Курс выживания в условиях взаимной неприязни

***

Утреннее солнце пробивалось сквозь высокие окна аудитории, высвечивая миллионы пылинок, танцующих в воздухе. Но стоило Чимину войти, как пространство вокруг него словно уплотнилось. Он не шел — он плыл, неся в себе ту тихую уверенность, которая появляется у человека, видевшего своего палача в домашнем халате. Вместо ярких цветов сегодня на нем была безупречно белая рубашка, заправленная в черные брюки, выгодно подчеркивающие линию бедер. Он не сел на привычное место; он выбрал вторую парту, прямо напротив кафедры. Когда дверь распахнулась и вошел Юнги, Чимин не отвел взгляда. Юнги замер на секунду, его рука на кожаной папке сжалась чуть крепче. Его взгляд — обычно блуждающий над головами студентов — в этот раз мгновенно притянулся к Чимину, как к магниту. Между ними пронесся невидимый разряд, настолько мощный, что Чимин почувствовал, как волоски на руках встали дыбом. Юнги выглядел как всегда безупречно: строгий черный костюм, волосы, уложенные с идеальной небрежностью, и запах горького кофе, который теперь ассоциировался у Чимина с теплом одеяла в его собственной спальне. — Тема сегодняшней лекции: «Групповая сплоченность и конформизм», — голос Юнги прозвучал чуть более хрипло, чем обычно. Он открыл журнал, и Чимин заметил, как его пальцы — те самые пальцы, что вчера осторожно поправляли ему плед — сегодня нервно перебирали страницы. Весь час Юнги вел себя как мастер-манипулятор. Он расхаживал по подиуму, и каждый его шаг казался выверенным. Он останавливался именно там, где Чимин мог чувствовать его близость, и каждый раз, когда он поворачивался к доске, его взгляд неизменно возвращался к губам студента. — В условиях группы индивид часто жертвует своими желаниями ради сохранения структуры, — Юнги остановился прямо напротив стола Чимина, опершись о него руками и слегка наклонившись вперед. Это было нарушение всех правил дистанции, но для группы это выглядело как академический интерес. Только Чимин видел, как потемнели глаза профессора. — Пак Чимин, — Юнги произнес его имя так медленно, что оно провибрировало в воздухе. — Как вы считаете, может ли группа сохранить целостность, если один из ее членов ведет двойную игру, скрывая свои истинные мотивы от лидера? Что происходит, когда лидер сам становится соучастником этого обмана? Чимин откинулся на спинку стула, лениво крутя ручку в пальцах. Он чувствовал, как по коже бежит приятный жар от этого публичного, но совершенно тайного флирта. — Я думаю, господин Мин, что двойная игра — это самый честный вид близости, — Чимин прищурился, глядя Юнги прямо в глаза. — Ведь тогда оба знают правила, которые нарушают. Лидер может делать вид, что он контролирует ситуацию, но на самом деле он просто ждет момента, когда сможет… — Чимин сделал паузу, облизывая губы, — капитулировать перед этим обманом. Юнги усмехнулся. Это была не та холодная ухмылка, к которой все привыкли. В ней было что-то хищное и признательное. — Смелое заявление для того, кто только что вернулся с больничного. Посмотрим, насколько хватит вашей… выносливости. По аудитории пробежал недоуменный шепот, но Юнги уже отвернулся, продолжая лекцию. Однако Чимин видел, как он то и дело поправляет манжеты, скрывая легкое дрожание рук. Это была пытка — сидеть здесь, в метре друг от друга, и делать вид, что между ними ничего не произошло, когда на самом деле между ними произошло всё. Эта сцена — момент, когда все сдерживаемые плотины рушатся. Здесь нет места психологии, есть только изголодавшаяся друг по другу плоть и адреналин от близости разоблачения. Когда последний студент лениво вытек из аудитории, в помещении повисла густая, звенящая тишина. Чимин не шевелился. Он стоял у своей парты, глядя, как Юнги медленно, с каким-то методичным изяществом, идет к двери. Щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. — Спускайтесь сюда, Пак, — голос Юнги был опасно тихим, вибрирующим на самой низкой частоте. Чимин на ватных ногах подошел к преподавательскому столу. Он едва успел вдохнуть, собираясь что-то сказать, как Юнги в мгновение ока сократил расстояние. Профессор схватил его за воротник рубашки, сминая тонкую ткань, и с силой впечатал спиной в массивный край стола. Чимин издал короткий, сдавленный писк, который тут же был поглощен губами Юнги. Это не был поцелуй — это было нападение. Юнги целовал его так, словно хотел выжечь на нем свое клеймо, заглаживая недели вынужденной аскезы. Его язык требовательно ворвался в рот Чимина, сталкиваясь с ответным, не менее жадным напором. Юнги действовал грубо, почти отчаянно: его руки метнулись к бедрам Чимина, бесцеремонно разводя их в стороны и втискиваясь между коленей студента. Чимин вскрикнул в поцелуй, когда почувствовал твердость тела профессора сквозь слои ткани. Его руки лихорадочно запутались в черных волосах Юнги, оттягивая их назад, заставляя того запрокинуть голову и подставить шею под укусы и мокрые поцелуи. — Ты... чертов... манипулятор... — рычал Юнги, переходя на рваный шепот. Он оторвался от губ Чимина лишь на секунду, чтобы впиться зубами в мочку его уха, а затем спуститься ниже, оставляя яркие отметины над воротником рубашки. — Знаешь, чего мне стоило смотреть на тебя весь этот час? Его ладони скользнули под белую рубашку Чимина, обжигая холодную после улицы кожу. Пальцы Юнги, длинные и сильные, сжимали его талию, сминали ребра, словно пытаясь оставить отпечатки. Чимин выгнулся навстречу, его пальцы впились в плечи Юнги, оставляя затяжки на дорогом пиджаке. Весь мир сузился до этого стола, до тяжелого дыхания Юнги и невыносимого трения их тел. Юнги прижал его еще сильнее, так что край стола больно врезался Чимину в поясницу, но тот лишь сильнее сжал ноги на бедрах профессора, умоляя без слов о большем. В этот момент Юнги зарылся лицом в изгиб шеи Чимина, тяжело и часто дыша. Его тело сотрясала мелкая дрожь. — Хватит... — выдохнул Юнги, собрав остатки воли. Он замер, зарывшись носом в персиковые волосы Чимина. — Если мы сейчас не остановимся, я поимею тебя прямо на этом столе, и мне будет плевать на камеры и охрану. Он не отстранился сразу. Они стояли в коконе этой невыносимой страсти еще несколько минут. Юнги обнимал его за талию, прижимая к себе так крепко, словно боялся, что Чимин снова исчезнет на месяц, а Чимин уткнулся лицом в его плечо, чувствуя, как бешено колотится сердце мужчины. — У тебя губы... — прошептал Чимин, глядя на покрасневшие, влажные губы Юнги. — И воротник... Юнги закрыл глаза, делая глубокий вдох, пытаясь вернуть маску хладнокровия. Но его руки всё еще собственнически лежали на бедрах Чимина, не желая отпускать. — Приведи себя в порядок, — Юнги наконец отстранился, его голос всё еще дрожал. — И приготовься. Сейчас мы выйдем отсюда, и я снова стану твоим худшим кошмаром. Помни об этом. Дверь аудитории распахнулась с резким, сухим щелчком. Юнги вышел первым — его походка была безупречно ровной, пиджак застегнут на все пуговицы, а на лице не отражалось ничего, кроме привычной скуки. Чимин следовал за ним на шаг позади. Его пальцы всё еще подрагивали, а губы горели так сильно, что казалось, любой встречный увидит на них отпечаток страсти профессора. Прямо у выхода, прислонившись к стене со стопкой ведомостей, стоял Хосок. Он вскинул голову, и его взгляд — острый, внимательный взгляд старосты — моментально просканировал обоих. — Господин Мин, я принес ведомости по посещаемости, о которых вы просили, — начал Хосок, но его голос затих, когда он перевел взгляд на Чимина. Чимин не успел поправить воротник. На его шее, чуть выше линии рубашки, отчетливо розовело пятно, а волосы были слишком сильно взъерошены для «обсуждения академических задолженностей». Юнги не дрогнул. Он медленно повернулся к Чимину, и его глаза превратились в два осколка обсидиана. В них не осталось ни капли того жара, что сжигал их минуту назад. — Положите документы на кафедру, Чон, — отрезал Юнги. Его голос был сухим и колючим, как наждачная бумага. — И заберите своего друга. Он, кажется, путает учебное заведение с театральным кружком. Чимин замер, ощущая, как внутри всё обрывается. Холодный тон Юнги ударил сильнее, чем если бы он отвесил ему пощечину. — Господин Пак, — Юнги обратился к нему с таким ледяным презрением, что Хосок невольно отступил на полшага. — Ваше поведение на лекции было вызывающим. Если вы считаете, что ваше возвращение после прогулов дает вам право на панибратство и неуместные споры, то вы глубоко заблуждаетесь. Ваше эго мешает учебному процессу всей группы. — Но вы сами задали вопрос... — прошептал Чимин, чувствуя, как к горлу подкатывает горький ком. Он понимал, что Юнги играет роль. Понимал, что это защита. Но видеть это безразличие в глазах, которые только что темнели от желания, было невыносимо. — Я задал вопрос студенту, а не клоуну в белой рубашке, — Юнги скривил губы в жестокой усмешке. — Зайдите на кафедру через час. Я оставлю там список заданий. Если к пятнице вы не представите рефераты по каждой пропущенной теме, я лично подпишу приказ о вашем недопуске к сессии. Академическая неуспеваемость — это не то, что лечится дерзостью. Юнги развернулся на каблуках и зашагал прочь по коридору, не удостоив их даже мимолетным взглядом. Звук его шагов эхом отдавался в пустом холле. Хосок осторожно коснулся плеча Чимина. — Эй, Чимини... ты чего? Он реально взбесился. Что ты ему там наговорил, когда все вышли? У тебя вид такой, будто тебя танком переехали. Чимин молчал. Он смотрел в спину Юнги, пока тот не исчез за поворотом. Потухший взгляд, опущенные плечи — от его утренней уверенности не осталось и следа. Он чувствовал себя использованным инструментом, который убрали в ящик, как только в коридоре показался посторонний. — Ничего, Хосока, — Чимин выдавил из себя бледную тень улыбки, которая больше походила на гримасу боли. — Просто господин Мин очень… строгий учитель. Я пойду. Нужно подготовиться к «отработке». Он поплелся в сторону библиотеки, чувствуя, как на шее, под воротником, всё еще пульсирует тепло от поцелуя, который Юнги только что так методично и хладнокровно растоптал. Юнги сидел в лаборантской, зажав между пальцами незажженную сигарету. Его грудь всё еще тяжело вздымалась. Он слышал, как в коридоре затихли голоса Чимина и Хосока, и это молчание Пака жгло его сильнее, чем любая ответная грубость. Он знал, что ударил наотмашь. Знал, что в глазах Чимина он сейчас — трусливое ничтожество, прячущееся за должностными инструкциями. — Так надо, — прошептал Юнги в пустоту кабинета, его голос надломился. — Для нас обоих. Он резко придвинул к себе стопку бланков. Пальцы летали над клавиатурой, печатая темы, от одного вида которых у обычного студента случился бы нервный тик: «Девиации в закрытых социальных группах», «Механизмы подавления воли», «Психоанализ власти». Это была идеальная ширма — гора неподъемной работы, которая оправдывала любые их будущие встречи. Распечатав листы, Юнги вложил их в серую картонную папку. Он замер на секунду, глядя на пустую строчку «Принимающий преподаватель». Затем он вырвал из блокнота небольшой квадратный листок. Его почерк, обычно острый и размашистый, сейчас был на удивление аккуратным. **«Ул. Чхондам, 142, блок С, кв. 901. 20:00. Не опаздывай. Нам нужно закончить этот разговор без свидетелей».** Он вложил записку в самый конец, за список литературы, и вышел в приемную. — Госпожа Ли, — обратился он к секретарю, его лицо снова было непроницаемой маской. — Сейчас зайдет студент Пак. Отдайте ему это. Скажите, что я не намерен обсуждать поблажки и жду готовые работы в срок. Спустя пятнадцать минут дверь кафедры тихо скрипнула. Чимин вошел, стараясь не поднимать глаз. Его плечи были напряжены, а лицо казалось серым. — Пак Чимин? — Секретарь Ли сочувственно посмотрела на парня. Она давно работала на факультете и знала, что Мин Юнги может быть беспощадным. — Вот, профессор просил передать. Сказал, чтобы вы даже не пытались просить об отсрочке. Чимин молча принял тяжелую папку. — Спасибо, — коротко бросил он и почти выбежал из помещения. Он остановился только в конце коридора, у широкого окна, выходящего во внутренний двор. Руки подрагивали, когда он открыл папку. Первая страница, вторая... Темы были чудовищными. Чимин почувствовал, как к глазам подступают слезы обиды. *«Неужели это всё, что я стою для него? Просто еще один реферат?»* Он дошел до самого конца, собираясь закрыть папку, когда из-под списка источников выскользнул белый клочок бумаги. Чимин поймал его у самого пола. Он вчитался в острые буквы. Адрес. Время. Короткая фраза, в которой за сухим тоном скрывалось нечто настолько личное, что по телу Чимина мгновенно разлилось тепло. Чимин закрыл глаза и прислонился лбом к прохладному стеклу. Напряжение, сжимавшее его внутренности последние полчаса, внезапно отпустило. Он сделал глубокий вдох, и его губы тронула слабая, едва заметная улыбка. — Значит, без свидетелей, — прошептал он, сминая записку в кулаке и пряча её в карман брюк. Весь мир вокруг снова обрел краски. Юнги не оттолкнул его. Он просто перенес поле боя туда, где стены не имели ушей, а социальные статусы сгорали в пепельнице. Чимин поправил воротник рубашки, на которой всё еще горел невидимый след от поцелуя, и уверенным шагом направился к выходу из университета. До восьми вечера оставалось слишком много времени.