Фосс

Нужно что-то

делать, куда-то

идти

«Рельсы». Где фантом?

Поезд в неизвестность

      Стук колёс поезда раздавался глухо, рассекая ночную тишину. Софья Завьялова, в оцепенении стоявшая у самой стены тёмного вагона, прижималась к холодной металлической поверхности. Когда Александр дал ей пальто, Софья, до этого едва не дрожа от холода, начинала согреваться. Она так старалась ничем не обидеть товарища Парфенова, что согласилась сразу принять подарок от него в виде пальто, хотя пробовала бы ещё раз вернуть накидку владельцу.       Её глаза, полные боли и тоски, скользили по вагону, который был заполнен людьми разных возрастов. Она тяжело опустилась на холодный пол, прижав колени к груди, и каждую минуту чувствовала, как её сердце сжимается всё сильнее.       Слева от неё сидел Александр, молодой солдат лет двадцати трёх, ростом выше Сони, с зелёными тёплыми глазами, в которых отражалась решимость. Его черты лица были чётко очерчены – сильный подбородок, высокие скулы и прямой нос придавали ему вид человека, способного справиться с любыми трудностями. На его лице иногда можно было заметить тень улыбки, которая даже в таком положении давала надежду окружающим.       Он носил строгую военную форму СССР цвета хаки, которая, несмотря на её изношенность, подчёркивала его дисциплинированность. Такого же цвета пилотка аккуратно сидела на его голове, свидетельствуя о его принадлежности к армии и его гордости за своё дело. Петлицы на его форме были потёртыми, но ещё можно было различить знаки, говорящие о его звании и многочисленных для такого возраста заслугах.       — Мне кажется, что это всё просто страшный сон, из которого я скоро проснусь, – тихо сказала Софья, не отрывая взгляда от толпы.       Александр посмотрел на неё, понимая каждое её слово.       — Интересно, как долго мы будем ехать? – задумчиво произнесла Софья, наконец отрывая взгляд от пленников и повернув голову к собеседнику. — Сколько дней прошло? Недели? Или может даже больше?       Парень незаметно вздохнул, пряча усталость с дороги.       — Я сбился со счёта, но важно не терять веру. У меня есть небольшой календарик.       Он быстро порылся в кармане и вытащил маленькую тетрадь, обёрнутую в плотный картон и исписанную аккуратным и чётким почерком, в котором проявлялись тонкие, едва заметные завитки на буквах.       — Каждый день я ставлю отметку. Пока прошло десять дней.       — Десять дней¹, – повторила Софья Завьялова, словно пробуя эти слова на вкус. — Это кажется вечностью.       Она вздохнула, вспомнив о доме в Сталинграде, о матери и о брате. Её матушка всегда готовила вкусные пироги, а брат Рома, – или же Росик, как привыкла называть его Софья, – ушёл на фронт и с тех пор больше не вернулся. Девушка чувствовала, что не в силах думать об этом, поскольку сердце её рвалось на части. Она сидела в нерешительности, раздумывая, стоит ли делиться с её знакомым своими воспоминаниями, или же подождать, пока не утихнет боль в груди, но всё же она решила поделиться своими переживаниями с Александром, чувствуя, что это сможет немного облегчить её душу.       — Товарищ Парфенов, расскажите мне о своём доме, – попросила она, слегка приподнимая уголки губ в улыбке. — Может, это поможет нам отвлечься.       Александр повернулся к ней, его зелёные глаза на мгновение встретились с её голубыми.       — Можно просто Саша, – ответил он с лёгкой улыбкой. — Не стóит быть такими формальными.       Завьялова всё выжидающе смотрела на солдата. Значит, она ждала ответа, возможно затем, чтобы ей самой стало легче, или же чтобы отвлечься от происходящего: от нездорового кашля в вагоне и запаха пота, от детских жалоб на голод.       Парень задумчиво всматривался в потолок вагона, игнорируя то же самое, что пыталась игнорировать Соня.       — Дом… Ну, у нас был небольшой домик в Подмосковье. Родители… они всегда были заняты, но каждую субботу у нас был семейный вечер. Мы собирались за столом, ели мамин пирог с яблоками и рассказывали друг другу о прошедшей неделе. Впрочем, я в детстве был пионером, и у меня всегда было, что рассказать. Однако самыми яркими моментами были рассказы отца о его детстве и историях о фронте. Он служил в Первую мировую, и его рассказы всегда были увлекательными.       Софья кивнула, с интересом слушая собеседника. Она вспомнила, как они всей семьёй собирались за большим столом на праздники, как смеялись и рассказывали истории. Вспомнились вечерние прогулки по набережной Волги, когд солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в золотистые и багровые тона. Эти воспоминания приносили небольшое утешение, но и тем не менее усиливали боль от расставания с прошлым миром.       В вагоне царила гнетущая атмосфера. Люди, уставшие и измученные, стояли или сидели прямо на полу, с глазами, полными тоски и страха. Среди них можно было услышать шёпоты тревожных разговоров.       — Как думаете, что нас ждёт? – шёпотом спросил мужчина с морщинистым лицом и седыми волосами.       — Не знаю, но надеюсь, мы выживем, – ответила женщина с ребёнком, стараясь скрыть дрожь в голосе.       Соня молчала, её мысли были такими же тревожными и беспокойными. Она никогда не представляла, что её жизнь обернётся таким образом, ровно как и все эти люди не представляли ничего подобного с собой. Свою судьбу девушка не могла представить, а её знакомого наверняка ждал концлагерь. Это она знала точно, и эти мысли нагоняли ей страха.       Немного погодя, Завьялова повернулась к Александру с вопросом:       — Скажи, а ты чем занимался до войны?       — Учился в тех училище на инженера, – сказал он. — Всегда любил разбирать и собирать механизмы. А ты сама-то чем занималась?       — Мечтала стать врачом, помогать людям, – девушка скромно пожала плечами.       — Я слышал, у врачей неразборчивый почерк, – с улыбкой сказал Александр, достав из внутреннего кармана свою маленькую тетрадь в картонной обложке и протянул её Соне.       — Напиши что-нибудь, я хочу увидеть твой почерк, – попросил он, вручая ей карандаш.       Соня аккуратно положила тетрадь на колени и начала писать. Её рука, слегка дрожа от волнения, выводила аккуратные, плавные буквы. Когда она закончила, то вернула тетрадь владельцу.       Александр улыбнулся, рассматривая чёткие и легко читаемые буквы с лёгким наклонном, составляющие фразу «Враг будет разбит. Победа будет за нами»².       — Не быть тебе врачом, слишком аккуратно пишешь, – пошутил он с усмешкой.       — Может, это потому, что я ещё учусь, – ответила она с лёгким смущением и, вздрогнув от осознания того, что поезд остановился, окинула вагон любопытным взглядом, чтобы удостовериться, что всё в порядке.       Заржавевшие двери вагона с грохотом открылись, представляя взору зашедших в купе немецких солат. Укрывшись от суровых и бесстрастных взглядов врага, Софья отвернулась к прохладной стене поезда. Кусок чёрствого хлеба и стакан с водой – всё, что раздавали пленным немецкие солдаты. Вскоре очередь дошла и до Сони, она взяла предложенную еду трясущимися бледными руками, изо всех сил стараясь не проронить стакан.       Узнаваемая издали одежда Александра вызывала у врагов смешанные чувства. Один из солдат с явно презрительным выражением на лице бросил хлеб прямо под ноги Парфенову. Александр с трудом удержался от вспышки гнева, сжав кулаки. Он медленно наклонился, поднял хлеб с пола и, сжав его в руке, тихо прошептал:       — Вот ж гад, – его слова прозвучали почти беззвучно.       Софья почувствовала, как её сердце сжалось от унижения, но она понимала, что не должна показывать слабость.       Когда поезд снова тронулся, разговоры среди пленных продолжились. Голоса звучали негодующе и в то же время тревожно, и девушка, прижимая к себе чёрствый кусок хлеба, с сочувствием слушала, как люди делились своими историями, пытаясь найти утешение в общении друг с другом.       Рассказы других пленных о том, как они потеряли свои дома, семьи и мечты, были полны горя и отчаяния, но также и надежды на то, что однажды всё изменится.       — Саша, а ты веришь в судьбу? – неожиданно спросила Соня, глядя на него.       — Не могу точно сказать, – Парфенов задумался, прежде чем ответить. — Иногда мне кажется, что всё предопределено, что у каждого из нас есть свой путь. Но в такие моменты, как сейчас, я перестаю в это верить.       Его собеседница молчала. У неё стало ещё тяжелее на сердце. Ей нечего было сказать товарищу Парфенову.       Правильно разгадав причину её молчания, Александр потрепал её по плечу и произнёс:       — Ты нос не вешай. Обещала же мне не грустить, – и, помолчав, прибавил тихо: — Тем более ничего страшного же не случилось.       Она ничего не могла возразить, ведь понимала, что её собеседник прав.       Время тянулось медленно. Каждый день был похож на предыдущий, и это выматывало их как и физически, так и морально.       Софья Завьялова большинство времени проводила за наблюдением происходящего в вагоне. Это давало ей чувство связи с окружающим миром, помогало отвлечься от собственных мыслей и страхов, и, более того, напоминало девушке о том, что она не одна оказалась в подобной ситуации, и каждый заточённый в этом пространстве человек не знал, что его ждёт далее, после прибытия в столицу Рейха.       Люди вокруг неё пытались справляться с ситуацией по-своему. Кто-то молча сидел, уставившись в одну точку, погрузившись в свои мысли. Попытки других поддержать разговор рассказами историй или шуток хотя бы немного отвлекали от реальности. Софья зачастую ловила обрывки этих разговоров, впитывая их в себя, словно создавая интересную мозаику из человеческих жизней.       Она примечала, как один старик каждый вечер доставал из своего кармана маленькую иконку и молился, шепча слова, не долетающие до слуха Сонечки, и, по всей видимости, они были слышны только своему хозяину.       Молодая женщиа, едва достигшая тридцати лет, пыталась убаюкать своего ребёнка на руках. Несмотря на весь окружающий ужас, малыш вёл себя довольно спокойно и заплакал во время всей поездки только два раза.       Группа молодых солдат, включая товарища Парфенова, тихо переговаривались, делясь воспоминаниями о доме и планами на будущее, если оно у них ещё будет.       Рутина вагона также не оставалась без внимания Сони. Она знала, когда прибывают немцы, раздающие хлеб и воду, и как каждый раз, даже в самых маленьких проявлениях, они показывали своё превосходство над ними. Освещение в вагоне было тусклым, но она быстро привыкла к полумраку. Скрип вагонов, стук рельс под ними, глухие разговоры и вздохи – всё это стало частью её ежедневного ритуала.       С каждым наступлением ночи пленники устраивались на полу холодного вагона, чтобы хоть как-то отдохнуть и восполнить силы. Пол был твёрдым, каждая кочка и щель в деревянных досках ощущались через тонкую ткань одежды. Александр лежал головой на рукаве своей одежды, которая служила ему подушкой. В основном сон его был беспокойным, – Соня заметила это сразу по его частым пробуждениям и кашлю, который он себе заработал на второй же день после сна у стенки вагона, откуда всегда сквозила.       Однажды ночью, когда поезд продолжал своё безжалостное движение, и до прибытия в Берлин им оставалось по крайней мере пару дней, Парфенов тихо спросил:       — Соня, помнишь ли ты что-то хорошее из своего детства?       Завьялова задумалась, её глаза, устремлённые в темноту, постепенно начинали заполняться теплом воспоминаний.       — Да, – ответила она тихим и меланхоличным голосом. — Я помню летние дни, когда мы с братом и мамой ездили на дачу. Мы собирали ягоды, купались в реке и играли в прятки. Всё было таким простым и счастливым до невозможности.       Александр Парфенов улыбнулся, представляя в голове описанные собеседницей сцены.       — А у тебя, Саша? – спросила Софья, посмотрев на него.       — Ну, я тебе уже говорил, – сказал Александр и изобразил тёплую улыбку, однако потом всё же задумался.       — Я помню наши семейные вечера на даче, – начал он. — Мои родители часто устраивали пикники на природе. Мы играли в футбол, жарили шашлыки и рассказывали друг другу истории. У меня есть брат и сестра – Владислав и Ольга Парфеновы. Я самый младший в семье, а вот брат давно переехал в другой город, сестра же устроилась фельдшером. Я не знаю, что с ними сейчас, но мне кажется, они справляются. Ровном счётом как и мы с тобой.       Кроме обычных разговоров было много моментов тишины, когда каждый из них погружался в собственные размышления.       Прошло несколько мучительных дней, наполненных однообразием и ожиданием. Наконец, поезд прибыл в Берлин.       Массивные запылившиеся двери отворились, запуская в полутёмный вагон солнце и чистый столичный воздух. Софья завьялова прищурилась от резкого света и привстала, когда людей начали вытаскивать из вагонов, отправляя их на платформу, где пленников ждали немцы, готовые распределить их по разным лагерям и местам работы. Уже на платформе Софья поняла, что их пути с товарищем Парфеновым сейчас разойдутся, и это сжало ей сердце.       Возле вагона девушка хотела что-то сказать, но слова как будто застряли в горле большим колющим комком. Она не могла вымолвить ни слова. Соня долго стояла перед ним, пытаясь что-то сказать и понимая, что за всё это время они стали ближе, чем могли себе представить.       — Да ты, никак, плачешь? – спросил Александр, взяв её за подбородок и приподняв голову так, чтобы её слёзы засветились на солнце.       — Ну, не надо слёз. Ты лучше пообещай, что плакать не будешь. Бояться эту тварь тоже не надо, – парень кинул мимолётом взгляд на одного из немецких офицеров. — Ну, прощай, Соня. Авось ещё свидимся.       Софья не смогла произнести ни звука.       «Береги себя, Александр» – беззвучно выдавила она, и сердце её заколотилось ещё сильнее.       В этот момент их разъединили. Немец грубо схватил Софью за руку, потянув её в противоположную сторону. Она со слезами на светлых ресницах смотрела на постепенно отдалявшуюся от неё платформу, откуда доносились голоса и грохот открывающихся дверей вагонов. Взглядом она высматривала Парфенова, – его взяли под руки с обеих сторон два немца и повели в противоположную от Сони сторону. В её глазах эта дорога имела одно значение – она вела к другому вокзалу, железнодорожные пути которого веди в Ораниенбург. По крайней мере это она поняла по указателю и вывеске «Wannsee»³       «Нет, это неправда! – убеждала она себя. — Не увезут же его в концлагерь в самом деле?»       — Смотри вперёд, – холодно приказал один из солдат, и она вынуждена была отвернуться от исчезающего вида.       Завьялову повели по узкому коридору, выведя на улицы столицы. Под присмотром сурового немецкого солдата и хмурого переводчика она шла по красивым улицам, где развевались на ветру флаги с изображением господствоющего символа Третьего Рейха. Высокие здания с мрачной архитектурой возвышались над ней. Каждый шаг отдавался глухой болью в её груди, словно земля сама протестовала против её шагов.       Холодное, тревожное предчувствие беды не переставало её терзать с той самой минуты, как её увели со станции. По дороге к своему новому месту назначения, Соня пыталась запомнить каждый уголок этого нового и враждебного мира: узкие улочки, силуэты высоких зданий, украшенные зловещими флагами, даже небо к этому времени заволокло тучами, и, казалось, небо готово пролиться дождём.       Её остановили на ступеньках крыльца, над которым красовалась вывеска «Berliner Abend». Переводчик, хмурый мужчина с морщинами, обозначающими долгие годы сурового опыта, заговорил:       — Здесь ты будешь работать. Твоя задача – танцевать для наших офицеров, – перекрыл он слова немца ровным, лишённым эмоций голосом. — Тебе выделят квартиру, тесную, но достаточно удобную. Однако знай, что ты всегда будешь под присмотром охраны.       Её глаза расширились от неожиданности, но девушка не могла ничего сказать. Леденящий холод пронизывал её сердце. Её судьба отныне будет связана с этим местом, она поняла, что станет частью их развлечений, их способов забыть о войне. Софья Завьялова сглотнула, вспомнив, что совсем не умеет танцевать.       — Как долго я буду здесь? – спросила она тихо, её голос дрожал от страха.       — Насколько понадобится, – ответил переводчик, и его слова прозвучали как приговор. — Постарайся не создавать проблем, и тогда всё будет в порядке.       Голос его звучал равнодушно и в то же время как будто грубо, и Софья, желая выглядеть непринуждённо, опустила взгляд и едва заметно шаркнула ногой. Из заведения пахло чем-то приятным, смешанным с запахом табака, и немецкая речь доносилась на улицу из окон. С улицы пахло сыростью, как будто сейчас пойдёт дождь. Немецкий язык девушка не знала, так что даже представления не имела о чём говорят люди за стеной.       Её снова повели по тесным улочкам берлинского лабиринта. Софья запоминала все детали этого враждебного мира: величествненные ворота, высокие здания, плотно стоящие дома с украшенными флагами и цветами балконами. Узкие улочки, заполненные суетливыми людьми, оставляли в её сердце глубокое чувство одиночества и отчуждения.       Проходя мимо магазинов, Завьялова видела витрины, полные товаров, заманчивых и недосягаемых. Немецкая речь, слышавшаяся повсюду, оттеняла этот живой портрет экспрессивными мазками непонятных слов.       Новое жильё девушки располагалось в старом доме с узкими коридорами и скрипучими деревянными лестницами. Комната, которую ей выделили, была столь тесной, что едва умещала кровать с тонким матрасом, деревянный стол и два стула. Окна были зарешечены железными узорчатыми прутьями.       Когда дверь за ней закрылась на замок, оставив её в одиночестве в этой тесной комнате, Соня присела на кровать, которая скрипнула с усталостью старого дерева. Своими размерами комната напоминала ей каморку Родиона Раскольникова из «Преступления и наказания», книги, оставившей глубокий след в её душе ещё в подростковом возрасте. Обои уже пожелтели и местами отклеились от стен.       Тихое тиканье настенных часов считали секунды её заточения. Каждая секунда приносила с собой новое осознание её положения. Софья Завьялова встала с кровати, прошла по комнате, пытаясь найти хоть что-то, что молго бы помочь ей отвлечься от мрачных мыслей.       На книжной полке она заметила несколько старых потрёпанных книг. С надеждой она взяла одну из них, но, к её разочарованию, все они были написаны на немецком языке. Она пролистала страницы, пытаясь уловить хоть какой-то смысл, но её знания языка были слишком ограничены. Вздохнув, девушка вернула книгу на полку и взяла толстый немецко-русский словарь, привлёкший её внимание в углу комнаты.       Софья присела за стол и распахнула словарь в толстой кожаной обложке, потресканной и облупившейся, на корешке которого виднелись затёртые золотые буквы, а сами страницы были пожелтевшими. Каждый лист шуршал, когда она перелистывала страницы. Начав переводить слова, Соня быстро поняла, что для полного понимания немецкого языка одного словаря недостаточно.       Медленно и сосредоточенно она начала учить немецкий, перводя слово за словом.       И десяти минут не прошло, как буквы начали расплываться перед её глазами, – от усталости или от перенапряжения, девушка не была уверена, – но затем пришло осознание её положения, которое обрушилось на неё, как волна, и она не могла больше сдерживаться. Слёзы покатились по щекам, замыливая буквы словаря и превращая чёткие линии в размытые пятна.