Без права на монтаж

Утро 12 апреля ворвалось в квартиру не солнечным светом, а резким, дребезжащим звуком домофона. Максим, так и не сомкнувший глаз, вздрогнул, едва не выронив из рук кружку с остывшим кофе. Этот звук разрезал тишину его «стерильного мира» как скальпель хирурга. Он подошел к монитору домофона. На экране, в искаженной широкоугольной перспективе, стояла Настя. Она куталась в легкую весеннюю куртку, переминалась с ноги на ногу и, заметив, что трубку сняли, широко улыбнулась прямо в объектив камеры. Эта улыбка, знакомая до каждого пикселя, сейчас казалась объявлением войны. Максим нажал кнопку разблокировки, чувствуя, как сердце начинает биться где-то в горле. Через минуту дверь распахнулась, и квартира наполнилась ею. Настя зашла — шумная, живая, принося с собой запах апрельского ветра и тонкий аромат своих духов, который Максим месяцами пытался выветрить из памяти. — Ну привет, затворник! — она сбросила кроссовки и, не дожидаясь приглашения, прошла вглубь коридора. — Ты хоть шторы иногда открываешь? Тут как в логове вампира. Она вела себя так, будто этих четырех месяцев ледяного молчания не существовало. Настя по-хозяйски заглянула на кухню, проверила уровень воды в кофемашине и обернулась к нему, сияя той самой искренностью, которая когда-то заставила его потерять голову. Максим застыл в дверном проеме, глядя, как она привычным жестом закидывает волосы за плечо. Он поймал себя на пугающем ощущении: он физически не мог находиться с ней рядом. Его «внутренний монтажер» включился мгновенно, работая в режиме реального времени — он накладывал на её нынешнее лицо те самые пять секунд из папки «Archive_D_22». Взгляд, движение губ, наклон головы — всё двоилось, вызывая тошноту от осознания собственной вины. — Привет, Настя, — его голос прозвучал суше, чем он планировал. — Проходи. Кофе на полке. — «Настя»? Серьезно? — она прищурилась, изучая его лицо. — Макс, ты выглядишь так, будто не спал с прошлого года. И борода эта... нет, тебе идет, конечно, в стиле «грустный гений», но ты какой-то... колючий. — Много работы, я говорил. Прошло около часа. Кофе был выпит, но атмосфера в комнате становилась всё более душной, несмотря на открытое окно. Настя прищурилась, прерывая его затянувшееся молчание. — Макс, мы сидим здесь всего час, а ты притащил на кухню половину своего оборудования. Ты вообще меня слышишь? — Я слышу. Мы обсуждаем план съемок, — отрезал он, отодвигая пустую чашку. Максим поднялся и, не глядя на неё, прошел в гостиную. Настя вздохнула и последовала за ним. Квартира, обычно светлая, сейчас напоминала склад съемочного оборудования: повсюду змеились черные кабели, высились штативы, а огромные софтбоксы, похожие на немых свидетелей, загромождали пространство. Максим сразу нырнул в эту привычную среду, как в укрытие. Он замер у стойки с микрофонами и с маниакальной тщательностью начал поправлять ветрозащиту, хотя она сидела идеально. Ему нужно было занять руки, занять глаза — занять всё своё существование чем-то техническим, что не имело отношения к девушке, стоящей в двух метрах от него. Режим «робота» активирован. Максим подчеркнуто официально прошел к рабочему столу, открыл ноутбук и уставился в пустой текстовый файл, лишь бы не пересекаться с ней взглядами. Он видел её боковым зрением: как она поправляет волосы, как садится на край дивана — и это присутствие жгло кожу. — Ладно, мистер Серьезность. У нас два ролика. Давай набросаем идеи. Я тут думала... люди соскучились по нашему вайбу «дурачества». Может, снимем что-то тактильное? Я как раз привезла всё снаряжение, коврики там... Давай снимем парную йогу? Максим почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Парная йога. Это значило касаться её рук, спины, ловить её вес, чувствовать тепло тела через тонкую ткань спортивной одежды. После того, что он вытворял в темноте этой студии всего пару месяцев назад, сама мысль о легальном физическом контакте привела его в ужас. Это была ловушка, в которой он неминуемо выдаст себя. — Нет, — отрезал он, слишком резко захлопнув крышку ноутбука. — Никакой йоги. Это... это пошло. И дешево. Очередной байт на шипперство. Настя замолчала. В комнате повисла тяжелая, вязкая тишина. Она медленно обошла штатив и встала прямо перед ним, заставляя его поднять голову. — Дешевый байт? — её голос стал тише, но в нем прорезались опасные нотки. — Макс, мы в Дубае в «Правду или действие» играли, и ты не жаловался на «байт». Что с тобой происходит? — В Дубае мы делали шоу, Настя, — Максим старался говорить ровно, глядя на индикатор звука на рекордере. — Там это было к месту. Но сейчас ситуация другая. Я пытаюсь сделать качественный контент, который будет интересен чем-то, кроме того, как мы друг на друга дышим. Если тебе хочется снимать «милые видосики» для ТикТока — флаг в руки, но не на моем канале. Я не собираюсь потакать этой толпе извращенцев, которые ищут скрытый смысл в каждом движении! — А он есть? — Настя сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. — Скрытый смысл? Ты четыре месяца от меня бегаешь. Неужели ты до сих пор паришься из-за того, что было в Дубае? — Максим дернулся, словно его ударили током. — Я не парюсь. Это была просто пьяная игра. Контент. — Вот именно! — Настя всплеснула руками. — А ты ведешь себя так, будто я тебе в любви призналась или мы что-то непоправимое совершили. Послушай меня внимательно: я была пьяная. В стельку. Между нами нет ничего «такого», я в тебя не влюблена, не переживай! Мы просто друзья, Макс. Классные друзья. Так почему мы теперь не можем нормально работать? Тебе что, противно со мной в одном кадре стоять? Эти слова — «я в тебя не влюблена», «просто друзья» — должны были принести облегчение. Но вместо этого они вонзились в него, как осколки стекла. Его собственная ложь, произнесенная её губами, оказалась невыносимо болезненной. Она выставила его идиотом, который один бережно хранит то, что для неё было лишь побочным эффектом алкоголя. — Дело не в Дубае, Настя! — Максим вскочил, стул с грохотом отъехал назад. — Дело в том, что ты превращаешь всё, что между нами есть, в сраный цирк! «Друзья», «контент», «пьяная игра»... Ты вообще понимаешь, как это выглядит со стороны? Ты прилетаешь сюда, хлопаешь ресницами и предлагаешь тереться друг об друга на ковриках, потому что «статистика падает». Ты сама не замечаешь, как продаешь нашу дружбу по кускам, а потом удивляешься, почему я не хочу в этом участвовать. Я не хочу быть твоим аксессуаром для охватов! — Аксессуаром? — Настя побледнела, её голос задрожал. Настя смотрела на него несколько секунд так, словно видела впервые, в её взгляде Максим прочитал не только обиду, но и глубокое разочарование. Её глаза подозрительно блеснули, но она не заплакала. Она просто кивнула, медленно и с достоинством. Она не стала оправдываться. Молча подхватив свою сумку, она направилась к выходу. Дверь закрылась тихо — и этот тихий звук был гораздо страшнее любого грохота. Вечер опустился на квартиру быстро. Максим сидел на полу в полной темноте, среди кабелей, не в силах даже включить свет. В гостиной всё еще витал едва уловимый аромат её духов — шлейф «Насти», который теперь казался ядовитым. Он понимал, что завтра ей нужно будет вернуться. Им придется снимать, потому что обязательства перед рекламодателями и аудиторией были сильнее его личного ада. Но он также понимал, что сегодняшним взрывом он не возвел стену, а лишь обнажил то, насколько он на самом деле беззащитен перед ней. Завтра будет еще хуже. Потому что завтра ему придется не просто смотреть на неё, а играть роль «лучшего друга», в то время как внутри всё кричало о предательстве.