Фосс

На краю отчаяния, там

где кончается ночь,

начинается рассвет.

Платформа ожидания

      Сталинград, 1942 год. Небо оказалось покрытым густыми облаками дыма, сквозь которые едва пробивались лучи солнца. Среди разрушенных зданий и пустынных улиц Софья Завьялова, девушка лет девятнадцати, со светлыми, почти белыми волосами, заплетёнными в косу средней длины, и небесно-голубыми глазами – черта её матери – шла по опустошённому городу, мечтая о том времени, когда жизнь была спокойной. Девушка всегда была патриоткой, гордой своей родиной и народом. Отец её всегда учил проявлять уважение к своей стране. Советский тоталитаризм выполнит свою работу безукоризненно, сделав из каждого гражданина СССР настоящего патриота, кем и являлась Софья.       Словом, война потрясла государство своей внезапностью, а главным замешательством было нарушение пакта о ненападении со стороны Германии. Как бы то ни было, война вмешалась и в её жизнь. Соня являла миру печальное зрелище, идя в обществе пленных по городу, объятым облаками дыма после бомбёжки – дым застелил собою всё небо, и Сталинград превратился в серые руины.       День клонился к вечеру. Белые волосы Софьи немного растрепались на ветру, а ноги, прошедшие немало расстояния, отзывались ноющей болью, изредка кто-то из пленных наступал ей на пятки, не в силах удержать равновесие. Её белое длинное платье местами было испачкано на краях, но ни усталый вид идущих колонной пленников, них их уже измученные лица, ни их растрёпанный вид не могли затмить собой смелость и уверенность этих людей – каждый спокойно принимал настоящее, и, вероятно, был уверен в победе, какой бы цены это ни стоило. И всё же на лицах детей и женщин проглядывали нотки страха за своих близких.       Справа от девушки, в паре метрах от неё, за толпой людей цокали немецкие чёрные вычищенные сапоги, возле которых, уверенно и тщательно осматривая общество, шла крупная немецкая овчарка, в любой момент готовая броситься на решившего сбежать пленника. Такая охрана растянулась по всей колонне с обеих сторон.       Соня Завьялова не знала, что её ждёт, но страх перед неизвестностью и ненависть к тем, кто превратил её жизнь в кошмар, разгорался в её сердце, как огонь.       Как раз вечером, уже на закате, они дошли до места назначения. На фоне огромного поезда немалой длины и прохладного воздуха слышались гудки и громкая немецкая речь. Людей осматривали, вели к вагонам и не совсем заботливым образом затаскивали внутрь. Овчарки и гончие, смелые и устрашающие своим видом, как раз под стать своим хозяевам, сидели у ног немецких офицеров, высовывая языки и следя за происходящим.       И хотя очередь тянулась долго, девушка чувствовала нарастающий страх перед врагами и их четвероногими спутниками. Она слышала отголоски речей в толпе, в них чувствовались неуверенность и страх за будущее, слышались и подбадривающая решительность, не особенно разбавляющая напряжённую атмосферу. Поезд держал путь в столицу Третьего Рейха. Берлин, как и всякая столица государства, могла похвастаться красивыми строениями, архитектурой, характерной для немецкой культуры, но относительно небольшое расстояние до города Ораниенбурга привлекало внимание больше всего, особенно известным на всю страну концлагерем, называющимся Заксенхаузеном. А увезти из столицы в Ораниенбург было более чем возможным, и практиковалось как раз на таких же пленных вроде Сони.       Со временем очередь приближалась и волнение всё усиливалось, которое к тому же становилось только крепче из-за лая собак.       Пожилой мужчина, в разорванной одежде и едва стоящий на ногах, бурно отреагировал и покрыл трёхэтажным матом взявшего его за руку немецкого офицера, за что расплатился жизнью путём вышиба мозга пулей. Раздался выстрел и тело рухнуло на платформу с совершенно отсутствующей головой, остатки которой превратились в фарш и закатились под колёса поезда. Матери закрывали своим детям глаза, остальные же рассматривали тело в последний раз перед тем, как его унесут, и Софья, будучи впечатлительной персоной, – принимала всё достаточно близко, – не выдерживая, закрыла тонкими пальцами бледное лицо.       На платформе, окружённая такими же отчаявшимися людьми, как и она, Софья ощущала себя как в кошмарном сне. Вместе с темнотой пришёл и холодный осенний воздух. Девушка ёжилась в одном лишь белом, уже испачканном платье. Однако люди стояли тесно, прижимаясь друг к другу плечами, – это давало свои плоды, – и тепло уходило не так стремительно, давая шансы согреться. Лица пленников были измождёнными, взгляды устремлены в пустоту или на платформу, ибо никто не хотел глядеть в глаза врагу. Кто-то – из-за гордости, кто-то – из-за страха таким поступком оскорбить офицера и тем самым получить по заслугам. Солдаты, охраняющие пленников, вместе с овчарками внимательно наблюдали за ними.       Соня стояла в середине толпы, крепко сжимая в побелевших руках подол своего платья. Она старалась не думать о том, что будет дальше. но каждое новое движение солдат вызывало прилив беспокойства. По правде говоря, после недавнего случая с расстрелом пожилого мужчины, на её светлых ресницах, как жемчужинки, начинали дрожать слёзы.       Соня пыталась удержаться, чтобы не показать свою слабость перед врагами. Она понимала, что каждая такая жемчужинка на её лице будет маленькой победой для них.       Вдруг солдаты начали выкрикивать фамилии, заставляя пленников построиться в ряд для посадки в вагон.       — Завьялёва! – громко прозвучала фамилия Софьи.       Она сделала шаг вперёд, ближе к громоздкому и большому поезду, вагоны которого стали как будто ещё массивнее с её приближением, боясь лишний раз шевельнуться. Каждый шаг она делала аккуратно, а сердце билось так сильно, что казалось, вот-вот выскочит из слабой груди.       На платформе стояла женщина с годовалым ребёнком на руках. Материнские нежные руки сжимали малыша, как будто это был их последний шанс на спасение. Встретившись с ней взглядами, Софья отпустила голову в ожидании очередного приказа.       Два молодых немца подошли к следующему вагону, и двери открылись с резким грохотом, заставляя всех вздрогнуть. Пленников начали загонять в пустые тёмные вагоны, влажные от плесени и недавнего дождя. Софья почувствовала, как к горлу подступил комок – реакция на то, как один из вражеских солдат грубо взял её за локоть, подводя ближе к вагону с характерным немецким приказом «Райн да!»*; она была на грани, но усилием воли старалась держаться в руках.       Это был тёмный и влажный, – то ли от недавнего дождя, то ли от плесени, то ли от одного и другого разом, девушка так и не поняла, – но тем не менее тесный вагон. Пространство заполняли люди, пытаясь найти себе место в этом замкнутом и абсолютно пустом, без мебели, пространстве… Софья Завьялова оказалась около женщины с ребёнком и ещё несколькими людьми, которых она едва знала.       Разного цвета глаза её спутников по несчастью имели кое-что общее: в глазах тех, кто был вокруг неё, был страх, но также присутствовала самая известная и не умирающая вещь – надежда. Надежда на выживание.       Взору находящихся в вагоне людей предстали захлопывающиеся металлическим двери – массивные и тяжёлые. И тут же Софья прижалась к стенке, едва задев плечом стоящую рядом мать с ребёнком, качающую малыша на руках, и закрыла глаза.       Поезд тронулся. Нарастающий стук рельс под ними напоминали пленным, что их ждёт далее.       — Держись, сестра, – услышала она рядом шёпот молодого парня и вздрогнула, направляя взгляд в его сторону и тщательно рассматривая его в полутемноте.       Слева от неё стоял молодой солдат, тоже пленник. На реакцию девушки он ответил улыбкой:       — Чего ты так шугнулась? Я ж не фашист какой… – сказал он.       — Извините… я подумала, вы мой брат…       — А кто он, твой брат?       — Младший сержант в пехотных войсках.       — А звать как? – спросил парень.       — Роман Завьялов, – смущённо ответила Соня. — Я его Росиком зову…       — Росиком, говоришь? – прозвучал заинтересованно голос её собеседника, и солдат двумя пальцами потёр переносицу, на которой, судя по всему, раньше была царапина.       Её новый собеседник был выше девушки на одну голову, и старательно делал вид, как будто слышит такое прозвище впервые:       — А почему Росик-то, если Роман?       — Ну так… Российский Исполнительный Комитет…**       — Вот что, я вижу, ты сильная девушка. Найдётся твой брат. А я чтобы слабости с твоей стороны больше не видел, – пошутил парень. — Тебя-то саму как звать?       — Соня, – девушка еле пожала плечами.       — Александр Парфенов, – представился парень.       Девушка слегка изменилась в лице, и только страх до сих пор присутствовал. Она немного отпрянула, когда она, не проронив ни слова, смотрела на своего нового знакомого, как он снимает с себя пальто и накидывает ей на плечи, мол, чтоб не замёрзла. Это действие, видно, напугало её, и Соня хотела было вернуть накидку:       — Ну что вы, мне не надо, – быстро заговорила Софья.       — Пальто лучше себе оставь, а то, вишь, в платье одном. Ты лучше пообещай, что бояться не будешь. Немцев, как скотину, перебить надо, а ты их боишься.       — Обещаю, – сказала Соня, ощущая, как поезд набирает скорость и как рельсы под колёсами стучат всё громче.