Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

На следующий день Юту выписывают с идеальными показателями. Сёко — врач эффективный, а заодно дотошный. Что именно она у него тестировала, Сатору не слишком интересуется медицинским жаргоном, но, похоже, Сёко воспользовалась случаем — раз уж парень вернулся из загранкомандировки — и устроила Юте расширенный повторный осмотр, уделив особое внимание его глазам. — Никаких проблем, — докладывает Сёко, руки в карманах, от белого халата тянет сигаретным дымом. — Здоров как бык, возможно, даже посильнее, чем на прошлом медосмотре в прошлом году, — её взгляд сосредоточен, ровный, мигает редко и спокойно. — Самое важное — глаза чисты, зрение по-прежнему острое. Почти идеальное и такое же, как было. Но я бы рекомендовала изредка проверяться — на всякий случай. Сатору кивает, довольный. Он примерно этого и ожидал. Хотя осторожность не помешает: с риском ослепнуть шутки плохи. Если не брать в расчёт, насколько легко Юта к этому отнёсся. (— Наверное, перенял это у тебя, — заметила Сёко как-то после собрания. Не обязательно было говорить это таким тоном.) — А Юдзи-кун? — уточняет он. — Там тоже всё чисто, — отвечает Сёко. — Как и в первый раз, когда я осматривала его после того, как он проглотил палец. Сатору усмехается: — В стиле Юдзи-куна. Живучий. Сёко бросает на него взгляд. Её не особенно впечатляют «подвиги» Юдзи. Впервые услышав, как он сожрал палец Рёмена Сукуны, она уже потирала руки в предвкушении полноценного исследования, пока не выяснила, что субъект жив — а значит, как ни странно, не годится на роль ступеньки для прогресса науки. Маги дзюдзюцу все по-своему странные, и Сёко — тоже. Она проверяла Юдзи до и после его последующей смерти и «возвращения». И всякий раз давала один и тот же ответ: здоров как ни в сказке сказать. Даже слишком здоров. Это странно — и они оба это знают. Но ни один из них так и не сформулировал это прямо для верхушки. — Тоже слово, конечно, — сухо замечает Сёко. — Немногие могут похвастаться, что вернулись после того, как им вынули сердце из груди. — Суперживучий, — поправляет Сатору приторно. Сёко смотрит на него безо всякого выражения и промолчит. Оба понимают: воскрешение Юдзи вряд ли досталось даром. За его жизнь заплачено, и тревожно то, что они не знают, на какие условия пошла сделка — мимо «всевидящих» глаз Сатору. Он не знает, что именно Рёмен Сукуна уже взял — или собирается взять. Остаётся только держать это в уме на будущее. До неприличия бесит, что он не в курсе. Гложет — как пазл, в котором не хватает одной критической детали. Сёко это тоже понимает. Но докладывать об этом наверх не спешит. В этом причина, по которой он предпочитает именно её как медицинскую опору. Она знает, что говорить, а что — аккуратно замести под ковёр. Её не слишком заботит вопрос: скрывать ли от старейшин те или иные неудобные вещи. Неприятно — да. Но не страшно. И редко нужно уточнять, чего именно он хочет. Она просто знает его, знает, что делать и чего не делать. Их взгляды не всегда совпадают — но чаще совпадают, чем нет. А в случае Юдзи, похоже, Сёко решила пока подыграть целям Сатору. Она в этом хороша, и единственная причина, по которой он не привлёк её раньше, — так они не работают. Сёко — паршивый «отбойник» для мыслей. Да и график у неё забит сильнее, чем у Кэнто. Но раз теперь в это вовлечён Сугуру, молчать он не мог. — Раз уж о тех, кто возвращается из мёртвых, — взгляд Сёко скользит к краю лазарета, а потом возвращается к нему. — Похоже, это нынче в моде. Значит, они всё-таки поговорят о слоне в комнате. Со Сёко сложно. Никогда не ясно, расположена ли она говорить об этом. Иногда кажется, что ей проще всё отпустить и не ворошить. В другие дни кажется, что тина прилипает к ней, как дым к её белому халату. Пожалуй, Сёко — самый трудный для чтения человек для Сатору. Настоящие намерения порой проваливаются для него в пустоту — скрыты дымовой вуалью и непроницаемым лицом, на котором почти ничего не читается. Ирония — он знает её, возможно, дольше, чем большинство своих ближних. — Когда ты узнал? — она скрещивает руки и откидывается на неудобный стул, который давно прописался в лазарете. Говорят, он «эргономичный», но Сатору знает: Сёко на это наплевать. Выглядит он неудобно даже в лучшие дни, а Сатору предпочёл бы что-нибудь помягче. — Избалованный мажор, — сказала бы Сёко, покачав головой, если б он поднял тему. Порой ему чудится в её голосе тёплая нотка. Хотя в последние годы это, возможно, лишь обман слуха. Взрослая жизнь: звание «коллега» тихо подменило то едва уловимое «друг», которое у них было. То же случилось и с ним и Нанами. Старший и младший курс стал просто коллегами. Такова взрослая жизнь. Вы отдаляетесь, крепнете — и пропасть растёт. И всё. Редко выпадает шанс, когда Сатору может побыть для Сёко другом; таких случаев становится всё меньше по мере того, как он берёт больше заданий, а она — больше смен. Они чаще взаимодействуют как сослуживцы, и он уже несколько месяцев не видел её вне работы. Для юного себя это казалось бы немыслимым — ведь он видел её почти каждый день как одноклассницу и подругу. Теперь Сёко чаще видит «Годжо Сатору», чем «Сатору». А Сатору чаще видит «доктора Иэйри», чем «Сёко». И всё же она читает его лучше большинства и парирует лучше почти всех. Обычно только она может говорить с ним так, как говорит, — мозг у неё работает быстрее, чем у многих, чтобы мгновенно отбросить реплику. Когда беседа течёт так легко, граница между коллегой и другом то истончается до невидимости… …а в другие моменты, наоборот, становится слишком явной, невыносимо ощутимой. Иногда он думает: если бы не сила подростковой привычки, он бы давно звал её «Иэйри». Она его по имени не звала никогда. Возможно, так же вышло бы и с ним и Сугуру, не уйди Сугуру. Они уже отдалялись перед тем, как Сугуру ушёл. Оглядываясь назад, Сатору видит знаки. Трещины, что росли и в итоге обернулись непреодолимой пропастью между ними; их пути разошлись, и в один день Сугуру перестал идти рядом. Нет смысла сейчас топтаться по «если бы» и «могло быть». В итоге реальность такова: Сугуру ушёл, и Сатору был тем, кто убил его и упокоил. — Пару дней назад, — отвечает Сатору. — Когда я разослал всем то сообщение. Сёко глухо хмыкает, на миг закрывая глаза, будто вспоминая. Он ловит себя на мысли — какова была её первая реакция? Мелькнула ли вспышка злости? Или, может, промелькнуло что-то более тяжёлое — приглушённая тоска? А может, не было ничего вовсе. Жутко то, что легче всего ему вообразить её привычное равнодушие. Измождённая усталость. Нависшие веки и вздох, сходящий с губ. Дым, тянущийся из каждого её выдоха — постоянное напоминание о марше к смерти. Он не сообщил ей лично. Мог бы. Наверное, должен был — она ведь когда-то училась с Сугуру в одном классе. Но не сделал. Формально — логистика, так быстрее. Но Сатору не может отрицать: в этом было и личное. Он не хотел видеть её реакцию. Тот самый вздох. То, как он напомнит ему о том дне, когда он сказал ей, что убил Сугуру. Прямиком в сердце. Тогда он сообщил о смерти Сугуру лично — считал это своим долгом. Помнит её лицо. Нота горя. Она выглядела вымотанной. Слёз не было — запас, должно быть, иссяк где-то между её подростковыми годами и превращением в циничную женщину. Он не знал, радоваться ли, или сердиться на отсутствие слёз. Это странно: он знает её — знает, что она не заплачет. Но всё равно — внутри поднялось противоречие. Дикое и нелепое. И одновременно — желание утешить. Противоречие, которое наконец улеглось, когда он разорвал тишину. — Он ничего не почувствовал, — сказал он тогда, не узнавая собственного голоса. Хриплого и пустого, как опустошённый сосуд. Он насильно добавил в него немного легкомыслия, ложной сладости, фальшивой лёгкой уверенности. — Быстро и легко. Быстрее пули. Она открыла глаза и посмотрела на него как-то странно. — Я ведь предупреждала, — произнесла она вместо всего. Эти слова звенели у него в ушах в тишине, что последовала. Не звучали ни как обвинение, ни как что-то ещё. Просто дым и отстранённость. Почему — он сам не знал — но ему бы больше понравилось, если б она его осудила. Потом она долго молчала. Ни единого вопроса. Не спросила о состоянии тела. Не спросила, улыбался ли Сугуру в момент смерти. Не спросила, что он сказал в конце, — не спросила ничего. Сатору ожидал, что она закурит прямо там и выкурит пачку. Он бы, наверное, не возражал и даже не открыл бы окно. Просто позволил бы дыму стоять в комнате густо и душно для них обоих. Медленное удушье дымом он предпочёл бы той блевотной тошноте, что катилась по нутру. Но в итоге — ни дыма, ни огонька. Ничего. Только тишина — и тягучая, не отпускающая тошнота для Сатору. Она собралась, вернулась к нему в этом неудобном стуле. Сказала, что возьмёт остальное на себя. Это говорил голос доктора Иэйри. Он знал, что она справится. Сделает быстро и легко. Сугуру ничего не почувствует, переходя в загробье. В её руках он будет в порядке. Труп обработают по протоколу — до последней точки и черточки. Сёко — профессионал. Иной не выжить среди стольких трупов. Сугуру станет ещё одним на холодном металле её стола. Её глаза — усталые, потухшие. В последние годы — всегда усталые. Глаза скорее мёртвые, чем живые. Она наклонится над Сугуру — и, возможно, его труп будет выглядеть живее её. Но сделает она это хорошо. Рутинно. Профессионально. Именно как доктор Иэйри. Он сказал ей «нет». Сказал, что сам справится. Что устроит Сугуру достойные похороны. Повисла тишина. Медленная и ужасная. Она посмотрела на него; голова неподвижна, в глазах — след чего-то, потерянного в мареве между ними. Он не знал, что она видит, глядя на него. Её взгляд будто просверливал кожу. Увидела ли она его болезнь изнутри, его сухие глаза и синяки под ними? Или кровь на его руках — руках, что мгновенно оборвали жизнь Сугуру? Какую его сторону она видела тогда? Видела ли она старого друга — или сильнейшего мага современности? С какой стороной она связала убийство Сугуру? И что из этого хуже? — Он мёртв, — сказала она наконец, глухо, как диагноз. Оборвав его внутренние кружения. — Он ничего не чувствует — уже не важно, сделаешь ты это быстро и легко или нет. — Дело не в этом. Он знал. Мёртвые не чувствуют. Мёртвые больше ничего не делают. Он узнал это на своей шкуре. Интимно. Узнал, неся тело Сугуру на руках — чувствуя, как холод въедается в пальцы, и как Сугуру не открывает глаза, чтобы возразить — потому что мёртвые не говорят, и им не холодно, и им уже не больно. Они больше ничего не делают. Он знал. Но всё равно сказал «нет». Уперся, сжал губы в тонкую жёсткую линию, развернулся к ней лицом. Скрестил руки, согнулся спиной, усевшись вполоборота на заваленный бумагами стол. Между ними развернулась немая борьба. Перетягивание каната воли. Одностороннее — потому что Сёко канат не тянула. Её руки были свободны. Не тянули, не дёргали. Она просто держала конец верёвки вяло. Тогда как он вцепился — как в жизнь. В конце она просто отпустила. Быстро и легко. Вот так. — Только не пожалей, Годжо, — вот и всё, что она сказала. Не спорила. Не спросила «почему». Не сопротивлялась. Никак. Просто убрала руки — и оставила его держать верёвку одному. Без цели, без смысла. На другом конце никого, а он всё тянет, сжимая до боли. Потому что больше нечего делать. Ему хотелось победы. И он её получил. Он победил, видишь? Сугуру похоронят по его воле. Хоть одна битва выиграна. (Одна из немногих. У Сатору куча пустяковых побед — и мало тех, что что-то значили. Эта — посередине между «ничего не значит» и «значит всё». Ничего — потому что Сугуру мёртв. Всё — потому что у него осталась хотя бы эта малость.) Он победил. Но имело ли это смысл, если и не было самой драки? Он ничего не объяснял. Ей это было не нужно. Вместо этого говорил о том, что дальше. Об последствиях. О том, что Юту нужно будет наблюдать. О том, что группу Сугуру распустят. О том, что ждут ближайшие дни. О выходных, которые он возьмёт, чтобы заняться телом Сугуру как следует. У него не было выходных с начала карьеры. Сказал ей не докладывать старейшинам, почему. Им не нужно знать. Она кивнула. Простой жест. — Знаешь, мы можем сходить на его могилу вместе, — продолжил Сатору. Взгляд вновь опустился к ней. Он и не заметил, когда перестал смотреть на неё. Наверное, где-то между разговором о похоронах и о выходных. — Такое себе «собрание класса». Я ещё не решил место. Напомни мне потом — спроси. Сёко хмыкнула неопределённо. В итоге — не спросила. И теперь они снова здесь. Он ожидал тех же слов, что и тогда. Скучного, уставшего: «Я ведь предупреждала». — Ты тогда тоже в тот день узнал, верно? — спрашивает она вместо этого — хотя это вовсе не вопрос. Это утверждение. Она права. — Что-то вроде, — отвечает Сатору. — Я так и думала, — говорит она. — Ты был на взводе. — Да? — Да, — безжизненно подтверждает Сёко. — Ты завёлся — и решил завести всех остальных. — Это мой долг, знаешь ли. Важные вещи, конец света и всё такое, — отзывается Сатору. — Ты разве не слышала мой весёлый пересказ? — Поэтому ты начал со «Сугуру», а не с этого? Он чуть шевелится. Матрас на койке тонкий и паршивый — бюджет бы им поднять. Прежде чем Сатору сообразил, что ответить, Сёко вздыхает. Разрезая воздух. — Пожалуй, это не важно, — говорит она, переключаясь. — Ты всё ещё на взводе? И надолго? Сатору смотрит на неё, потом пожимает плечами. На губах — лениво-лёгкая улыбка: — Скажи ты. — Нет, скажи ты, Годжо, — отрезает она. Смотрит прямо. Словно видит, как в его груди гудит тихая диссонансная нота. — Ты сможешь? Сатору сгибает-разгибает ладонь. Смотрит на неё. На мышцы под кожей. На кончик пальца. На фиолетовый свет, в который он был окрашен. Такой резкий оттенок, что его не забыть. — Смогу, — отвечает он. — Я уже решил. Ты знаешь — если я решил, меня не свернуть. Он сглатывает что-то горькое, пытаясь унять засуху в горле. — Сентиментальность тут не играет роли, — он не ловит её взгляда. Смотрит на белизну простыней. Такой же клинический белый, в какой была укутана Аманай. — Я смогу. Он ничего не почувствует, думает он — но не говорит. Потому что мёртвые не чувствуют. Так сказала Сёко. Она тоже не встречает его взгляда. Глаза уносятся куда-то в сторону головы. Далёкая — привычное нынче состояние. — Это то, что им от меня нужно сейчас — чтобы я был сильнейшим, — констатирует он, как изъезженную истину. — Я могу. Столько, сколько нужно. Он может отложить в сторону личные чувства. Здесь сплошной профессионализм. Всё делается ради долга. Сентименты не должны вмешиваться — и точка. Это должен сделать он, значит — он и сделает. И точка. У людей есть роли, которые порой приходится исполнять. Он родился сильнейшим — и вот перечень вещей, о которых ему надлежит заботиться ради следующего поколения. Сохранить для них по мере сил их ясные, безмятежные юные дни. Убедиться, что их ждёт светлое, счастливое будущее. Он справится. Он — сильнейший. Его роль — защищать их, пока они не расправят собственные крылья и не уйдут вперёд. А когда придёт тот день, им больше не понадобится его крыша над головой, им не придётся опираться на него. В тот день они смогут опираться друг на друга, защищать друг друга, строить новый мир — вместе. Но этот день ещё не настал. Сейчас Сатору всё ещё сильнейший, и он сделает то, что должен. Уверенность лежит тяжестью в груди. Чуть-чуть разъедает беспокойство. Делает всё немного легче. Привычная роль, в которую легко войти. Он не знает, что почувствует, когда увидит лицо Сугуру. Лишь то, что всё будет быстро и чисто. Выстрел в сердце. Бах. И поехали. Вот и всё. Он знает, что может. Он уже делал это однажды. Раз — трагедия, два — рутина. И поехали. В этот раз будет легче. Те же движения, тот же распорядок — он будет сильнейшим и встретит чудовище, носящее лицо его старого друга. Он не задумывается о болезненности этой мысли. Они вместе переваривают тишину. Он и Сёко. Почти то же, что тогда, когда он принёс сюда новость о смерти Сугуру. Только сейчас никто не умирает. Есть лишь осквернённый труп — и он, назначенный перерезать нити. Он наблюдает за ней, пока она вытаскивает сигарету из наполовину пустой пачки. Чиркает зажигалкой, выудив её из одного из шкафчиков стола. Есть в том, как Сёко курит, странная, жуткая красота. Как огонь пляшет в отражении её глаз — возвращая им на миг жизнь. Черты лица на мгновение покрываются теплом. Которое быстро душит запах дыма и медленная, выматывающая смерть. — Я бы придержал дым, Сёко, — советует Сатору. Встаёт, идёт к окну. Поддевает створку ладонью, впуская внутрь волной свежий летний воздух. — Твои лёгкие кричат о помощи. — Думаешь? — Знаю, — отвечает Сатору. — Им не повезло, — отзывается Сёко, закидывая ногу на ногу. Когда они были моложе, Сатору снял со стены в общей кухне памятку о вреде курения, которую директор Яга — тогда просто Яга-сэнсэй — прилепил на холодильник. Он вслух прочитал её Сёко и Сугуру, узнав, что Сугуру попробовал курить, а Сёко ему помогала. Они оба смеялись над ним. Сёко в шутку заметила, что лучше умереть, делая то, что любишь, чем прожить скучно и долго. Сугуру ничего не ответил — только смеялся. Лёгкий, странный запах дыма держался на нём. Теперь Сугуру мёртв, и шутка Сёко уже не кажется шуткой. Где-то по дороге Сатору перестал уметь воображать Сёко старше нынешнего. С белыми прядями в каштановых волосах и мягкими морщинками у глаз. Он не может представить её старой — тем более старше себя. Чаще он представляет её умирающей. Почти такой же, как при жизни. Уставшее лицо, тусклый взгляд. Зафиксированная именно такой, как сейчас. С дымом, впитавшимся в кровь, умирающую молодой — и с пороками, ускоряющими шаг к похоронам. Молодой, с ещё полностью каштановыми волосами. Ровными, гладкими чертами. Без морщин — времени на них не останется. — Возраст подбирается, самое время бросать, — намеренно легко говорит Сатору. Наблюдает пылинки в лёгкой дымке, танцующие в раскрытом оконном проёме, освещённые новым источником света. — А то твои лёгкие возьмут да и уволятся. — Переживаешь? Он пожимает плечами: — Может быть. Разве нельзя? Она пожимает плечами в ответ. Глаза следят за струйкой дыма, голова чуть отвернута от света окна. Снова провал в словах. Это для них теперь привычно. Даже за время этого разговора случалось уже пару раз. Это не та комфортная, убаюкивающая тишина двух людей, которым не нужны слова, чтобы наслаждаться присутствием друг друга. Скорее неловкая пустота, когда темы иссякли и говорить уже не о чем. Слон в комнате обговорён. Отчёты по Юте и Юдзи подведены. Говорить особо нечего. Сатору не заметил, как их разговоры со Сёко превратились в чек-лист. Пункты, которые надо отметить галочкой — в основном по части мира дзюдзюцу. Было время, когда их беседы не были так зажаты рамками, выстроены по минимуму. Было время, когда они говорили о жизни — о чём-то вне работы. Дни, когда они обсуждали новый ресторан, трендовую сладость, которую стоит попробовать, или ожидаемую игру, что только вышла. Бесконечный, пустяковый трёп, в котором подростки так легко теряются. Сатору не вспомнить, когда они делали это в последний раз. И сейчас это было бы неуместно. Слишком много дел. Надо остановить того, кто использует тело Сугуру. Разрушить план тысячелетней давности. Проверить Юту и Юдзи. Тысяча дел — и болтовня со Сёко ни о чём теперь почти в самом низу по важности, и Сатору не считает уместным цеплять её. Не сейчас, когда пауза затянулась настолько, что даже попытка звучала бы чуждо. Сатору постукивает пальцем по внешней дуге скрещённых рук. Несколько мгновений собирает мысли. Складывает план следующего шага. День расписан аккуратно: задания и ещё задания. Через пять минут ему надо выходить, чтобы успеть — Идзити, скорее всего, уже подъехал к воротам школы и ждёт. Он прикидывает, не набить ли график плотнее — закрыть ещё несколько миссий, чтобы освободить себе окна позже. Возможно — он так и делал в последнее время, пока раскручивал загадку Учихи Обито. Пока что это приносило плоды без серьёзной нагрузки — двойная выгода. Надо только есть побольше десертов в разъездах, как следует «перезагружать» голову почаще и ещё урезать время на сон. Оно и не понадобится, если выстроить циклы «освежения» покомпактнее. Когда ещё ставить такие эксперименты, как не сейчас? Он отталкивается от стены, расплетает руки и выпрямляет ноги. — Уже уходишь? Он шагает — где-то между ней и дверью. — Кому-то ведь надо всё делать, Сёко, — легко отвечает Сатору. — И я же сказал — справлюсь, — он намеренно делает голос слегка дерзким, игривым. Тоном, в котором уверенность перерастает в нечто большее, чем самоуверенность, — в простой факт. Он видит, как она прикрывает глаза. Принимает это за прощание и неторопливо направляется к выходу. Шаг широкий, уверенный. Уверенность снова разливается в венах, обосновывается там — как всегда. — Годжо… — тихий вздох. — Сатору, — он замирает на полушаге. — Ты не будешь его убивать. Он поворачивается. Их взгляды встречаются. — Ты лишь вернёшь его тело обратно. Вот и всё. Чтобы дать ему приличные похороны, — слова тихие, уставшие — и всё же в них есть тонкая, упругая сила. Сатору сглатывает — сухо. В её глазах отражение его самого. На секунду ему трудно говорить. — Само собой. Я разгребаю собственный бардак, — он пожимает плечами, ему трудно выдерживать её взгляд вот так. — Ага. Ты был ещё тем идиотом, когда не дал мне заняться этим и решил, что это твой мусор — тебе и выносить, — говорит Сёко. — Но и я была дурой, раз сразу не увидела, что с Сугуру неладно, и позволила тебе одному идти разбираться с ним — потому что всегда думала: «вы двое — это вы двое», — Сёко вздыхает. — И Сугуру — тоже дурак: ушёл и тащил всё один, пока не сломался. Он не знает, что сказать. Они об этом не говорили. Никогда. Она никогда не говорила, что думала… — Все мы — идиоты, — улыбается Сёко криво, но в улыбке будто мерцает капля нежности. Может, ему кажется. — Ты, он и я. Сатору выдыхает смешок — почти воздушный: — Мы были детьми. И правда. Всего лишь подростки. Казалось — взрослые. А знать — не знали ничего. Ни о боли мира. Ни о том, как совместить мир с собой. Они когда-то были детьми. Которые ничего не понимали. — Ага. И вот посмотри на себя сейчас — всё ещё говоришь, что справишься один. Сатору вдыхает. Стоя перед ней вот так, он почти чувствует себя снова подростком. Совсем не выросшим. Просто пытающимся выгрызть себе подобие зрелости. Разбирающим завалы того, что значит — вырасти и разойтись с теми, кто был так близок. Учиться понимать: не каждую битву можно выиграть, не каждого можно удержать. Ты можешь тянуть руку бесконечно — но это ничего не значит, если её не возьмут в ответ. — А теперь посмотри на меня: снова готова отпустить тебя одного. И перед ним она тоже кажется подростком. Юной и ещё не притуплённой миром. Всё ещё нащупывающей свой путь. Ещё не такой, как сейчас. Всё ещё пытающейся понять, чего хочет от жизни. Где-то между желанием прожить красивую жизнь и стремлением дотянуться до «достаточно хорошей» смерти. Тогда она училась — он не знал чему. В этом и трагедия — их трагедия. Его взгляд всегда был на Сугуру куда больше, чем на ней. А она никогда не перешагивала черту — ни тогда, ни теперь, ни когда-либо. Таковы они. Такими были подростками. Фундамент их отношений до сих пор. — У нас больше нет оправдания «мы молоды», Сатору. Верно, не так ли. Они теперь взрослые. Больше не подростки. Больше нельзя списать ошибки на возраст. Им по двадцать восемь, скоро двадцать девять. Пара — почти один — год до тридцати. Уже не кажется столь значительным, как думалось в юности. Когда двадцать — как рубеж, а тридцать — невозможная даль. Где-то на лестнице жизни Сатору поднялся до двадцать восьмой ступени. Ему чудится: оглянись — и лестница Сёко идёт рядом, почти параллельно. Чуть-чуть в стороне. На пару ступеней выше. Её взгляд всегда — в дальний горизонт. И правда, они уже очень давно не шли по этим ступеням вместе. Одиннадцать лет знакомы. Почти треть жизни. И в большинстве дней — будто и показать нечего. Это не чья-то вина; они с самого начала были несогласованны. Сатору всегда бежал к чему-то, а Сёко — не утруждала себя. Так уж вышло. Она не могла бежать с ним, он — идти её шагом. Их жизни разошлись в ритме и навсегда перестали совпадать. Две лестницы, разошедшиеся где-то по дороге и больше не пересёкшиеся. Он свёл это к такому объяснению. Их связь построена на «могли бы». Могли бы так, могли бы этак… Но не сделали. Она права. Возраст — больше не оправдание. — Зачем поднимать это сейчас? — спрашивает Сатору. Почему не раньше? Почему не потом? Почему сейчас? — Не знаю, — признаётся она. — Думала, тебе будет проще, если ты продолжишь в том же духе — хотя бы до конца, —губы складываются в тонкую линию. — А потом я увидела, как ты снова идёшь к двери, будто мир у тебя на плечах. — Переживаешь? — он нарочито копирует её тон, пытаясь облегчить. — Было бы проще, если бы нет, — признаётся она. — Жизнь стала бы легче. Что-то твёрдое подступает к его горлу. Они так не делают. Не говорят о своих тревогах. Это «не по правилам». Сёко так и любит. Простоту. Лёгкость. Она не любит сложное, муторное. Предпочитает плыть по жизни, не вбивая якорей. Так она живёт. Её способ. Было бы проще, если б ей было всё равно. И потому она делает вид, что ей всё равно. Он это знает. Давно принял — там, на столе, где она смотрела на тело Хайбары, и он поймал себя на мысли: а не посмотрит ли она однажды так же и на его тело? Где-то между одной и другой ступенью своей жизни он смирился: да, посмотрит. Так будет проще. И лучше, думал Сатору. Он к тому времени будет мёртв. И не важно, как Сёко его проводит. Лучше, если она не заплачет — если он умрёт раньше неё. Быстро и легко — вот так. Она умеет. Он не возражал бы. Проще для неё. Для него. Для них. Поэтому они об этом не говорят. Он не попросит её горевать по нему. Не попросит зайти на его могилу, если что. Не попросит ничего. И он тоже облегчит ей ношу. Не спросит, хотела бы она, чтобы он пришёл на её похороны, если всё выйдет наоборот. Пусть будет просто — для обоих. — Вот почему ты не рассказал мне свои теории, как Кэнто, — говорит она. — Потому что это муторно, верно? — Ага, — признаёт он. — Это не то, что тебя забавит. — Ага, — её веки опускаются. — Я никогда не любила проблемы. И правда. Она отсоединяется всякий раз, когда можно. Плывёт сквозь жизнь словно без привязей. Нематериальна, как дым. Потому она и врач хороший. Не задерживается на смерти. Идёт дальше. Быстро, чётко. Отсекает привязанности скальпелем. Профессионал. Одиннадцать лет учёбы и практики — чтобы довести это до совершенства. — Иногда я ловлю себя на мысли: почему ты не можешь положиться на меня сильнее — почему ты всё говорил, что один, когда я была рядом. Порыв ветра врывается внутрь, подхватывает дым. Разносит запах. — А потом я высидела то собрание и поняла, что никогда по-настоящему не присутствовала, — её голос ровен, размерен. Лицо почти скрывается дымом. — Увидев сообщение о нём. О Гето… Сугуру, я не думала, как ты справишься — просто знала, что справишься. Она выдыхает. — Точно так же, как тогда, когда мы были подростками, и я увидела Сугуру на улице после его ухода. Я позвонила тебе — и оставила тебя разбираться с ним одному. — Я не просил тебя остаться. — Ты не должен был просить. Короткая пауза — хмурая, странная. Это бы ничего не изменило. Сугуру всё равно ушёл бы. Но, кажется, она не об этом. Возможно, исход его ухода и не важен. Возможно, речь о том, что было после. Как он сидел на ступенях. Ладонь на затылке. Закат слепит глаза, он говорит с директором Ягой. Тогда тоже можно было поговорить. О сложном, муторном: о будущем, о Сугуру, о чувствах. Можно было — если б он попросил, а она — предложила. Он не знает, что бы это изменило. Только то, что что-то бы изменилось. Может, к лучшему. Не изменилось. Всегда «могли бы». Но не сделали. Он думает: когда это они начали звать друг друга с противоположных пролётов и перестали пытаться встретиться посередине. Так легче, верно. Оставаться на своём и переговариваться через линии, которые сами себе начертили. Легче. Меньше сложностей. — А потом я увидела, как ты снова выходишь в ту дверь, — повторяет она. — И это было как тогда, когда ты сказал мне, что сам займёшься его телом. Телом Сугуру. Он и не думал, что она помнит тот день так же ясно, как он. — Я так и не спросила, где ты его похоронил, — говорит она. — Ты занялся — значит, вопрос закрыт. — Это была моя проблема. Она вздыхает — чуть сорвано. — Потому что я позволила ей быть только твоей проблемой. Две параллельные колеи, которым не сойтись. Таковы их жизненные философии. Такова Сёко. Маги дзюдзюцу, у каждого своя странность — её странность в этом. — Я позволила тебе выйти в ту дверь, позволила тебе нести груз смерти Сугуру одному, позволила похоронить его одному и навещать его могилу одному, — говорит Сёко. — Не знаю. Просто подумала, что хотя бы раз могу нести часть вместе с тобой. Она выдыхает. — Как твоя старая подруга. В голосе — лёгкая хрипотца, срывающая ровность. Он долго смотрит на неё. Не знает, сколько прошло. Это её протянутая рука. Попытка встретиться на середине. Нет битвы, которую надо выиграть. Нет каната, который надо тянуть. Ничего. Только они — и то, чем стали за эти годы. Кажется, кусочки пали как попало. И сложились вот так. Ему это не противно. — Давай устроим «собрание класса» по-настоящему, — говорит он. Он не знает, как к этому относиться. Но всё равно говорит. И идёт это откуда-то глубоко. Голос становится не таким лёгким — не таким игривым. Срывает с себя привычную оболочку, оголяя что-то более грубое, шероховатое. — Ты, я, он — у его могилы. Я выбрал очень хорошее место. Жаль, что у него украли тело оттуда, — он пожимает плечами, перекладывая вес с ноги на ногу. — Там тихо и спокойно. Увидишь. Она улыбается. И впервые за очень, очень долго — он уверен: это настоящая тёплая улыбка. Не обман света. — Похоже, ты урвал отличное местечко, — говорит Сёко. — Думаю, ему бы понравилось. Тихое место. Красивое. В стороне от всех. Это должно было стать последним пристанищем Сугуру. Тихой, мирной передышкой от мира, который не смог заставить его улыбаться. Если уж в жизни радости не нашлось, Сатору хотел, чтобы хоть в смерти он нашёл красоту. — Будем надеяться, что в обозримом будущем без повторных краж трупов, — замечает Сатору, кончиком носка постукивая по полу, прикидывая. — Хорошо, что мы быстро спохватились, да? — Нам «повезло», — сухо откликается Сёко. Пауза. Но уже более сносная. Чуть-чуть. Всё ещё трудно понять, о чём говорить дальше. — Двери открыты. Только не злоупотребляй, — она первой разрезает тишину. — И, пожалуй, меня мог бы заинтересовать рассказ о твоём последнем любовном скандале. Сатору смеётся. И ему самому нравится, как звучит этот смех. — Интересуешься такими сплетнями? — Раз уж я здесь ради тебя, можно заодно взять на себя часть ноши и выслушать твою любовную жизнь, — легко и быстро отвечает Сёко. — Ага, может, расскажу, когда достигнем восьмого уровня дружбы. Сёко тихо выдыхает — её версия смеха. Он проверяет время. Пять минут давно прошли. Ну и ладно. Идзити не обидится. Но пора бы уже идти. Он машет ей. — Знаешь, я серьёзно, — он снова бросает взгляд через плечо и замечает, что её сигарета потушена. — Про то, чтобы послушать о твоей любовной жизни. Раз уж речь о проклятии — да ещё с такими «чертами», — её взгляд снова поднимается на него, отрываясь от окурка в пепельнице. — Тебе стоит быть осторожнее. Это как играть с огнём. Он не говорит, что в детстве любил играть с огнём. Признаться в таком — всё равно что открыть то, что лучше бы не открывать. На такие исповеди нужно минимум семь уровней дружбы — чтобы упоминать своё паршивое детство и странные копинги, которыми он либо искал внимания, либо наводил шороху. — Не переживай, это скорее шутка ради реакции. Ты видел, каким смешным был Юта-кун? — улыбается Сатору. — Серьёзно, я не погрузился так глубоко. Она смотрит на него, брови хмурятся. — Ты сам себе противоречишь, — говорит она. Он моргает. — Так и думала, — коротко заключает Сёко, не подозревая, что сдвинула его мир градусов на двадцать в сторону. — Оно прямо твой тип. — Это… — протест слетает первым. — У меня нет «типа», — у Сатору нет типа — он должен настаивать. У него никогда не было времени на такие близкие отношения. Да, он иногда с кем-то спит. Ничего серьёзного — мимолётное притяжение, не означающее ничего большого. И Сатору не «вкладывается» в романтику. Не после… — Сугуру, — беспощадно подытоживает Сёко. — Между нами не было романтики, — отмечает Сатору. — Не обязательно быть «вместе», чтобы ты был вовлечён, — пожимает плечами Сёко. — Почти все галочки сходятся, разве нет? Особый ранг — вероятно. Склонность к убийству — вполне. Проклинатель при жизни, хотел «исправить мир» крайне заблудшим способом. Хочешь, продолжу? — Говори «Он», — поправляет Сатору. Брови Сёко снова сходятся. — Это элементарная вежливость, — говорит Сатору. Хотя это оправдание всё пустеет, чем дольше она на него смотрит. Просто… знаешь о ком-то слишком много — и легче говорить о нём как о человеке, а не как о вещи. Странно, если вдуматься. Учиха Обито — всё ещё проклятие. И не ближе к человеческому, чем в их первую встречу. И всё же. — Значит, «тип» ты не опровергаешь? — бережно переводит она тему, спасая его. — Да, у них есть кое-что общее, — признаёт он. Слишком уж жуткие совпадения. — Но это разные люди, Сёко. Она просто смотрит — как будто подталкивает продолжать. Он и продолжает — в приступе безумия, отчаянно доказывая, что он не герой дешёвого романа «нашёл замену прошлой любви». А ещё — чтобы самому убедиться, что это лишь мигающее притяжение, которое легко отмахнуть. Если это не уровень Сугуру, значит, не так уж плохо. — Для начала, Сугуру был довольно выразительным, понимаешь? — Учиха Обито — нет, — говорит Сатору. — Мне нравилась улыбка Сугуру, а Учиха Обито чаще всего вообще не улыбается. С ним странно разговаривать — он почти не выражает эмоций, наверное, из-за всего детского травм-трэша. А если и выражает — это какая-то колкая, «злая» гримаса, совсем не радостная. Большинство его улыбок — печальные, почти нет по-настоящему счастливых. Наверняка выглядел бы хорошо, если б улыбнулся по-настоящему — но фокус в том, что он так не улыбается, так что мне неотчего «восторгаться». Думаю, с моим предком он в детстве улыбался без конца — значит, сейчас лимит исчерпан. Наверное, милым был пацаном, но это «наверное» — мне не на чем основывать симпатию. Взгляд Сёко: «Продолжай». Он продолжает. — Во-вторых, Сугуру был чертовски обаятелен — умел разговорами склонять людей вступить в свой кружок. И до «культа» был обаятелен — и на меня, подростка, тоже действовало. Даже когда он шёл убивать моего ученика — шарма хватало, но, к счастью, не настолько, чтобы я дал ему провернуть дело, — перечисляет Сатору. — У Учиха Обито этого почти нет. Он скорее пугает, чем чарует. Правда, делает это тонко. Иногда притворяется почти безвредным. Укрощает присутствие до уровня проклятия четвёртого ранга и убаюкивает тебя в ложную безопасность — а потом раздавливает голову. Разговаривать он «не умеет», очков красноречия — ноль. Такое ощущение, его учили видеть в каждом угрозу, и в «ветке навыков» у него нет ни одного пункта «общение в норме». Да ему и не надо — силы достаточно, чтобы проламываться в лоб. Сатору втягивает воздух. — Знаешь, когда он пытался меня успокоить, он обрушил на меня неловкий допрос — ем ли я достаточно и не мёрзну ли. Меня, — он показывает на себя. — Наверное, потому что это единственные «нормальные» фразы, которые он знает. Ноль шарма. Нулевая вежливость. — Но тебя это успокоило, не так ли? — уточняет Сёко, к счастью не спрашивая, из-за чего у Сатору тогда был срыв. — Да — из-за внезапности. Но не в этом дело, — отрезает Сатору. — Дело в том, что он угловат даже когда помогает. С тупой силой человека, который даёт хлыстовый удар. Сказал, что ему не мешает, что я выгляжу так, будто хочу кого-то убить — это же ненормально? Под её взгляд он снова прочищает горло. — В-третьих, Сугуру тоже мог быть прямолинейным. Говорил, что думает, спорил, когда хотел. Было даже весело спорить — пока это не касалось темы «вырезать всех не-магов», — Сатору вспоминает те пререкания почти тепло — до той идеологической трещины, что до сих пор будит его в холодном поту. — Учиха Обито бегает вокруг темы, будто у него вечность в запасе. Говорит намёками и между строк так, что нужен увеличитель, чтобы понять, вокруг чего он вообще «говорит». Единственное, в чём он прям — это Хатаке Какаши и собственные преступления. Со мной спорить особо не лезет. Ему и спорить не о чем — я либо разгадываю его новую загадку, либо готовлюсь к очередной порции травмы, которую он вот-вот вывалит, и я, чёрт побери, слушаю, потому что это завораживает — видеть его честным хоть на миг. Она смотрит на него коротко и остро. — Подытожим, — начинает Сёко и загибает пальцы. — Ты хочешь увидеть, как он улыбается, уверен, что он был бы хорош, и тебе хочется знать, как выглядит его счастье, — второй палец. — Тебе понравилось, что он спросил, ешь ли ты и не мёрзнешь ли, и ещё что у вас общее — одинаково сломанная «частота», —третий палец. — Тебе нравится разгадывать его речи как задачки, и настолько нравится его редкая честность, что ты, Годжо Сатору, остаёшься и слушаешь «чужую трагичную предысторию». — Это важная трагичная предыстория, — защищается Сатору. — Для мира. — Правда? Может, местами — нет. Может. — Просто посмотри на меня, — говорит Сёко и указывает на себя. Он не сразу понимает, что она хочет, пока она не достаёт телефон и без лишних слов не включает камеру. Линза отражается в нём. И он видит своё отражение. Прежде чем он успевает спросить, она задаёт: — Что ещё он сделал, чтобы тебя успокоить? Он моргает. В камере, конечно, этого не видно. И всё равно говорит. Видит, как двигаются его губы. Не в силах остановиться — потому что, по какой-то причине, за плотиной, о существовании которой он не знал, копилась вода, и теперь, когда шлюзы опустились, Сатору сносит желанием продолжать говорить об Учихе Обито в этой странной манере. Кадры мелькают за глазами. Как старое кино их встреч, которое прокручивается с упрямой настойчивостью, пока он тараторит — и он сам не понимает, что в этом такого цепляющего, лишь обороняется, ведь не может же он на самом деле… — Сказал, что упрямство мне к лицу. Разумеется — мне к лицу всё, — он вспоминает сцену — до сих пор яркую. Почти видит выражение Учихи Обито. Вроде без эмоций — и всё же линии лица смягчены. Не такой суровый, как обычно. Более… человеческий. Мягче, как ни странно. Тембр — всё та же ровность, но, может быть, с оттенком… дружелюбия? Его ладонь — поверх «Бесконечности», отделённая барьером, и всё равно Сатору будто помнит исходящее от неё тепло. — Сказал, чтобы одевался теплее, назвал меня «кожей да костями», хотя это ложь. Положил ладонь на мою «Бесконечность», хотя до меня не достанет. Глупо, да? В экране — его собственное лицо. Странная, кривая улыбка, поднимающая уголки губ. Словно он рассказывает шутку, но нет — это не поддёвка, не игривость — это… Сёко гасит телефон ровно в тот миг, когда понимание обрушивается на него. — «Не как Сугуру», да? — мягко подбрасывает она. — От этого только хуже, — осознаёт Сатору. — Ага, — кивает Сёко. — Значит, ты уже «вложился». Пауза. — Знаешь, в детстве я любил играть с огнём, — признаётся Сатору. — Мог бы и не говорить то, что и так видно, — отвечает она.