Курс выживания в условиях взаимной неприязни

***

Дверь кафедры захлопнулась с тяжелым, глухим стуком, отсекая гул университетских коридоров. В кабинете №13 царил полумрак, разбавленный лишь золотистым пятном света от настольной лампы. Пахло горьким кофе, дорогим табаком и старой бумагой. Юнги не сидел за столом — он стоял у окна, засунув руки в карманы брюк, и его силуэт в свете луны казался вырезанным из черного мрамора. — Проходите, Пак, — произнес он, не оборачиваясь. Голос был необычайно низким, почти шепотом. — Дверь заприте. Не хотелось бы, чтобы нас прервали на середине вашей... исповеди. Чимин запер дверь, чувствуя, как дрожат пальцы. Он подошел к столу, останавливаясь в паре шагов от преподавателя. — Исповеди? — Чимин нервно усмехнулся, облизывая пересохшие губы. — Я думал, мы здесь, чтобы обсудить мою «академическую неуспеваемость». Юнги медленно повернулся. Его пиджак был расстегнут, а воротник рубашки смят, словно он сам весь вечер боролся с удушьем. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Чимина так бесцеремонно, что тот невольно уперся поясницей в край массивного стола. — К черту дисциплину, Чимин. Давай будем честными хотя бы за закрытой дверью, — Юнги положил ладони на стол по обе стороны от бедер студента, фактически запирая его в кольцо своих рук. — Ты пришел сюда в этой рубашке, зная, как она на тебе сидит. Ты смотрел на меня всю лекцию так, словно хотел проверить, насколько далеко я позволю тебе зайти. Юнги наклонился ниже. Теперь их лица разделяли считанные сантиметры. Чимин видел каждую ресничку, чувствовал жар, исходящий от кожи профессора. — Ну же, — Юнги выдохнул это прямо в губы Чимина, его взгляд стал откровенно голодным, скользя по шее и ключицам парня. — Ты ведь так отчаянно пытался привлечь мое внимание. Ты хотел, чтобы я перестал быть твоим учителем? Хотел увидеть, что скрывается за этим цинизмом? Юнги медленно поднял руку и кончиком указательного пальца провел по нижней губе Чимина, слегка оттягивая её вниз. — Твоё тело кричит о том, как сильно ты этого хочешь, — прошептал он, и в его голосе проскользнула опасная, порочная нежность. — Так почему ты молчишь, Пак? Где твоя дерзость? Воздух в кабинете стал густым, как патока. Чимин видел, как расширились зрачки Юнги, чувствовал, как его собственное сердце выбивает безумный ритм. Это был открытый вызов. Юнги не просто флиртовал — он дразнил его, доводил до точки невозврата, наслаждаясь своей властью. Чимин больше не мог этого выносить. Это напряжение жгло изнутри. Он резко подался вперед, вцепляясь пальцами в плечи Юнги, сминая дорогую ткань рубашки, и с силой прижался к его губам. Это был поцелуй-взрыв, поцелуй-капитуляция. Чимин вложил в него всё: свою ревность к Тэхёну, свои бессонные ночи и ту невыносимую тягу, которая разрушала его изнутри. Юнги не оттолкнул его. Но он и не пошевелился. Его руки так и остались лежать на столе, не обнимая, не отвечая. Он просто замер, позволяя Чимину терзать свои губы. Секунда, две, три... Холод, исходящий от неподвижного тела Юнги, отрезвил Чимина быстрее ледяного душа. Он отпрянул, задыхаясь. Юнги смотрел на него — спокойно, почти отстраненно, лишь его губы чуть влажно поблескивали в свете лампы. В этом взгляде не было ярости, но было нечто худшее — холодное наблюдение, словно Чимин только что подтвердил какую-то скучную теорию. — Я... я... — Чимин почувствовал, как мир рушится. — Боже. Ужас перед содеянным, перед этой тишиной и собственной уязвимостью накрыл его с головой. Он не стал ждать ответа. Развернувшись, он сорвался с места, едва не споткнувшись о ковер, выскочил в коридор и бежал, пока легкие не начало жечь огнем. Первая неделя: Юнги вошел в аудиторию, привычным жестом поправляя манжеты. Его взгляд первым делом мазнул по второму ряду. Пусто. Он едва заметно усмехнулся про себя, открывая журнал. «Прячется. Классическая реакция избегания», — подумал он, делая пометку об отсутствии. Его даже забавляло, что этот дерзкий мальчишка, который так громко обещал его «довести», теперь не находит в себе сил просто войти в кабинет. Юнги чувствовал себя победителем в этой психологической дуэли. Вечером он выкурил на одну сигарету меньше, наслаждаясь тишиной. Вторая неделя: Место Пака всё еще пустовало. На лекциях Юнги стал замечать, что его собственная речь потеряла остроту. Он ловил себя на том, что делает паузы там, где обычно Чимин вставлял свои колкие замечания. Тишина в аудитории начала давить. В середине недели он поймал себя на том, что проверяет список посещаемости других предметов — Чимин не появлялся нигде. *«Затянувшийся демарш»*, — раздраженно подумал Юнги, выпивая третий двойной эспрессо за утро. Третья неделя: Раздражение сменилось глухой тревогой, которую Юнги старательно отрицал. Он стал резким, почти грубым. На лекции по теме «Кризис идентичности» он сорвался на студента за глупый вопрос так, что в аудитории стало слышно полет мухи. Юнги трижды за вечер открывал их чат. Последнее сообщение от Чимина: «Вы флиртовали со мной. Я это чувствовал». Юнги смотрел на эти слова, пока экран не гас. Он начал задаваться вопросом: а что, если он действительно «пережал»? Четвертая неделя: Юнги стоял у окна кафедры, глядя на пустой университетский двор. Его пальцы нервно крутили металлическую зажигалку. Он не спал нормально уже три дня — в голове раз за разом прокручивался тот момент, когда Чимин, дрожащий и испуганный, выбежал из его кабинета. Когда в дверь постучал Хосок, Юнги даже не обернулся. — Чон Хосок, зайдите. Староста вошел, робко переминаясь с ноги на ногу. Юнги медленно повернулся к нему, его лицо казалось осунувшимся, а под глазами залегли тени. — Пак Чимин, — Юнги произнес это имя так, будто оно обожгло ему горло. — Объясните мне, как староста, почему студент пропускает месяц занятий без единой справки. Он решил, что высшее образование — это факультатив? — Господин Мин... — Хосок вздохнул, видя, как напряжены плечи профессора. — Он не просто прогуливает. Чимин сильно заболел почти сразу после вашей последней встречи на кафедре. Говорят, нервное истощение наложилось на тяжелый грипп. Он живет один в своей квартире в центре, и, честно говоря, мы до него почти не можем дозвониться. Тэхён заезжал пару раз оставить продукты у двери, но Чимин даже не вышел. Он... он просто закрылся от всех. Рука Юнги, сжимавшая зажигалку, замерла. «Один. Болен. Закрылся». Внутри него что-то с треском лопнуло. Весь его цинизм и профессиональная отстраненность осыпались пеплом. Он представил Чимина в пустой, тихой квартире — без его громкого смеха, без ярких шмоток, разбитого и одинокого. И виноват в этом был только один человек. — Адрес, — коротко бросил Юнги, глядя Хосоку прямо в глаза. — Простите? — Я сказал: дайте мне его адрес. Как его куратор, я обязан убедиться, что студент... в порядке. Хосок быстро продиктовал улицу и номер дома, чувствуя, что воздух в кабинете внезапно стал слишком горячим. Юнги схватил свое пальто и, не прощаясь, вылетел из аудитории. Юнги вел машину по ночному Сеулу, почти не глядя на светофоры. В голове пульсировала только одна мысль: *«Идиот, какой же ты идиот»*. Он вспоминал холод своего собственного лица в тот вечер на кафедре. Он хотел преподать урок, а в итоге едва не уничтожил человека, который был единственным живым пятном в его серой, выверенной до миллиметра жизни. Он припарковался у элитного жилого комплекса. Поднявшись на нужный этаж, он замер перед дверью. Тишина за ней казалась оглушительной. Юнги нажал на звонок. Один раз. Второй. — Пак Чимин, открой дверь, — его голос был хриплым и сорванным. — Я знаю, что ты там. Это Мин Юнги. За дверью послышался слабый шорох, а затем — тишина. Юнги прислонился лбом к холодному дереву двери, закрывая глаза. — Пожалуйста, Чимин-а... Открой. Нам нужно... мне нужно знать, что ты впорядке. Юнги уже собирался постучать снова, когда замок наконец щелкнул. Дверь приоткрылась медленно, со скрипом, который в тишине коридора прозвучал как выстрел. На пороге стоял Чимин. И от того дерзкого, сияющего студента в шелковых рубашках не осталось и следа. Он выглядел пугающе хрупким: огромная домашняя кофта серого цвета висела на нем мешком, такие же свободные штаны подчеркивали худобу, а на плечи был накинут тяжелый шерстяной плед, в который он кутался, словно пытаясь спрятаться от всего мира. Его лицо было бледным, нос покраснел, а глаза, обычно полные искр, смотрели на Юнги с нескрываемым шоком и заторможенностью, свойственной высокой температуре. — Господин Мин?.. — голос Чимина был сиплым и едва слышным. — Вы что здесь… как вы… Юнги замер. Вид этого «домашнего», разбитого Чимина ударил по нему сильнее, чем любой поцелуй. Вся его подготовленная речь о «дисциплине» и «кураторстве» рассыпалась в прах. Он видел перед собой просто парня, которого довел до края. — Ты не отвечал на звонки, — Юнги сделал шаг вперед, почти неосознанно протягивая руку, но тут же одернул её. — Чимин, ты выглядишь ужасно. Пропусти меня. Чимин молча отступил в сторону, позволяя преподавателю войти. В квартире было непривычно тихо, пахло лекарствами и лимоном. Юнги прошел в гостиную, чувствуя себя здесь чужим и слишком громоздким в своем дорогом пальто. Он обернулся к Чимину, который застыл у двери, прижимая плед к груди. — Как это произошло? — спросил Юнги, и его голос дрогнул от подавленного волнения. — Хосок сказал, ты не выходишь месяц. Почему ты не вызвал врача? Почему молчал? Чимин долго смотрел на него. В этом взгляде не было прежнего вызова — только усталость и какая-то болезненная честность. — А что я должен был сказать? — тихо произнес Чимин, прислоняясь плечом к косяку, так как ноги его явно подводили. — После того разговора… после поцелуя… я не мог спать. Совсем. Ложился и видел ваш взгляд. Я не ел нормально несколько дней, меня просто выворачивало от нервов и… стыда. Он прервался, тяжело вздохнув, и поплотнее запахнул плед. — А потом, когда я уже окончательно вымотался, я понял, что в холодильнике пусто. Вскочил в магазин, как был, в одной толстовке. И попал под ливень. Усталость, пустой желудок и этот дождь… тело просто сказало «хватит». Я пролежал с температурой под сорок почти неделю. Юнги слушал его, и каждое слово Чимина ложилось на его совесть раскаленным свинцом. Он подошел к Чимину вплотную, и на этот раз не для того, чтобы запугать. Он осторожно приложил тыльную сторону ладони к его лбу. Кожа была сухой и всё еще слишком горячей. — У тебя всё еще жар, — выдохнул Юнги. Его взгляд смягчился, в нем проступила та самая «скрытая сексуальность», но теперь она была окрашена глубокой, почти интимной заботой. — Иди в постель, Чимин. Сейчас же. — Зачем вы приехали, господин Мин? — Чимин поднял на него глаза, и в них блеснули слезы. — Чтобы проверить, не испортил ли я вам статистику посещаемости? — Нет, — Юнги мягко, но уверенно взял его за плечи, разворачивая в сторону спальни. — Я приехал, потому что этот месяц в университете без тебя был гребаным адом. А теперь замолчи и ложись. Я приготовлю тебе чай и найду нормальные лекарства. Чимин послушно сделал шаг, пораженный тем, что в голосе Юнги впервые не было ни капли цинизма. Только хриплая, настоящая тревога.