Курс выживания в условиях взаимной неприязни

***

Университетский коридор гудел, как улей, но в аудитории №402 царила тишина — настолько плотная, что слышно было, как старые люминесцентные лампы издают гул, похожий на нервное дрожание. Мин Юнги вошёл ровно со звонком, будто отсек лишние секунды. Его внешность была воплощением дисциплины, за которой угадывался скрытый хаос: угольно-черные волосы падали на глаза, тонкие губы сжаты в прямую линию. Узкие брюки и рубашка цвета графита, рукава которой были небрежно подвернуты, открывали вид на дорогие часы и бледную кожу. Он бросил журнал на кафедру, открыл пачку «Marlboro» и вертел сигарету в длинных пальцах — курить внутри было нельзя, но сам жест выглядел как вызов правилам, как демонстрация «реактантности» — психологического сопротивления любым ограничениям. — Социальная психология, — его голос, низкий и хриплый, мгновенно приковал внимание. — Это наука о том, как вы теряете свою индивидуальность в толпе. Как становитесь податливым пластилином в руках тех, кто знает ваши триггеры. Пак Чимин, сидевший на первом ряду, нарочито громко щёлкнул ручкой. Его ярко-жёлтый худи на фоне серых стен выглядел как ядерный взрыв. — А что, если чья-то индивидуальность слишком острая, чтобы её смять? — он прищурился, глядя снизу вверх. — Может, это вы, господин Мин, видите в людях пластилин, потому что сами боитесь их тепла? Юнги медленно опустил взгляд. В воздухе заискрило, будто лампы начали вибрировать сильнее. — Тепло в социальной психологии, Пак, — это лишь химическая реакция, направленная на усыпление бдительности, — он подошёл к краю подиума, так близко, что Чимин почувствовал запах его горького одеколона. — Вы спорите со мной, чтобы самоутвердиться или чтобы я просто на вас посмотрел? — А вы отвечаете мне, потому что я прав или потому что вам нравится, как я на вас смотрю? — парировал Чимин, подаваясь вперёд. Юнги едва заметно вскинул бровь. Этот студент был наглым. Опасно наглым. После лекции Юнги зашёл в лаборантскую, чтобы заварить себе пятый за день чёрный кофе. Университетский сервер чатов был открыт на его ноутбуке — как преподаватель курса социальной психологии, он имел доступ к мониторингу активности студенческих форумов. Официально — для анализа групповой динамики, неофициально — чтобы знать, какие слухи ходят о кафедре. Его взгляд зацепился за уведомление в ветке «3-й курс. Психология». [12:45] Пак Чимин: Ребят, наш новый Мин — просто глыба льда. Но я клянусь, к концу семестра я заставлю его либо кричать от ярости, либо умолять меня заткнуться. Я его доведу, вот увидите. У него под этим пиджаком точно что-то живое есть, и я это вытащу наружу. Юнги сделал глоток обжигающего напитка, чувствуя, как кофеин бьёт в виски. Он перечитал сообщение трижды. «Доведу», значит? Внутри него что-то дрогнуло — не раздражение, а азарт охотника. Он достал телефон, нашёл номер старосты, а через него — доступ ко всем студентам. Его пальцы дрожали: то ли от избытка кофеина, то ли от предвкушения. [12:55] Неизвестный: Если вы собираетесь меня «доводить», Пак, начните с того, чтобы выучить разницу между либидо и мортидо. Ваше эссе за прошлый семестр, которое я нашел на кафедре — это катастрофа. Чимин подпрыгнул настуле. Номер не был подписан, но холодный тон и безупречная пунктуация не оставляли сомнений. Но он оставил сообщение без ответа *** Вечер застал Чимина у чёрного выхода университета. Он стоял, прислонившись к холодной колонне, и тщетно пытался зажечь сигарету — зажигалка гасла на ветру. — Дайте помогу, — раздался голос из тени. Чимин вздрогнул. Из полумрака вышел Юнги. На нём было длинное чёрное пальто, делавшее фигуру ещё более статной и пугающей. Он подошёл вплотную, заслонил Чимина от ветра своим телом, щёлкнул металлической зажигалкой и придержал огонёк. Чимин затянулся, случайно коснувшись пальцами его ладони. Кожа преподавателя была ледяной, но касание ощутилось как удар током. — Вы читали чат, — сказал Чимин, выдыхая дым в сторону. — Поэтому написали мне. — Я читаю всё, что касается моего курса, Пак, — Юнги закурил сам, прислонившись рядом. Его плечо почти касалось плеча Чимина. — Ваше стремление «довести» меня — это интересная девиация. Но вы забыли одну вещь. — Какую? — сердце Чимина ухнуло вниз. — В этой игре я устанавливаю правила, — Юнги повернул голову, и в свете тусклого фонаря его глаза блеснули чем-то тёмным и порочным. — Если вы хотите меня «вскрыть», приготовьтесь к тому, что я сделаю это первым. И вам может не понравиться то, что я там найду. Он сделал глубокую затяжку, и кончик сигареты вспыхнул, освещая острые скулы. — До завтра, Чимин-а, — прошептал он, выделяя окончание имени, и ушёл в темноту, оставив студента стоять с дрожащими коленями и привкусом горького табака на губах. Это идеальное дополнение. Чтобы почувствовать химию, нам нужно заглянуть в голову к Юнги и увидеть, что за его ледяным фасадом скрывается не меньше хаоса, чем в ярких нарядах Чимина. Квартира Юнги была продолжением его самого: стерильная, минималистичная, выполненная в глубоких серых и антрацитовых тонах. Здесь не было случайных вещей. На открытых полках — только тяжелые тома по психоанализу и криминалистике, на столе — дорогая кофемашина и хрустальная пепельница, которая к полуночи уже не была пустой. Юнги стоял у панорамного окна, глядя на огни ночного Сеула. В руке он держал стакан с двойным эспрессо, в который плеснул немного виски — привычка, помогающая заглушить звон в ушах после учебного дня. «Пак Чимин...» — его имя пронеслось в мыслях, как навязчивый мотив. Юнги закрыл глаза, и перед внутренним взором тут же вспыхнул этот нелепый желтый худи и дерзкий взгляд медовых глаз. Он вспомнил, как в курилке Чимин затаил дыхание, когда их пальцы соприкоснулись. Юнги чувствовал это — легкую дрожь, исходившую от парня, запах его приторно-сладких духов с нотками персика, который теперь, казалось, пропитал и пальто самого Юнги. «Слишком громкий. Слишком живой. Слишком… много», — подумал Юнги, делая глоток горькой смеси. Он подошел к столу и снова открыл ноутбук. Скриншот из студенческого чата всё еще был на экране. «Я заставлю его либо кричать от ярости, либо умолять меня заткнуться». Юнги коснулся пальцем губ, вспоминая, как Чимин облизывал свои — пухлые, розовые, явно привыкшие к вниманию. В груди у Юнги шевельнулось что-то темное и тягучее. Он привык препарировать чужие эмоции, держать их на расстоянии скальпеля, но этот мальчишка не просто лез под кожу — он выбивал дверь с петель. Юнги понимал, что как преподаватель он должен пресечь это немедленно. Поставить «неуд», пересадить на заднюю парту, раздавить холодным профессионализмом. Но вместо этого он открыл их личный диалог и долго смотрел на аватарку Чимина. Та самая полупрозрачная майка, открытые ключицы и вызывающий наклон головы. «Ты хочешь увидеть, что у меня под пиджаком, Чимин-а?» — Юнги усмехнулся, и эта усмешка была полна опасного предвкушения. — «Ты даже не представляешь, насколько это зрелище не для детей»*. Он достал очередную сигарету, чиркнул зажигалкой, и табачный дым медленно поплыл под потолком, смешиваясь с ночной тишиной. Юнги знал: завтра на лекции он будет еще холоднее. Он заставит Чимина гореть от негодования, будет цеплять его каждым словом, пока тот не взорвется. Потому что в мире Юнги страсть всегда начиналась с попытки уничтожить друг друга. И он не собирался проигрывать в этой войне.