вода вокруг его рук сгустилась в острые, как бритва, ледяные кинжалы. Из щели выползло не существо. Вытек звук. Искаженный, металлический, знакомый до боли голос, усиленный эхом руин:       — Крошка, игра закончена. Пора домой. Твое место у стола. Я скучаю по твоим... крикам. Чимин вскрикнул. Не от страха. От физической боли. Словно ледяная игла вонзилась прямо в ядро. Он согнулся пополам, выгнувшись дугой, стиснув зубы, чтобы не завыть. Золотое сияние под рубашкой погасло, сменившись болезненной чернотой, как гниющий синяк. Его связь с пламенем почти прервана этим голосом, этой направленной волной подавления. Глаза закатились, тело било мелкой дрожью. Тэхён взревел так, что задрожали древние камни. Пламя его гривы взметнулось ослепительно-белым столбом, выжигая ненавистью. Он рванулся не к щели, а к Чимину, пытаясь прикрыть его своим телом, передать жар, разорвать невидимые оковы.       — НЕТ! ОТСТАНЬ ОТ НЕГО! Юнги действовал быстрее чем думал. Быстрее ярости Тэхёна. Логика? Тактика? В бездну. Осталось только чувство – острое, режущее, как его коралловый клинок. Чувство, что если Чимин сейчас коснется этой тьмы, даже кончиками пальцев, он не вернется. Он видел эту черноту на ядре. Видел пустоту в глазах. "Домой"?       — ДЕРЖИ! — Его крик сорвался хрипло, не Тэхёну, а Хосоку. Одновременно его руки, рисовавшие руны, резко сомкнулись в сложном, запретном для магов воды жесте — жесте “Переноса Глубин”. Не для тела. Для сознания. Хосок поймал взгляд Юнги. Увидел жест. Его глаза – бездонные омуты – расширились на миг от ужаса. Этот ритуал… Он калечил. И калечил в первую очередь того, кто его проводил. Но колебаться было нельзя. Он вскинул руки. Ледяные кинжалы рассыпались. Вода из его браслета, из воздуха, даже роса на камнях – все мгновенно сгустилось в зеркально-гладкий шар размером с человеческую голову. Шар ледяного безмолвия. Жест Юнги – сжатые руки – был как удар кулаком по его собственной груди. Он вскрикнул от режущей внутренней боли, как будто льдины пронзили его душу. Сапфировый свет в его глазах погас, сменившись мутной серостью. Но его воля – ледяная, нечеловеческая воля Верховного мага – сработала. Сознание Чимина, уже коснувшееся липкой черноты голоса Тюремщика, вырвалось. Не назад в тело. Оно было выдернуто жестоким рывком и заперто в ледяной шар Хосока. Тело Чимина рухнуло на камни бездыханной куклой. Но в прозрачной глубине ледяной сферы, удерживаемой дрожащими руками Хосока, забурлила золотая искра – крошечная, испуганная, но живая. Из щели донесся яростный, бессильный вой – голос Тюремщика, лишенный своей добычи. Тэхён замер на полпути к Чимину. Его белое пламя погасло, сменившись кроваво-черным клубом ярости и ужаса. Он увидел бездыханное тело. Увидел ледяную сферу в руках Хосока и золотую искру внутри. Увидел Юнги, который стоял, согнувшись, держась за грудь, лицо его было пепельно-серым, из носа и уголков губ струилась алая кровь. Понимание ударило лиса, как обухом. Цена. Цена спасения.       — Что ты наделал, ледяной идиот… — Прошептал Тэхён, уткнувшись мордой в волосы Чимина. Хосок держал сферу, как величайшую драгоценность. Его глаза были прикованы к золотой искре внутри. Голос дрожал.       — Чимин… он в шоке. Как птенец, выброшенный из гнезда. И он не может долго… — Хосок посмотрел на Юнги, на его окровавленное лицо и пустой взгляд. — …и ты не можешь долго! Верни его, Юнги! СЕЙЧАС ЖЕ! Юнги кашлянул. Алые брызги окрасили камень под ногами. Боль была вселенской – как будто его душу пропустили через ледяную мясорубку. Он поднял голову. Его глаза, обычно такие ясные, были затуманены болью и невероятным усилием воли. Он увидел ледяную сферу. Увидел искру. Увидел бездыханное тело Чимина. Его рука, окровавленная, поднялась снова. Пальцы сложились в обратный, еще более сложный и мучительный жест.       — Обратно… — прохрипел он. — Домой… к очагу… Он швырнул жест в сторону тела Чимина. И рухнул на колени, теряя сознание от боли и истощения. Ледяная сфера в руках Хосока треснула и взорвалась не осколками, а миллиардом алмазных брызг. Золотая искра рванулась, как выпущенная из лука стрела, и вонзилась обратно в грудь бездыханного Чимина. Тело дернулось. Он вдохнул с оглушительным, хриплым всхлипом, как утопающий, выброшенный на берег. Глаза распахнулись – золотые, дикие, полные немого ужаса и непонимания. Он сел, судорожно обхватив себя руками, тело тряслось в конвульсиях послесловия. Он смотрел на свои руки, на камни, на окровавленного Юнги на коленях, на Хосока с пустыми руками, на Тэхёна с гривой, пылающей тревожным алым. Он не понимал, где он. Кто он. Огромная лисья морда тыкалась в его шею, плечи, грудь, обнюхивала, облизывала, передавала жар, физически подтверждая его возвращение.       — Ты здесь! Ты здесь, малыш! Дыши! Просто дыши! Это твое тело! Твое! Хосок был уже рядом с Юнги, подхватывая его падающее тело. Пальцы водного духа светились нежным голубым светом, пытаясь остановить кровь из носа, унять внутренние повреждения от дикого ритуала.       — Безрассудный идиот… — прошептал он, но в голосе не было гнева. Была усталая нежность и глубочайшее уважение. – Настоящий Ледяной Король… готовый разбить свою корону, чтобы спасти искру... Предрассветный ветер шевелил пепел на камнях. Запах крови, человеческой и черной, озона и Ноктвина висел в воздухе. В щели у колонны было пусто и тихо. Тюремщик отступил. На этот раз. Чимин сидел, прижавшись к Тэхёну, дрожа, но живой, медленно узнавая мир вокруг. Юнги лежал без сознания на руках Хосока, его лицо было бледным, но дыхание – ровным. Цена была заплачена. Ледяная корона треснула. Но искра была спасена. И когда первый луч настоящего рассвета тронул зубцы разрушенного храма, он упал на четверых – израненных, но не побежденных. Они прошли через ад кошмара и вышли вместе. Юнги пришел в себя незадолго до рассвета. Он сидел, прислонившись к теплому камню, который Тэхён специально нагрел для него. Лицо было мертвенно-бледным, под глазами – глубокие синяки усталости. На переносице и в уголках губ засохли тонкие дорожки крови. Каждый вдох давался с усилием, как будто внутри все еще кололо осколками льда. Цена ритуала - физические раны, долгое восстановление и… лед его души. Хосок сидел рядом, его пальцы светились нежным голубым сиянием, водили над грудью Юнги, залечивая внутренние разрывы. Жемчуга в его волосах звенели тихой, успокаивающей мелодией. Чимин не спал. Он сидел рядом с Тэхёном, завернутый в плащ мага воды. Дрожь почти прошла, но тени под его золотыми глазами были темными, а взгляд – глубоко потрясенным. Он тихо слушал, как Тэхён что-то ворчит, разбирая остатки снаряжения, но сам был погружен в себя. Воспоминания о том, как его сознание вырвали, как он был искрой в ледяной тюрьме, а потом – резкая, оглушающая боль возвращения в тело... Это было хуже любого кошмара. Но он был здесь. Благодаря... Его взгляд медленно поднялся, пересек пространство и упал на Юнги. Верховный Маг Воды сидел, закрыв глаза, сосредоточенный на дыхании и работе Хосока. Его обычно безупречный кафтан был испачкан сажей, пеплом и... его собственной кровью. Его лицо, всегда такое холодное и совершенное, сейчас выглядело хрупким, изможденным, человечным. Он заплатил. Дорого. За то, чтобы Чимин не уплыл в ту тьму. Чимин сделал глубокий, немного дрожащий вдох. Отстранился от Тэхёна. Встал. Ноги подкашивались, но он выпрямился. Шаг. Еще шаг. Он подошел к Юнги и Хосоку и остановился. Молчание повисло тяжело, наполненное несказанным. Хосок прекратил лечение. Его кошачьи уши повернулись к Чимину. В глазах – понимание и легкое одобрение. Он мягко отодвинулся, давая пространство. Юнги открыл глаза. Сапфировые, все еще тусклые от боли и истощения, но ясные. Они встретились с золотыми. Юнги слегка напрягся, ожидая... чего? Обвинений? Вопросов о цене? Он нарушил все каноны. Рискнул всем. Зачем? Даже он сам до конца не понимал. Чимин не сказал ни слова. Он медленно опустился на колени перед Юнги, так что их глаза оказались на одном уровне. Его руки, все еще дрожащие, поднялись. Он осторожно, с бесконечной бережностью, обнял Юнги. Не порывисто. Нежно. Крепко. Его голова опустилась на плечо Верховного Мага, лоб коснулся холодной ткани плаща у ключицы. Он вжался в это объятие, как в спасательный круг. И замер. Дыхание его сбилось, но это были не рыдания. Это был глубокий, животный выдох благодарности и... обретенной безопасности. Юнги застыл как изваяние. Его тело напряглось под неожиданным прикосновением. Запах мяты, пепла и чего-то неуловимо горячего и живого, ударил в ноздри. Чужая дрожь передалась ему. Чужие волосы коснулись его щеки. Он не знал, что делать. Руки повисли в воздухе. Его разум, привыкший к дистанции и ледяным барьерам, захлебнулся в этом потоке немой признательности. Сердце бешено заколотилось, но боль внутри... боль от ритуала... вдруг затихла, отступила перед этим странным, обжигающим теплом.       — Спасибо… — первое слово, вырвавшееся на волю, было простым и огромным. – Я… я был там… В темноте. Совсем один. И… ты нашел меня. Ты вытащил… — Он замолк, вжавшись сильнее. Потом добавил, почти шепотом, но с железной уверенностью:       – Ты не должник. Ты… семья. Теперь. Тэхён наблюдал с другого конца кострища. Не вмешивался. Его алое пламя в глазах тлело ровнее. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки – редкой, лишенной сарказма. Мысленный голос донесся только до Хосока, полный неохотного, но безоговорочного признания.       — Неплохо для ледышки. Рискнул короной и… не сломался. Хосок ответил Тэхёну лишь легким кивком и теплым, беззвучным взглядом. Его пальцы снова засветились голубым, но теперь он направлял поток целительной воды не только на Юнги, а окружал им обоих – Чимина и Юнги – легкой, прохладной дымкой. Как благословение. Как печать на новом союзе. Его мысленный голос был тихим, полным глубокого удовлетворения.       — Наконец-то. Нашел не только искру, но и свое сердце, мой мальчик. Руки Юнги, наконец, дрогнули. Неловко. Неуверенно. Он словно боялся разбить хрупкость момента. Но потом одна рука медленно, очень медленно, поднялась. Колеблясь в воздухе, она наконец коснулась спины Чимина. Сначала кончиками пальцев. Потом всей ладонью. Холодная перчатка легла на теплую спину под тонкой рубашкой. Он не обнял в ответ. Он просто... держал. Принимая тяжесть, доверие и эту оглушительную тишину благодарности. Он закрыл глаза и сделал глубокий, первый по-настоящему свободный вдох. Без льда внутри. Без вечной мерзлоты в душе. Было только тепло чужого доверия и тихая радость от того, что сработало. Что он смог. Тени в руинах храма рассеялись. Истинные и призрачные. Осталась только усталость, запах битвы и тихое потрескивание костра, вокруг которого четверо — человек, два духа и их искра — нашли в эту ночь нечто большее, чем победу над тварями. Они нашли доверие, выкованное в огне общей угрозы и общей боли. И тень Тюремщика, отступившая сейчас, знала: его "почти идеальный мальчик" стал сильнее. И у него появились защитники. Он разбудил нечто гораздо более опасное – преданность, рожденную из благодарности и пролитой крови. Семью.