Я просто Человек-паук

Машина остановилась у входа в школу, где уже зажигались огни вечеринки. Лиз потянулась к ручке двери, но Тумс мягко остановил её, положив руку на плечо. — Подожди, милая. Дай я сам. Он вышел из машины, обошёл её и открыл дверь со стороны дочери. Лиз выбралась наружу, счастливая, ничего не подозревающая, и уже на мгновение замерла, глядя на Питера через открытую дверь: — Идёшь? — Сейчас, — ответил Питер, чувствуя, как голос садится. — Я… догоню. Дверь закрылась. Тумс сел на место водителя и медленно, очень медленно, повернул голову к Питеру. На лице не было угрозы — только спокойствие и сталь. — Ты знаешь, кто я, — сказал он ровно. — Я знаю, кто ты. Давай не будем играть в игры. Питер молчал — сердце колотилось где-то в горле. — Я не хочу причинять тебе вред, Питер. — Тумс говорил тихо, почти ласково. — Ты хороший парень. Лиз ты нравишься, но если ты встанешь у меня на пути — я сотру тебя в порошок. Не потому, что хочу, а потому что у меня семья. Потому что у меня нет выбора. — Есть всегда выбор, — выдавил Питер. — Для таких, как ты — да. Для таких, как я — нет. — Тумс помолчал, глядя куда-то вперёд, через лобовое стекло. — Тони Старк отнял у меня всё. Я просто вернул то, что принадлежало мне и я не позволю какому-то ребёнку в пижаме это разрушить. Он повернулся к Питеру в упор: — Ты понял меня, парень? Не лезь и никто не пострадает — ни твоя тётя, ни твои друзья, ни Лиз, а теперь — иди. Танцуй и веселись. Ты этого заслужил. Тумс натянул на лицо отцовскую улыбку и кивнул в сторону двери. Питер вышел из машины. Дверь захлопнулась за ним, и автомобиль медленно отъехал, оставляя подростка одного на парковке. И наступила тишина. Не та тишина, когда просто нет звуков. Другая — вакуумная и глухая. Питер стоял, глядя вслед удаляющимся огням, и мир вокруг словно завернули в толстый слой ваты. Гул вечеринки за стенами школы звучал откуда-то из-под воды. Фонари над головой мерцали едва заметно, но их свет не достигал его глаз. Ноги не слушались. Руки висели плетьми. Он не слышал собственного дыхания. Тумс знает. Стервятник знает, кто он и если Питер ошибётся — если сделает не тот шаг, — они все поплатятся. Время растянулось, как жевательная резинка. Каждая секунда длилась вечность. Питер не мог пошевелиться — тело налилось свинцом, мысли застыли, глаза смотрели в одну точку. Он сам не знал, сколько прошло. Минута. Пять. Десять. А потом его кто-то тронул за плечо. Лиз. — Питер? Ты в порядке? — её голос был далёким, как сквозь стену. — Что случилось? Папа что-то сказал тебе? Он моргнул и мир вернулся. Грохотнула музыка, засмеялись люди, зажглись огни. Звуки обрушились на него лавиной, слишком громкие, слишком резкие — Питер даже зажмурился на секунду. — Всё нормально, — выдавил он, стараясь улыбнуться. — Просто… задумался. Лиз не поверила, но не стала спрашивать. — Пойдём внутрь? — она взяла его за руку. Питер не чувствовал тепла её пальцев. Внутри была только пустота и стук сердца где-то под рёбрами. Он шёл, потому что надо было идти. Улыбался, потому что надо было улыбаться. Держал её за руку, потому что так правильно. Школа гудела. Воздух был спрессован из музыки, смеха, вспышек света и запаха попкорна. Питер видел одноклассников, но не различал лиц. Нэд что-то крикнул ему, но слова не долетели. Только Лиз. Только её рука в его руке. Только мысли о том, что он не может ей сказать. Не может предупредить. Не может спасти. Они зашли в спортзал и Лиз остановилась, повернувшись к нему: — Танцуем? И Питер, глядя в её глаза — честные, добрые, ничего не подозревающие, — вдруг понял, что не имеет права. Не имеет права делать вид, что всё хорошо. Не имеет права тянуть её в эту грязь, в этот страх, в эту жизнь. — Лиз, — голос прозвучал глухо. — Ты… ты достойна лучшего. — Что? — Не меня. Не… всего этого. — Питер отпустил её руку. — Прости. Он не ждал ответа. Повернулся и пошёл к выходу, сквозь толпу, сквозь музыку, сквозь чужие удивлённые взгляды. Сзади кто-то окликнул его — может, Лиз, может, Нэд — он не обернулся. Он бежал по коридору, подхватывая рюкзак со своим старым костюмом и выбегая из школы через чёрный ход. Человек-паук не успел сделать и трёх шагов. Удар пришёлся прямо в лицо — тяжёлый, с металлическим отзвуком. Питер отлетел к стене. Перед ним стоял коренастый мужчина в чёрной броне, с перчаткой, светящейся синим — то самое оружие, которое Питер уже видел у банды. — Стервятник же велел тебе не лезть, паучок. Он дал тебе шанс, — прорычал он. — А ты всё равно полез — придётся проучить. Питер поднялся — только его тело и немного навыков, которые успели вложить в него Наташа со Стивом. Чутьё работало — он ушёл от следующего удара, нырнул под руку, выбросил паутину в ответ. Паутина приклеилась к фонарному столбу, но противник стряхнул её, как надоедливую муху. — Слабоват ты без игрушек Старка, — усмехнулся бандит. Он наступал, а Питер отступал, с трудом уклоняясь. Ещё удар — в живот, ещё — в спину, его откидывает в сторону. Питер поднял голову, увидел занесённую для последнего удара светящуюся перчатку. И в этот момент прилетела паутина. Прямо в перчатку, залепив разрядный механизм. — Нэд! — заорал Питер, узнав фирменный белый шнур. — Классный выстрел! Бандит замер, глядя на свою внезапно ставшую бесполезной игрушку. В этот короткий миг Питер воспользовался моментом, сбивая с ног и перехватывая шутер у Нэда, — он выстрелил паутиной сковывая врага на стене. — Нэд, слушай, тебе нужно вычислить мой телефон и связаться с Хэппи, — перекинувшись парой слов, они разбегаются в разные стороны. Пока Человек-паук крал одалживал машину у Флэша, Нэд уже был в компьютерном классе. В пути Нэд направлял Питера, одновременно с этим пытался связаться с Хэппи. — Я ге-ений, — произнёс он с восторгом, когда ему удалось взломать телефонную систему, прокручиваясь на стуле. — Продолжай пытаться связаться с Хэппи! — сказал Питер, уже прибыв на место. — Это была честь для меня - произносит Нэд, но в компьтерном классе загорается свет и звучит строгий голос учителя: — Нэд Лидс? Что ты здесь делаешь? Там танцы. — А-а-э, я… смотрю… порно, — глупо улыбается он. Ангар был огромен. В тусклом свете аварийных ламп Питер разглядел ящики с оружием, чертежи на стенах, и в центре — человека в обычной куртке. Адриан Тумс стоял у грузового лифта, спиной к нему. — Всё кончено, — сказал Питер, выходя из тени и выстреливая паутиной. Тумс не успел среагировать, его рука оказалась приклеена к столу. — Не кончено, — Тумс даже не вздрогнул. — Послушай меня, парень. Мир несправедлив. Ты ещё молод, ты не понимаешь. — Зато я точно знаю, что продавать опасное оружие преступникам — плохо! — Питер шагнул ближе. — Плохо? — Тумс усмехнулся. — А кто эти преступники, по-твоему? Старк? Он продаёт оружие десятилетиями. Только в красивой упаковке и под видом «стабилизации мира». А такие, как я, пашем, дохнем на их войнах, а им плевать. Таков мир. Питер замер. Перед глазами вдруг всплыла картинка: Тони в мастерской, три часа ночи, он накладывает швы. Забота. Тепло. Неужели это было не по-настоящему? Нет. Тони заботился. Тони переживал. Тони не такой, как все. — Вы не правы! — выкрикнул Питер. — Зачем вы мне это говорите? Тумс повернул голову, и в его глазах блеснула холодная усмешка, — Хочу, чтобы ты понял. И… тяну время. Питер не успел спросить — что значит. Стены ангара вздрогнули, и откуда-то сверху, с грохотом падающих балок, вырвался механический стервятник. Он мчался прямо на Питера. — Чтобы он успел взлететь, — закончил Тумс и срезал паутину с руки. Питер едва успел отпрыгнуть. Стервятник крушил всё вокруг — ломал ящики, сбивал столы, переворачивал железные бочки. Питер уворачивался, перекатывался, выстреливал паутину, но ничего не помогало — костюм был неуязвим для его атак. — Мне жаль, Питер, — донёсся голос Тумса. — Что? Эта штука даже ни разу не коснулась меня! — крикнул Питер, отползая из-под очередного удара крыла. — Да… но она ведь… и не пыталась. Питер перевёл взгляд туда, куда указывал Тумс. И похолодел. Стервятник крушил не его. Он крушил бетонные опоры, державшие крышу. Последняя балка треснула, и потолок прямо над ним рухнул, засыпая Питера щебнем, пылью, тяжестью. Тьма пришла не сразу. Сначала была боль — резкая, глупая, несправедливая: плечо саднило, в затылке пульсировало, а лёгкие горели от пыли, которую он вдохнул вместе с последним криком. Потом пришёл вес. Бетон, сталь, каменная крошка — всё это вдруг стало частью его, придавило грудную клетку, скрутило руки, зажало ноги. Питер дёрнулся — ничего не произошло. Ещё раз — только острая вспышка в пояснице. И тогда пришла тишина. Сначала он обрадовался. Тишина — значит, Стервятник улетел, значит, бой кончился, значит, можно перевести дух. Но дух не переводился. Воздух был. Он был здесь, вокруг, в пыльных крошечных щелях между камнями, — но не попадал в лёгкие. Питер открыл рот — пыль осела на языке, горло сжалось. Вдох — комок, выдох — свист. Вдох — ещё хуже. Сердце пропустило удар, а потом забилось так, будто хотело вырваться из рёбер. — Нет, — прошептал Питер. Шепот утонул в бетонной крошке. — Нет, пожалуйста. Но паника уже пришла. Она не спрашивает разрешения. Она просачивается сквозь поры, как тот самый бетонный песок, заполняет нос, уши, каждый миллиметр тела. Питер почувствовал, как холодный пот выступает на лбу, смешиваясь с кровью из рассечённой брови. Руки задрожали — мелко, мерзко, беспомощно. Он попытался сжать их в кулаки, но камни не пускали, давили на пальцы, ломали, превращали в бескостное желе. Он не мог пошевелиться. — Вставай, — приказал он себе. — Вставай, Паркер. Ты Человек-паук. Но тело не слушалось. Оно было чужим, тяжёлым, ватным, придавленным тысячей тонн чужой глухой злобы. Питер попробовал дышать медленнее — так учила тётя Мэй, когда он в детстве просыпался от кошмаров. Вдох на четыре, задержка на два, выдох на четыре. Не получилось. Грудную клетку сдавило так, что каждый вдох отдавал в рёбрах тупой болью, а выдох превращался в сиплый кашель, от которого пыль летела в глаза, и слёзы текли по щекам, оставляя мокрые дорожки на липкой от грязи коже. — Помогите, — прошептал он. Слова упали в бетон, не пробив даже эхо. — Кто-нибудь... пожалуйста. Никого. Стервятник уходил, а Питер оставался здесь, под завалами, один, в темноте, без костюма, без связи, без надежды. Паника накрыла с головой — тьма стала не просто отсутствием света — она стала живой, вязкой, она ползла по рукам, сковывала горло, шептала в самое ухо: «Ты умрёшь здесь. Никто не придёт». Питер зажмурился, но веки не спасали от тьмы — она была везде, внутри, снаружи, между рёбрами, под черепом. Ему показалось, что бетонная плита на груди стала тяжелее — ещё на сотню килограммов, на тонну, на десять. Он не мог дышать. Не мог кричать. Голос сел после боя, да и кто его услышит здесь, в пустом ангаре, где даже крысы разбежались? Слёзы текли сами — он не плакал, нет, Человек-паук не плачет, — но влага предательски щипала глаза, смешиваясь с потом и пылью. Питер кусал губу, пытаясь заглушить дрожь. Не помогало. Тело трясло, как в лихорадке. Он начал задыхаться. Не от нехватки воздуха — воздуха было достаточно, просто лёгкие отказывались его принимать. Где-то внутри, в самом центре паники, засел ледяной ком, который рос, давил на диафрагму, не пускал кислород. — Мистер Старк... — выдохнул Питер. Слово вышло влажным, прерывистым. — Пожалуйста... Но его не было. Не было ни красно-золотой брони, ни спасительной руки, ни даже раздражённого «Паркер, ты опять влип». Только холод, пыль и камни, которые когда-то были стеной, а теперь стали могилой. И тогда, на грани между сознанием и беспамятством, Питер вдруг услышал другой голос. Не снаружи — внутри, какой-то чужой, взрослый: «Если ты ничто без костюма — то ты не достоин его» Питер замер. — Нет, — прошептал он одними губами. Он открыл глаза и сжал зубы. Пальцы, которые ещё минуту назад беспомощно дрожали, вдруг нащупали край бетонной плиты. Неважно, что камни давят — они поддаются, если давить в ответ. Неважно, что темно — он знает, где верх, а где низ. Неважно, что страшно — страх не убьёт, если не позволить ему взять верх. Он упёрся спиной в обломки, ногами — в контейнер, и замер на секунду, собирая волю в кулак. Потом закричал, но не от боли — от ярости. От обиды. От желания жить. И поднял. Медленно, по сантиметру, с хрустом в суставах и свистом в лёгких, но поднял. Камни посыпались в стороны, пыль взметнулась облаком. Питер вывалился из завала, как мокрый птенец из разбитой скорлупы — грязный, дрожащий, но живой. Он стоял на четвереньках, кашлял, задыхался, но стоял. Потом встал на колени и поднялся. Питер вытер лицо рукавом и побежал. Человек-паук мчался за Стервятником. Он выстрелил паутиной вверх, прилепившись к нему — тот даже не оглядывался — весь его мир сейчас был сконцентрирован на добыче. Прыжок — и Питер уже на корпусе самолёта, вцепившись в обшивку. Ветер хлестал по лицу, срывал маску. Питер цеплялся, подтягивался, перекатывался по крылу, уворачиваясь от стальных перьев, которые Тумс не глядя пускал в ход. Бой был немым. Только лязг металла, свист рассекаемого воздуха и бешеное биение сердца. Самолёт, изрешечённый их схваткой, начал падать. Питер ухватился за обломок крыла, потянул на себя, пытаясь изменить траекторию. Земля приближалась. Конструкция трещала, звенела, рассыпалась на лету. И в какой-то момент Питер перестал контролировать что-либо — осталось только чувство падения и оглушительный грохот крушения. Питер не успел подняться — Стервятник налетел из дыма, сбил его с ног, и железные лапы костюма сомкнулись на теле паучка. Питер закричал от резкой боли и неожиданности, от того, что металл впивался в рёбра, не давая дышать. — Ты думал, что победил? — прорычал Тумс, встряхивая его, как тряпичную куклу. Он подкидывал Питера вверх, а потом с силой впечатывал в песок. Ещё раз. И ещё. Земля ударяла по спине, по голове, по рукам. Питер терял сознание, приходил в себя, снова терял — и не мог ничего сделать. Стервятник отшвырнул его в сторону и развернулся к груде уцелевших при падении ящиков. Оружие — то, ради чего он всё затеял. Тумс схватил контейнер, собираясь улетать. Питер лежал в песке, почти в отключке. Глаза слипались, тело отказывало. Вдруг — сквозь пелену, сквозь звон в ушах — он заметил, что костюм Стервятника искрил, светился фиолетовым — не ровно, а тревожно, рвано, предвещая беду. Ещё секунда — и рванёт. Паук собрал последние силы и выстрелил паутиной. Тонкая нить обвила крыло, ногу, корпус Стервятника — не давая уйти. — Ты меня не остановишь! — заорал Тумс, рванувшись вверх. — Я пытаюсь спасти вас! — крикнул в ответ Питер. Стервятник дёрнулся, перерубил паутину ребром крыла, взмыл выше и искры посыпались градом, а фиолетовое свечение стало невыносимо ярким. Взрыв. Питер зажмурился, упал на песок, прикрывая голову руками. Огненная волна прокатилась над ним, опалив волосы, обжигая лёгкие. — Нет! — Питер вскочил, не чувствуя боли, не помня себя, и побежал. Не к оружию, не к выходу — в огонь. Схватил тяжёлое, безжизненное тело, вытащил из пламени, отволок подальше, на безопасный песок. Упал рядом. Задыхался. Сердце выскакивало из груди. Он лежал на спине, глядя в небо, и просто дышал. Минуту. Две. Потом перевернулся на бок, достал последние заряды паутины и обмотал Стервятника — крепко, чтобы не двинулся с места. И снова упал. Глаза закрывались сами. Он сделал это. Не для того, чтобы доказать Тони, что он достоин. Для всех тех, кто мог пострадать от оружия Тумса. И для самого него, за которого секунду назад боролся. Его глаза закрывались — тело набухло такой усталостью и болью, что он не мог сопротивляться. Песок пах солью и гарью, где-то рядом кричали чайки и Питер проваливался в темноту. Вдруг он слышит голос. Сквозь гул, сквозь шум крови, сквозь пульсацию в висках: — Пит! Паркер! Посмотри на меня! Не отключайся, чёрт возьми! Пятница, сканируй его! Питер с трудом приподнял веки. Над ним стояла на одном колене красно-золотая броня. Железный Человек. Шлем был открыт и он увидел лицо Тони — бледное, испуганное, с тёмными кругами под глазами. — М-мистер Старк? — голос был чужим, хриплым. — Я справился… справился ведь. Тони не ответил сразу. Только смотрел на разбитого, перепачканного, дрожащего мальчишку в самодельном костюме. И впервые за долгое время позволил себе улыбнуться — устало, но искренне. — Да, малыш. Ты справился. Ты молодец. Питер закрыл глаза — теперь уже спокойно. Тони поднялся. Песок осыпался с коленей, потяжелевших от усталости. Он посмотрел на Питера — он казался совсем маленьким — ребёнком. Таким, каким он впервые увидел его в той маленькой квартирке в Квинсе, когда пришёл забирать самодельного паука. Сирены приближались. Скоро здесь будет толпа — люди в форме, фотографы, скорая. Тони не хотел, чтобы Питера трогали чужие руки, пока он без сознания, не хотел, чтобы его разбитое лицо попало на первые полосы. Он присел на корточки, осторожно просунул одну руку под шею Питера, другую — под колени. Паучок оказался невесомо лёгким — будто кости внутри были полыми, или это адреналин в крови Тони делал его таким? Питер вздохнул во сне, и его голова сама нашла плечо Тони, прижалась щекой к холодному металлу брони. Тони замер на секунду, боясь пошевелиться. Потом поправил захват, прижимая мальчишку крепче. — Пятница, — тихо сказал он. — Активируй полётный режим. Тихий. Нам не нужно отсвечивать. — Есть, босс. Маршрут до башни проложен. Тони выпрямился, прижимая Питера к груди, и оторвался от земли. Медленно, чтобы не трясти, а потом быстрее — они поднялись над пляжем, над горящими обломками, над приближающимися мигалками. Ветер трепал волосы Питера, но тот даже не пошевелился — только прижался теснее, ища тепло даже во сне. — Держись, паучок, — прошептал Тони. — Ещё немного. Он летел низко, над водой, чтобы не попасть в радары. Тишина, только гул реакторов и плеск волн где-то внизу. Питер казался совсем крошечным в его руках — разбитый, грязный, но живой. Тони смотрел на него и думал: как же так вышло, что этот ребёнок в пижаме оказался храбрее, чем половина взрослых, которых он знал. Вдалеке зажглись огни Башни — новой, той, которую Тони построил после продажи старой. Он направился туда, к медицинскому отсеку, к мягкому свету и тишине. — Скоро будем дома, карапуз, — одними губами сказал Тони. Реакторы загудели громче, и они растворились в ночном небе, оставляя за спиной дым, песок и ещё одну ночь, которую они оба запомнят навсегда.