Я просто Человек-паук

Питер открыл глаза и несколько секунд не мог понять, где находится. Потолок — высокий, белый, с едва заметной подсветкой по периметру. Такой же, как вчера. Или уже сегодня? Он смутно помнил, как добрался до кровати. Питер сел, поморщившись. Рука всё ещё болела, но уже не так отчаянно, как ночью. Повязка на кисти была закреплена аккуратно — рука Тони, кто же ещё. Швы на брови почти не чувствовались. Регенерация делала своё дело. Он в башне. — Пятница? — позвал Питер. — Доброе утро, Питер. Ты спал пять часов и двадцать три минуты. Рекомендую ещё немного поспать. — А Мистер Старк...? — Босс уехал на конференцию в шесть утра, — голос Пятницы был ровным, почти мягким. — Он просил передать, чтобы ты не вставал с кровати до моего разрешения. Питер усмехнулся. Вот это уже на Тони похоже. — А когда он вернётся? — Ожидается к вечеру. Питер кивнул сам себе и всё же встал. Кровать была мягкой, но лежать без дела, когда рука почти прошла? Нет, это не про него. — Также напоминаю: доктор Томас ждёт тебя в медицинском крыле в девять утра. Босс настоял. Питер вздохнул и побрёл в ванную. Через сорок минут — чистый, с мокрыми после душа волосами и в свежей одежде, которую Пятница предусмотрительно положила в ванну — он сидел перед доктором. Медицинское крыло Башни пахло антисептиком и спокойствием. Томас был мужчиной лет пятидесяти, с добрыми глазами и руками, которые видели всё — от лёгких царапин до боевых ранений. — Ну, Питер, — он посветил в глаза, проверил реакцию зрачков, — рассказывай, что случилось. — Упал, — бодро соврал Питер. — С крыши? — Эм… — Я протоколы боя смотрю, — Томас улыбнулся. — Шучу. Тебе не обязательно врать, я не Мистер Старк. — Нарвался на банду преступников и получил кастетом в голову. И по руке заодно ударили какой-то железной арматурой, но я уже почти в порядке. — выдохнул Питер. — Почти и в порядке — разные вещи, — После нескольких тестов и перевязки Томас закончил осмотр. — Мистер Старк поражает своим мастерством не только в технологиях, но и оказании первой помощи, у меня почти нет претензий, — хмыкнул доктор. — Сотрясения нет, но день лучше отлежаться. Голова не кружится? — Немного. — Вот видишь. Отдых, Питер. Никаких паутин, никаких полётов. Хотя бы до завтра. Питер кивнул, уже зная, что нарушит этот запрет, как только Томас отвернётся. — Спасибо, док. Он вышел в коридор и сразу услышал: — Питер, на связи Мистер Старк. В кармане, как по приказу, завибрировал телефон после слов Пятницы. — Я слышал, — сказал Тони, и голос его звучал устало — то ли от дороги, то ли от ночного происшествия. — Доктор сказал отдыхать. — Да, сэр. — И ты будешь отдыхать. — Да, сэр. — Не ври мне в трубку, Паркер. — Я не вру. — Питер закатил глаза. — Честно, я просто пойду в комнату и буду лежать. — Твою руку перевязали? — Да. — Голова не болит? — Немного. — Значит, лежишь, смотришь что-нибудь скучное по телевизору и не шевелишься. Я вернусь к вечеру, и ты должен быть на том же месте, где я тебя оставил. Понял? — Понял, мистер Старк. — Молодец. Связь прервалась. Питер постоял секунду и улыбнулся. Всё таки он попытается не подвести Старка и направился в сторону гостиной, где был телевизор. Всё таки лежать до вечера, смотря в белый скучный потолок, не очень то и хотелось. Питер выдержал два часа. Два часа он смотрел комедии, ел омлет, который ему добродушно приготовила Пятница, листал что-то в телефоне, переписывался с Нэдом («жив, не беспокойся») и пытался убедить себя, что отдыхать — это полезно. На третьем часу он сдался. — Пятница, — сказал он тихо, как будто Тони мог его услышать через океан. — А если я просто пройдусь до мастерской, посмотрю на свой шутер? Просто посмотрю, без ремонта. — Мистер Старк просил тебя отдыхать. — Отдыхать — это когда мозг не работает. А у меня мозг работает, — ляпнул Питер и сам удивился своей логике. — Я просто посижу. Рукой не буду делать ничего. Честно. Пятница промолчала и Питер воспринял это как согласие. Мастерская встретила его синим светом и запахом металла. Вчерашний разгром был убран — кто-то подобрал рассыпанные инструменты и почистил стол. Наверное, Пятница потрудилась с помощью роботов или сам Тони перед отъездом. Питер сел на свой табурет. Сломанный шутер лежал на верстаке — вчера он так и не починил его. Корпус треснутый, спусковой крючок заедает, — «Ближе к вечеру нужно будет вернуться, чтобы Мистер Старк не заметил». — подумал он. — Я только посмотрю, — повторил Питер для Пятницы. Он взял шутер в левую руку (правую доктор велел не тревожить), покрутил и прикинул, что нужно заменить. Через пять минут он уже держал отвёртку. — Ты обещал не чинить, — заметила Пятница. — Я просто прикидываю, как это будет делаться потом, когда Мистер Старк разрешит, — не моргнув глазом, соврал Питер. Он работал медленно. Неловко. Левая рука была не такой умелой, как правая, но спустя час корпус встал на место, подача паутины заработала, и только крючок всё ещё заедал. — Ещё чуть-чуть, — прошептал Питер, вставляя тонкую отвёртку в механизм спуска. Раздался щелчок. Не тот, который нужен — крючок вылетел из гнезда и покатился по столу. — Чёрт. Питер откинулся на спинку табурета, рассматривая свою работу. Почти получилось. Почти. Если бы не проклятый спусковой механизм. Он не слышал шагов. Не слышал, как открылась дверь. Услышал только знакомый голос: — Я, кажется, просил тебя отдыхать. Питер вздрогнул и обернулся. В дверях мастерской стоял Тони. В дорогом костюме, с расстёгнутым воротом рубашки, с тёмными кругами под глазами. Усталый. Довольный. С живым огоньком. — М-мистер Старк! Вы вернулись, — пискнул Питер, пряча отвёртку за спину. — Что ты делал? — вошёл Тони и скинул пиджак на ближайшее кресло. — Пятница, сколько он здесь? — Два часа, босс. Он убеждал меня, что «просто смотрит». — Я так и знал, — Тони подошёл к верстаку. Встал напротив Питера, скрестив руки на груди. — Покажи. — Что? — Руку. И то, что ты там прячешь. Питер выложил отвёртку на стол, как нашкодивший школьник. Протянул правую руку — повязка была на месте, чистая, но кончики пальцев слегка дрожали. — Я аккуратно, — начал оправдываться Питер. — Я только левой работал, правую не трогал, доктор сказал, что сотрясения нет, мне просто скучно было, я не могу лежать и ничего не делать, вы же знаете, и потом, я почти починил, остался только спусковой… — Питер. Питер замолчал. Тони смотрел на него. Не зло. Не устало даже. Так, как смотрит человек, который уже всё понял, но всё равно ждёт, когда собеседник сам догадается. — Доктор сказал отдыхать, — напомнил Тони. — Я отдыхал. Два часа. — А потом? — А потом… — Питер опустил глаза, — потом захотелось что-то делать. Тони тяжело выдохнул, как будто на него повесили две тонны с каждой стороны, но ничего не сказал. Просто сел на второй табурет — тот, на котором сидел вчера, когда перевязывал Питеру руку. Пододвинулся ближе и взял со стола разобранный шутер. — Спусковой механизм, говоришь? — Да, — Питер поднял глаза. — Заедает. — Покажи. Питер, ещё не веря своей удаче, пододвинул шутер. Вдвоём они разобрали механизм — Тони работал быстро, пальцы летали, а Питер только подавал детали и смотрел, как легко у Тони получается. — Ты нажимал слишком сильно, — сказал Тони, выправляя пружину. — Вот отсюда зазор. — Я не сильно, я… — Левая рука не умеет чувствовать, как правая. Это нормально. Научится. — Он замолчал, собирая механизм, а затем проверил спуск — сухой щелчок, ровный и без задержек. — Готово. Тони положил шутер на стол и повернулся к Питеру. — В следующий раз, когда я говорю «отдыхай» — значит, отдыхай. Понял? — Да, сэр, — Питер улыбнулся. — Спасибо, что починили. — Я починил шутер. Ты сам починил себя. — Тони указал на перевязанную руку. — Это дороже стоит. Он потянулся, хрустнув спиной. — Идём ужинать. Я голодный, как… в общем, я голодный. — Можно мне остаться? Я ещё хотел паутину новую сделать… — Питер. — Да, сэр. Лифт мягко затормозил. Двери открылись, выпуская их в длинный коридор, который вёл к жилой части Башни. Обычно Питер пробегал его за десять секунд, почти не глядя по сторонам. Сейчас он шёл медленно, рядом с Тони. Неловкость пришла не сразу. Сначала была просто тишина — та самая, которая бывает, когда оба устали и никому не хочется начинать разговор. Питер думал о шутере, о том, как хорошо тот теперь щёлкает, и о том, что завтра можно будет вернуться в Квинс. А потом он вдруг осознал: они идут молча. Странное чувство разлилось где-то внизу живота — не боль, не голод, а так, тянущее, беспокойное. Будто внутри кто-то сидел и тихонько натягивал струну. Питер не знал, как это назвать. Может быть, от вчерашнего удара? В груди закололо. Не сердце — так, межрёберные мышцы, наверное, затекли от вчерашнего полёта. Или не от них. Он бросил короткий взгляд на Тони. Тот шёл, глядя прямо перед собой. Руки в карманах брюк. Пиджак остался в мастерской, ворот расстёгнут, галстука нет — он снял его, пока Питер собирал детали со стола. Тони Старк, босиком, в дорогих брюках, по коридору Башни в шесть часов вечера, рядом с подростком в дешёвой футболке. Картина была почти смешной, Но Питеру было не до смеха. Он вдруг остро осознал, что они не разговаривают. Не шутяе подкалывают друг друга. Просто — идут и тишина эта тяжелее, чем вчерашний кастет. Коридор кончился и Тони зашёл на кухню — просторное помещение с огромным окном, через которое заливался оранжевый закатный свет, и длинной стойкой, за которой можно было сидеть, как в баре. Пахло деревом и кофе — старым, утренним, который никто не вылил. Тони прошёл к холодильнику, открыл его и замер, изучая содержимое. — Есть паста, — сказал он. — Или ты хочешь пиццу? Можно заказать. Питер сел на высокий стул у стойки. Положил перевязанную руку на столешницу, здоровой принялся крутить какой-то винт, случайно оставшийся в кармане, — Паста подойдёт Мистер Старк. — Паста, значит, паста. — Тони достал какие-то контейнеры и поставил на плиту. Питер смотрел на его спину — широкие плечи, чуть заметная сутулость, с которой Тони боролся всю жизнь и так и не победил. Тишина снова накрыла их, но теперь она была другой. Не той, в коридоре — тягучей, натянутой, а такой, кухонной, почти домашней. Когда рядом кто-то есть, и вам не обязательно говорить, потому что всё главное уже сказано. Питер почувствовал, как напряжение в животе медленно отпускает, а колючка в груди тает. — Ну, — сказал он, не оборачиваясь, — чувствуешь себя героем? Питер не сразу понял, шутка это или нет. — Что? Нет. То есть, я не герой. Я просто… ну, они грабили банк, и я не мог пройти мимо, понимаете? Даже если их было семеро, и у одного оказался кастет, и я не рассчитал, что он ударит так быстро, но вообще я рассчитывал, просто чуйка в этот раз подвела, а может, не чуйка, а я просто устал, потому что перед этим был ещё один патруль, и я не спал, ну, и вот. Тони обернулся. — И вот, — повторил Питер, чувствуя, как краснеет. — В общем, герой — это громко сказано. — Ты в курсе, что когда волнуешься, начинаешь говорить предложениями, в которых нет конца? — спросил Тони. — Виноват. — Не извиняйся. Они ужинали молча. Не потому, что не о чем было говорить — просто слова были лишними. Тони положил пасту в тарелки, посыпал сыром, поставил сок, — и сел напротив. Неловкость, которая была в коридоре, не исчезла совсем. Она просто стала меньше, как старый свитер, который немного жмёт в плечах, но снимать уже не хочется. Питер доел последний кусок и отодвинул тарелку. — Спасибо, — сказал он. И повторил, глядя на Тони: — Спасибо за сегодня. И за вчера. И за шутер. — Ты уже благодарил, — Тони усмехнулся. — Дважды. — Я знаю. Просто… — Питер запнулся. — Просто хотелось, чтобы вы знали. Тони посмотрел на Питера — долгим, изучающим взглядом, от которого хотелось то ли спрятаться, то ли остаться на месте, чтобы не спугнуть. — Как там дела в школе? — решил он сменить тему. — У нашего ночного героя наверняка есть другая жизнь. Вся неловкость сошла на нет — паучок начал говорить о всём, что только можно: о том, что мисс Уоррен задала такое огромное эссе по истории, что даже его паучья выносливость не справляется, о том, что Нэд вчера чуть не спалил его личность, когда при всех спросил про «новый трюк с паутиной», о том, что Мэй начала подозревать, что он слишком часто ночует в Башне. А Старк смотрел и слушал Питера. Может, он и устал от сегодняшней конференции — бесконечные презентации, умные лица, нудные для Тони доклады о регенеративных технологиях, которые он сам мог бы прочитать за десять минут, но вежливость требовала сидеть и кивать. Может, голова гудела от чужих голосов, а плечи затекли от неудобных кресел в конференц-зале. Может, он просто хотел выпить виски и забыться, как делал это раньше, до того, как в его жизни появился мальчишка, который не умеет молчать. Но голос Питера успокаивал. Тони слушал не столько слова — школьные сплетни, патрульные байки, жалобы на учителей, — сколько сам звук. Ребяческий, чуть охрипший от долгого говорения, срывающийся на высокие ноты, когда Питер волновался. И в этом шуме, таком живом и настоящем, растворялась усталость. Питер говорил о паутине, о новом составе, о том, что хочет попробовать замораживающую пену, но боится, что это повредит механизм шутера. Говорил о Флэше, который снова подколол его на перемене. Говорил о тёте Мэй, которая вчера приготовила лазанью, но ему уже нужно было в патруль и не мог остаться, и она обиделась, но не сильно. — Она не обижается, — уточнил Питер, — она просто… знаете, она переживает. Думает, что я слишком много времени провожу в Башне и забываю про домашнюю жизнь, а я не забываю. Я просто… ну, здесь интереснее. Тони хмыкнул. В этом было что-то до боли искреннее, детское, от чего внутри Тони что-то сжималось и разжималось, как старый, давно не смазанный механизм. Питер переключился на Нэда. На то, как друг чуть не спалил его личность перед всем классом. На то, как он ловко выкрутился, сказав, что это был трейлер нового фильма про супергероев. Тони не слушал — он смотрел. Смотрел, как Питер жестикулирует здоровой рукой, как морщит лоб, когда ищет нужное слово, как улыбается своим мыслям. Такой молодой. Такой живой. Такой… Тони вдруг поймал себя на мысли, что уже не помнит, каково это — возвращаться в пустую Башню. В тишину, в холод. В те времена, когда некому было рассказывать про лазанью Мэй и про Флэша, который снова подколол. И, когда Питер вроде высказал уже всё, предложил, — Может фильм посмотрим? Ты отдохнёшь, а я прослежу за твоей неусидчивостью. — Подмигнул вдруг Тони. Питер чуть смущённо, но радостно ответил, — Конечно, мистер Старк. Только вы не усните раньше меня. — Это ты не усни, — Тони уже листал голограмму с фильмами, — ты у нас пациент. Тони смотрел список с такой сосредоточенностью, будто выбирал не фильм, а новую боевую систему для костюма. Питер уже открыл рот, чтобы предложить что-нибудь своё — какой-нибудь блокбастер про взрывы и погони, — но Тони опередил. — Вот, — сказал он, останавливаясь на старой мелодраме, где на постере целовались двое под дождём. — Это ты должен оценить. Питер моргнул. Потом моргнул снова. — Вы… вы знаете, что я люблю мелодрамы? — Ты думаешь, я не замечаю, что ты смотришь, когда думаешь, что никто не видит? — Тони запустил фильм. — ещё Пятница докладывает, не всё, конечно, но такое — да. Питер почувствовал, как щёки заливаются краской. Он действительно любил мелодрамы. Глупые, сентиментальные, с обязательным хэппи-эндом, где всё заканчивается поцелуем и титрами под красивую музыку. Он сел на диван и привалился плечом к спинке дивана, Тони, вслед за ним, вытянул ноги на журнальный столик. Фильм шёл. Дождь на экране смешивался с тишиной в комнате. Питер смотрел на историю любви, которая была сильнее времени, а иногда он сопел носом от какого-нибудь несправедливого момента. Тони молчал. Иногда вздыхал, иногда качал головой, когда герои делали что-то слишком глупое, но не комментировал. Питер чувствовал тепло, которое исходит от человека рядом, которое не греет кожу, но согревает где-то глубоко, под рёбрами. Он не заметил, когда закрыл глаза. Не заметил, как голова его склонилась к спинке дивана, а потом — к плечу Тони. Он не сразу понял, что Питер уснул. Только когда дыхание мальчишки стало ровным и глубоким, а голова бессильно упала на его плечо. Тони замер, боясь пошевелиться, только посмотрел краем глаза на спящего подростка и остался сидеть, не двигаясь, боясь спугнуть этот момент. Паучок наконец-то расслабился. Сегодня он не был похож сам на себя. Обычно шумный ребёнок, который постоянно противился и спорил, вдруг стал таким послушным и тихим, но к вечеру пришёл в норму. Неужели ночная неудача так его выбила? Старк понимал, что разочаровать своего кумира — не самое приятное чувство, но не на столько же. Он хоть и ведёт себя, как ребёнок (а он и есть ребёнок), но характер то у него есть, — «подростковый максимализм», — думал про себя Тони, закатывая глаза. Он долго сидел неподвижно. Потом осторожно, очень осторожно, выскользнул из-под головы Питера, подхватив её ладонью, и опустил на подушку, которую предусмотрительно положил на диван, пригладив взлохмаченные волосы. Питер что-то пробормотал, перевернулся на бок и затих. Тони выдохнул. Убрал с дивана пульт, поправил плед, чтобы не сползал. Смотрел на спящего подростка несколько секунд — так, как смотрят на что-то очень хрупкое и дорогое. Потом резко выпрямился, встряхнул головой и пошёл к бару. — Пятница, свет потише. Он налил себе виски — первый за сегодня. Вкус обжёг горло, разлился теплом где-то в груди. Тони прислонился к стойке, глядя в тёмное окно. Думал. О конференции, о кастете, о том, как мальчишка даже во сне сжимает перевязанную руку в кулак. О том, что нужно будет поговорить с Мэй. В гостиную бесшумно скользнула тень. Тони даже не обернулся — знал, кто это, по шагам, по дыханию, по той особой тишине, которая следует за ней, как плащ. — Ты поздно, — сказал он, не поворачиваясь. — Миссия затянулась, — Наташа подошла к бару, встала рядом, взяла бокал, но пить не стала — просто держала в руках, согревая ладони. — А ты, я смотрю, решил стать няней. Тони покосился на диван. Питер спал, свернувшись калачиком, плед почти сполз на пол, одна нога свисала с дивана. — Не няней, — сказал Тони. — Наставником. — Как он? Пятница рассказала мне о происшествии. — Немного перенервничал, немного подлатали, и, как видишь, тихо, мирно спит. — Тони помолчал, потом выдохнул то, что держал в себе весь вечер: — Я не знаю, что с ним делать. В голосе звучало отчаяние. Он понимал, что от агента ничего не скрыть, да и не хотелось. Наташа умела слушать так, что слова находились сами. — Он похож на тебя, — сказала она. — Он лучше. — Тони провёл рукой по лицу. — Это меня и пугает, Нат. Паучок стремится помочь всем, не думая о последствиях. Я боюсь, что когда он нарвётся на серьёзные неприятности, меня не будет рядом. — Тони, у него есть не только ты. Мы все хотим помочь Питеру. Даже Пятница не ровно дышит к нему. — Наташа усмехнулась уголками губ. — Этот парень волшебным образом располагает к себе других. Он чистый. Невинный. Свет для нас в этой страшной взрослой жизни. Ты сам это прекрасно понимаешь. — А если бы сегодня ночью ему не повезло? Никого рядом не было. — Старк, ему и так не повезло, но он справился. — Наташа говорила спокойно, без нажима. — У него огромный потенциал, и ты это видишь. Тони замолчал. Ему было тяжело смириться с мыслью, что с каждым разом битвы Человека-паука становятся опаснее. Он и так сильно рисковал, беря с собой ребёнка в Германию, но Наташа была права. — Думаю, нам всем нужно отдохнуть сегодня, — сказала она, мягко похлопав Тони по плечу. Потом бесшумно скользнула к дивану. Остановившись, посмотрела на спящего Питера — свернувшегося калачиком, с перевязанной рукой, с чуть приоткрытым ртом и разметавшимися по подушке волосами. Осторожно, чтобы не разбудить, провела ладонью по его голове. Нежно, как маленького брата, который приболел и теперь спит, забыв обо всём на свете. Питер что-то прошептал во сне и затих. Наташа убрала руку, поправила сползший плед и вышла так же бесшумно, как вошла. Тони остался один. Долго сидел в кресле, глядя на диван, на тёмное окно, на свои руки. Усталость наваливалась медленно, как прилив. Наконец, он поднялся. — Пятница, — сказал он тихо. — Присмотри за ним. — Да, босс, — ответила Пятница. Голос её звучал мягче обычного, почти по-человечески тепло. — Приятных снов. Тони кивнул и вышел в коридор. Спать он лёг не сразу. Стоял у окна в своей комнате, смотрел на огни города, думал о том, что Наташа права — этот ребёнок слишком светлый для их мира. Но мир не станет светлее без него. Тони закрыл глаза и провалился в сон — тяжёлый, без сновидений, но спокойный, потому что где-то этажом ниже, закутанный в плед, спал тот, ради кого стоило просыпаться утром.