Курс выживания в условиях взаимной неприязни

В восемь вечера Чхондам выглядел как ожившая мечта о недосягаемой роскоши. Высотки из тонированного стекла пронзали ночное небо, отражая огни Сеула, а воздух здесь казался разреженным, будто предназначенным только для тех, кто привык смотреть на мир сверху вниз. Чимин стоял перед дверью 901-й квартиры, чувствуя, как его собственное отражение в полированном металле лифта кажется ему чужим. Он поправил воротник своей неизменной белой рубашки — той самой, на которой еще утром Юнги оставил невидимый ожог своего презрения. Когда Чимин нажал на кнопку звонка, звук эхом отозвался где-то глубоко в животе. Секунды ожидания растянулись, как капли смолы. Дверь открылась плавно и почти бесшумно. Юнги выглядел... обезоруживающе. Чимин ожидал увидеть профессора в шелковом халате или хотя бы в рубашке без галстука, но перед ним стоял человек, который окончательно сбросил все социальные доспехи. Простые черные джоггеры, свободная серая футболка с растянутым воротом, открывающая бледную кожу и острые линии ключиц. Его волосы были взъерошены, будто он постоянно запускал в них пальцы, пытаясь справиться с внутренним напряжением. В правой руке Юнги держал массивный бокал из тяжелого хрусталя. Янтарная жидкость плескалась о стенки, а крупные кубики льда негромко позвякивали, выдавая едва заметную дрожь в его пальцах. — Заходи, Пак. Не стой на сквозняке, — голос Юнги был непривычно мягким, лишенным той академической сухости, которая была его главным оружием. Чимин переступил порог, и его тут же окутала атмосфера этого места. Квартира была зеркалом души Юнги: холодные серые стены, панорамные окна во всю стену, за которыми полыхал город, и минимум мебели. Здесь пахло дорогим парфюмом, хорошим алкоголем и тонким, едва уловимым ароматом старых книг. Чимин остановился посреди гостиной, чувствуя, как его уверенность, так тщательно выстроенная по дороге сюда, начинает крошиться. — У вас... очень красиво, — Чимин обернулся, глядя на Юнги, который медленно закрыл дверь на замок. Звук задвижки прозвучал для Чимина как окончательный приговор. — И очень тихо. — Тишина — это единственное, что позволяет мне не сойти с ума после дня, проведенного в университете, — Юнги подошел к барной стойке, не сводя взгляда с Чимина. Его глаза в полумраке квартиры казались угольно-черными, и в них больше не было льда — только густое, тягучее ожидание. Юнги поставил свой бокал на стойку и взял второй, наливая в него виски с той же точностью, с которой он обычно чертил схемы на доске. — Ты выглядишь так, будто ждешь, что я сейчас достану методичку и начну читать тебе мораль, — Юнги протянул ему бокал. Когда Чимин взял его, их пальцы соприкоснулись — короткое, обжигающее касание, которое заставило обоих на секунду задержать дыхание. — А разве нет? — Чимин поднял глаза, и в них снова вспыхнул тот самый огонек дерзости, который так бесил и одновременно восхищал Юнги. — В коридоре вы были очень убедительны. «Клоун в белой рубашке», кажется? Вы профессионал в том, как уничтожать людей на глазах у толпы. Юнги сделал глубокий глоток виски, не отрывая взгляда от губ Чимина. — В коридоре я спасал твою задницу от сплетен и исключения, Чимин. А здесь... — он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство парня так властно, что у того перехватило дыхание. — Здесь я просто Мин Юнги. И я чертовски устал притворяться, что мне всё равно, как ты на меня смотришь. Чимин почувствовал, как по телу разливается жар, и виски тут был ни при чем. Граница между «преподавателем» и «студентом» в этой комнате стерлась окончательно, оставив место лишь для чего-то древнего и необратимого. Они вышли на террасу. Ветер на тридцатом этаже был резким, он бесцеремонно трепал волосы и заставлял Чимина плотнее прижимать локти к телу, но заходить внутрь не хотелось — там, в замкнутом пространстве гостиной, напряжение становилось удушающим. Здесь же, над бездной ночного Сеула, было легче дышать. Юнги достал из кармана пачку сигарет и щелкнул металлической зажигалкой. Огонек на секунду осветил его лицо: острые скулы, плотно сжатые губы и глубокую складку между бровей. Он затянулся, и кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте, а затем выдохнул густое облако дыма, которое тут же унес ветер. — Ты думаешь, я получаю удовольствие от этой клоунады в университете? — заговорил Юнги, не глядя на Чимина. Его голос сливался с гулом города внизу. — Видеть, как ты бледнеешь после моих слов, как опускаешь плечи... Это паршивое чувство, Пак. Чимин сделал глоток виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло, даря обманчивое тепло. — Тогда зачем? Зачем выставлять меня идиотом перед Хосоком? Юнги наконец повернулся. Он прислонился спиной к парапету, глядя на Чимина с тяжелой, изматывающей честностью. — Психология власти, Чимин. Если я не буду «врагом», если я проявлю хоть каплю мягкости к тебе на глазах у группы, тебя сожрут. Твои же сокурсники. Поползут слухи о том, как ты получаешь свои оценки. Твой диплом, твои будущие рекомендации — всё превратится в пыль. Я могу позволить себе рискнуть карьерой, но я не позволю тебе рискнуть будущим ради... — он замялся, подбирая слово. — Ради чего? — Чимин подошел вплотную, забирая сигарету из пальцев Юнги. Он сделал затяжку, поморщился от непривычной горечи, но не отстранился. — Ради десяти лет разницы? Или ради того, что вы боитесь признать: вам страшно потерять этот чертов контроль над своей безупречной жизнью? Чимин выдохнул дым прямо в пространство между ними. — Вы говорите о моей репутации, но на самом деле вы строите стену. Вы прячетесь за этикой, за возрастом, за должностью. Но сегодня на кафедре... — Чимин коснулся пальцами груди Юнги, там, где под тонкой футболкой бешено колотилось сердце. — Там не было профессора. Там был человек, который хотел меня уничтожить своим поцелуем. Юнги закрыл глаза, накрывая ладонь Чимина своей, прижимая её сильнее к своей коже. — Десять лет, Чимин... — прошептал он. — У тебя впереди целая жизнь, полная красок, а я... я живу на кофеине и цинизме. Я не хочу стать твоей ошибкой, о которой ты будешь жалеть через пару лет. — Хватит меня анализировать, — Чимин отбросил окурок и поставил пустой стакан на пол террасы. — Я не твой «кейс». Я здесь. И мне плевать, сколько нам лет. Я хочу, чтобы сегодня ты перестал быть моим учителем. Юнги медленно открыл глаза. В них больше не было сомнений — только темная, первобытная потребность. Он затушил свою сигарету, и в следующую секунду тишину балкона нарушил лишь звук соприкосновения их тел. Юнги схватил Чимина за затылок, втягивая в поцелуй, который окончательно перечеркнул все аргументы логики. Город внизу продолжал сиять, но для них мир перестал существовать за пределами этого балкона. Юнги резко сократил расстояние, обхватывая лицо Чимина ладонями. Его губы накрыли губы студента — на этот раз без ярости, но с такой глубиной и жаждой, что у Чимина подкосились ноги. Это был поцелуй-признание. Они переместились в спальню, не разрывая контакта. В темноте комнаты всё стало острее. Юнги сорвал с него рубашку так, что пуговицы с тихим треском рассыпались по паркету гостиной. Ему было плевать. Всё то самообладание, которое он выстраивал годами, сгорело в ту секунду, когда Чимин прижался к нему в темноте спальни. Юнги толкнул его на кровать, нависая сверху, и его взгляд — темный, почти черный от возбуждения — сканировал тело студента, как самый желанный запретный плод. — Ты ведь этого хотел, да? — прорычал Юнги, впиваясь зубами в чувствительную кожу на сгибе шеи Чимина. — Хотел довести меня до того, чтобы я забыл, кто я такой? Посмотри на меня, Чимин. Смотри, что ты натворил. Чимин выгибался под ним, задыхаясь от близости и запаха табака, виски и самого Юнги. Его пальцы впились в бледные плечи профессора, оставляя красные борозды. — Да... — выдохнул он, и его голос сорвался на стон. — Я хотел видеть тебя таким. Без твоих чертовых лекций. Просто... возьми меня. Юнги не стал церемониться. Он перевернул Чимина на живот, вжимая его лицом в подушки, и навис сзади, тяжело дыша ему в ухо. Его рука скользнула вниз, бесцеремонно и властно. — Ты хоть понимаешь, насколько ты порочный в этой своей белой рубашке, Пак? — Юнги обхватил его челюсть, заставляя повернуть голову. — Весь такой правильный на лекциях, а сейчас дрожишь под моими руками, как последняя сука. Чимин только сильнее вжался в простыни, не в силах сдержать стон от того, как грубо и собственнически Юнги касался его. Алкоголь в крови и адреналин от собственной дерзости выбили из него все тормоза. — Заткнись и сделай это... Мин Юнги... — прохрипел Чимин. — Трахни своего любимого студента. Это стало последней каплей. Юнги вошел в него одним резким, глубоким толчком, выбивая из Чимина громкий, несдержанный крик. Никаких барьеров. Никакой латекса. Только жгучее тепло, кожа к коже, пульс в пульс. Это было до боли остро, до безумия интимно. Юнги двигался в нем мощно, вколачивая каждое движение, словно пытаясь выбить из Чимина всю ту наглость, которой тот его мучил. — Мой... — рычал Юнги, хватая Чимина за волосы и оттягивая его голову назад. — Чей ты теперь, Чимин-а? Скажи мне. Кто тебя сейчас имеет? — Твой... только твой... — Чимин плакал, захлебываясь собственным восторгом, его пальцы судорожно комкали простыни. — Юнги... сильнее... пожалуйста... Темп стал невыносимым. Кровать скрипела в такт их безумному ритму, а в воздухе стоял густой аромат секса и пота. Юнги окончательно потерял голову; он видел только затуманенные глаза Чимина и чувствовал, как тот сжимается вокруг него, принимая каждое движение. В этот момент не было никакой разницы в возрасте, не было никакой этики — была только чистая, грязная, ослепляющая страсть двух людей, которые слишком долго сдерживали себя. Юнги сорвался первым. С гортанным рыком он излился глубоко внутрь Чимина, чувствуя, как того накрывает ответная волна оргазма. Чимин задрожал, его тело обмякло, и он упал на подушки, хватая ртом воздух, как вытащенная на берег рыба. Юнги еще несколько минут оставался внутри, тяжело навалившись на спину Чимина, пряча лицо в его волосах. Его сердце колотилось так, словно он пробежал марафон. — Ты сумасшедший, — выдохнул Юнги спустя вечность, его голос был едва слышным. — Ты просто уничтожил меня, Пак Чимин. Чимин лишь слабо улыбнулся в подушку. Ему было всё равно на последствия. В эту ночь он не просто довел профессора — он заставил его сердце биться в унисон со своим.