Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Обито приходит в себя, протягивая руку к тому, кто так и не протянул её в ответ. Перед глазами на мгновение вспыхивает улыбка Рин. Она что-то говорит, но он не может разобрать слов — она тянет к нему руку. Тогда он хотел спросить её — заслужил ли он прощение, заслуживает ли он быть здесь вообще… здесь, в Чистилище, с ней и со всеми остальными. Но лицо Рин… оно искажено и размыто. Как будто кто-то провёл по ещё не высохшему пятну туши. Её выражение расплывается по краям, как мокрое чернильное пятно. Она говорит с ним. Отвечает на его вопрос. Обито словно под водой. Наверное, так и есть. Её слова искажены, едва различимы. Они отдаются эхом, будто перекатываются волнами океана, перемешиваясь с мягким голосом Рин. — Что ты сказала? — хотел спросить он. Но он тонет. Под водой, погружённый в груз слов Рин, которых так и не смог расслышать. Его сознание уносится всё дальше — дальше, чем тогда, когда он умер ради Какаши. Обито просыпается на бетонной крыше. Твёрдой, под его рукой. Земля под пальцами. Море больше не захлёстывает его. Он наполовину в бреду. Сознание всё ещё не всплыло на поверхность. Мир вокруг окутан красноватой дымкой — тревожно… но уютно. Он кладёт дрожащую руку себе на грудь. Ощущает тело — целое, живое, а не сгоревшее до кучки пепла, как должно было быть. Его ладони — одного цвета. Человеческие. Не те руки, что принадлежали джинчурики Десятихвостого. Он выдыхает — дыхание дрожит под грузом разорванного разума. В голове клубится слишком много вопросов — куда больше, чем он успевает осознать. Гораздо быстрее, чем успевает зафиксировать даже его шаринган. Бесконечный поток: Когда? Как? Где? Что? Череп трещит от этого потока. Он не хочет думать о почему. Слишком много «почему». Обито не хватит и целого дня, чтобы перечислить их все. Упаковать их в аккуратный роман, который можно выставить на суд публики. Он уже провёл ужасающе много времени, делая ужасающе много ужасных вещей, и за всё это время понял: лучше не оборачиваться назад. Не смотреть на тот хаос, что остался после него. Правило номер один для тех, кто творит чудовищные преступления: никогда их не вспоминай. А тем более не перечисляй. Мадара не учил его этому. Обито пришлось долго брести по мрачным водам вины и бесконечных «а что если» — в короткие паузы между тем, как он рушил жизни и рушил мир, чтобы понять это самому. Мадара, скорее всего, дал бы какой-нибудь убийственно дельный совет. Если бы удостоил. Но не удостоил. Сам ведь носил на себе чуть ли не словарь преступлений за века своего почти бессмертного существования. Наверное, он и сам не хотел задумываться о «почему». Только о: — Что нам делать сейчас? — На каком этапе план? — Как исправить очередной косяк Обито в этом этапе плана? Обито на мгновение задумался — а не видел ли и Мадара своего Изуну… а потом — бац — его так же выбросило валяться на какой-нибудь бетонной крыше, пока чакра сводила его с ума, двигаясь наперекор телу. Чакра. Господи, его чакра. Она сходила с ума. С такой же яростью, как и Мадара. Рвалась вырваться из его тела, пульсировала, будто хотела сбежать от жалкого носителя. С каждой каплей воздуха становилась только сильнее. Пока его внутреннее «почему, почему, почему» не достигло апогея на вдохе. Чакра вырывалась из-под контроля, закручиваясь в клубок — и как же удачно он отражал то, что сейчас творилось у Обито в голове. Неудивительно, что он был в бреду. Он попытался подняться. Теперь рядом не было невидимой руки, чтобы поддержать его. Каждое движение отдавалось болью в старых шрамах, которые, как он думал, ему больше никогда не придётся ощущать. Обито ведь был уверен — он больше вообще ничего не должен чувствовать. Ни боли. Ни страданий. Ни самой жизни. Если бы Обито был хоть чуточку менее натренирован — он бы упал. Но в его нынешнем состоянии тело давно научилось игнорировать само себя и двигаться. Оно не протестовало так уже очень давно. Или, может, он просто перестал слышать эти протесты — как белый шум среди прочего, что научился отбрасывать прочь и надеяться, что не догонит потом. Дождь ударил по лицу, когда он шагнул вперёд. Насмешливо, конечно — капли стекали вниз, вниз, вниз, в землю. Он снова сделал вдох. Шаринган работал на износ, выхватывая всё вокруг: высокие, гигантские здания, мерцающие знаки, вспышки изображений. Неясный гул голосов внизу — толпа. Масштаб этого места ошеломлял. Это не Коноха, — подумал Обито. Глаза метались от одной точки к другой, от одной детали к следующей. Это — вообще не место. — Де…тергент, — что-то сказало. Шея Обито резко дёрнулась в ту сторону, слишком быстро. Быстрее, чем разум успел хоть что-то осмыслить — и он врезался в монстра, что стоял перед ним. Руки метнулись — за чем угодно: кунаем, сюрикеном — чем угодно, пока чакра взлетала вверх, всё выше, подпитанная нарастающим напряжением. Нечеловеческое — это было слишком мягко сказано. Существо было настолько уродливо, что казалось, будто ребёнок вылепил из куска глины нечто похожее на человека, но не пошёл дальше самой идеи. — Что ты такое? — спросил Обито. Голос звучал обманчиво спокойно. Из его руки проросло острое дерево — бедная, жалкая пародия на клинок. Он прижал его к телу существа. Шею было трудно определить у этой формы, поэтому Обито выбрал следующий лучший вариант — глаза. Или то, что он предполагал было глазами. Типичный поступок хорошего шиноби, — подумал он. Молодой Какаши одобрил бы. — Де…тергент… — только это и сказало существо. Или только это могло сказать. Оно дёрнулось, пытаясь отбросить его прочь. Мускулы вздулись неестественно — Обито вонзил лезвие в одну из его рук. Существо издало раненый звук. Искажённый, и глухой — в такт непрекращающемуся дождю. Раздались шаги. Они прорвали собой сбивчивый стон существа под ним. Мышцы Обито напряглись. Потоки чакры натянулись, словно струны, когда шаринган закружился в его глазу. Он не чувствовал такой усталости от активации шарингана уже очень давно. С тех пор, как впервые его пробудил. Он уловил точный момент, когда двое других ворвались на крышу. Мужчина с гладко зачёсанными волосами и в странном костюме, и парень в чёрной форме. Их одежда была… необычной. Но в этом месте, полном странных башен и ещё более странных вещей, Обито начал думать, что, возможно, именно он здесь был странным. Мужчина — глаза скрыты под зелёными очками (очки ли? Слишком маленькие для очков… куда меньше, чем та пара, что была у самого Обито, и осталась в прошлом, в смерти) — повернул голову и уставился прямо на Обито. Оценивая. Они не были шиноби, отметил Обито. Даже если мужчина стоял, как боец, готовящийся к бою. Поза отточена годами труда, без сомнения. Но стойка шиноби отличается от стойки воина. Бой — лишь часть ремесла ниндзя. Главное в шиноби — невидимость. Они сливаются с пейзажем, прячутся, исчезают. А эти двое — ничуть не пытались спрятаться. Они стояли и заявляли о себе. — Что ты такое? — спросил мужчина. Голос напряжённый. Шиноби так не делают. Настоящий шиноби прячет голос под маской дружелюбия, пока не придёт момент вонзить тебе клинок в грудь. Или пока бой не станет неизбежным, и даже тогда — бросают последнюю, жалкую попытку остановить его угрозой. Что ты такое? — спросил он. Тот же вопрос, что Обито задал существу. Будто он знал, что Обито не человек. А ведь Обито и правда не был человеком — во всех смыслах, которые имеют значение — уже много лет. Но он не думал, что мужчина имел в виду это. — А вы кто такие? — почти без эмоций спросил Обито. Рука, спрятанная от глаз, готовилась использовать Мокутон. Он положил ладонь на бетон крыши, нащупывая растительность под ним. — Нанамин… он… — начал было мальчишка (розововолосый — у отродья Какаши тоже были розовые волосы. Яркие. Дерзкие. Как будто кричали миру: «Запомни моё имя и готовься к удару», прежде чем она разобьёт всё вокруг голыми кулаками), но его перебил тот, которого, по всей видимости, звали Нанамин — он встал перед парнем, заслоняя его. Это было очевидное движение: «Смотри на меня, не на него. Угроза — это я. Он тут ни при чём». — Я тебя не узнаю, — сказал Нанамин. Его рука скользнула под пиджак. За оружием? Обито усмехнулся, усмешка натянула шрамы на лице: — А я не узнаю тебя. Он вообще ничего здесь не узнавал. — Тот всплеск проклятой энергии раньше… это был ты? — мужчина вытащил странный клинок, обмотанный тканью. — Ты только что родился? Обито посмотрел вниз — на своё тело. Взрослое, без сомнения. Но Нанамин говорил с таким видом, будто знал, о чём говорит. И признавать незнание — было бы глупо. У шиноби невежество — это уязвимость. А Обито был осторожен до паранойи. — Ну… допустим, — легко сказал он, крутя костяшками пальцев по мокрому бетону. Удерживая тварь под собой под контролем, пока Мокутон пронзал её снизу. — Что-то в этом духе. Лицо мужчины помрачнело. Без предупреждения он рванул вперёд. Обито знал достаточно, чтобы отпрыгнуть от монстра. Он встал на бетонной крыше, уклоняясь от удара. Вступил в бой — хотя бы для того, чтобы выудить хоть какую-то информацию об этом странном, новом мире. Его шаринган оказался весьма полезен в уклонениях, пока он сражался кулаками. Вытаскивать гунбай ему пока не хотелось. Мужчина полоснул по его руке. Обито на миг удивился, почувствовав, как клинок прорезает плоть — несмотря на то, что тот всё ещё был обёрнут тканью. Рану он залечил без труда — клетки Хаширамы справились. Но это было необычно. Усиление чакрой? — Интересный приём, — произнёс он, отступая назад и нанося ответный удар ногой в живот противника, усилив его собственной чакрой. Конечно, это было не на уровне Харуно Сакуры, но вполне достаточно. Мужчина пошатнулся, пытаясь сохранить равновесие. Обито метнулся в сторону — из-за спины к нему уже летели сжатые кулаки. Парень — с розовыми волосами, пугающе напоминавший Харуно Сакуру — присоединился к бою. — Итадори-кун, — сказал мужчина. Тон был жёсткий. Итадори — не Харуно Сакура, но всё же — поморщился от его голоса. — Назад. Займись остальными проклятыми духами. Проклятые духи. Что за чёрт вообще это такое? — Но, Нанамин… Мужчина прервал его, снова бросившись на Обито. Тот оказался между двумя. Итадори — с волосами, как у Сакуры, но характером — вылитый Узумаки Наруто — не собирался отступать. Он с силой бил по Обито кулаками, и удары были усилены… чем-то. Что-то, что ощущалось почти как новая разновидность чакры, текущая в его венах. Мужчина тоже начал говорить — что-то про 7:3, про технику, про расчёты… А затем чакра мужчины резко возросла. Он поднял клинок, готовясь ударить — так, что Обито понял: если он попытается блокировать, то получит урон с двух сторон — сзади уже был Итадори. Он позволил своему шарингану переключиться. Камуи активирован. Вопросы — потом. Сейчас — неосязаемость. Глаза мужчины, похоже, расширились от шока, когда его атака прошла сквозь тело Обито. Хотя Обито не был уверен — он уже нырял вниз, касаясь руками бетона, и снова стал осязаемым, чтобы резко оттолкнуть обоих от себя мощным ударом. Одновременно он отпустил Мокутон, державший чудовище. Свои карты он уже раскрыл. И нужную информацию — получил. Пора было уходить, прежде чем он раскроет больше. Теоретически, он мог бы убить обоих. Но вряд ли было бы разумно становиться убийцей в первые часы своего пробуждения в этом странном месте. Одной жизни всемирного злодея, решившего устроить апокалипсис, вполне хватит, рассудил Обито. Хотя бы до тех пор, пока он не поймёт, где, чёрт возьми, он вообще оказался. — Думаю, с меня хватит, — произнёс Обито. Он использовал Шуншин, чтобы переместиться на другую крышу, не слишком далеко. Его чакра уже была на пределе — использовать Камуй сейчас было бы глупо. Шуншин давал примерно тот же результат, но требовал гораздо меньше сил. С монстром и остальными, кто остался на крыше, они справятся сами. А у Обито была другая задача — сбор информации. Это было дело шиноби. А Обито — был ничем иным, как шиноби до мозга костей. Мадара позаботился об этом.

***

Сбор информации оказался одновременно проще и сложнее, учитывая, во что, чёрт возьми, Обито превратился. Он был невидим для обычных людей. Говорить с ними он тоже не мог, и они его попросту не видели. Так что, с одной стороны — сложнее, а с другой — легче, потому что ему не нужно было притворяться одним из них, сливаться с толпой. Сливаться с толпой — этому учили ещё в академии. Вдалбливали. Но Обито никогда толком этому не научился. И вряд ли когда-нибудь научится. Будучи тем, чем он стал. Острым. Чужим. Нечеловеческим. Собранным наполовину из клеток мертвеца. Это было тяжело. Психологически. Чувствовать себя таким… одиноким и оторванным, несмотря на то что Нанамин и Итадори дали понять: пусть он и не человек, люди всё же могут его видеть. Но нет. Всё оказалось иначе. Они его видели, потому что были магами дзюдзюцу. И разве это не абсурд? Война, скрытая под маской мирной эпохи. Обычные люди ничего не знают. А бой ведётся не против людей — а против монстров. Убийства ради «добра», уничтожение «проклятий» во имя человечества. А не ради деревни. Не по приказу Хокаге. (Какаши ведь был так молод, — подумал Обито. Он часто об этом думал. Они все были так молоды. И всё равно — брали в руки клинки. Дзюцу. Шли на фронт.) Ради Конохи. Ради чести. У Какаши и Обито выбора не было. Один — Хатаке, другой — Учиха. Им с самого начала не оставили шансов. Против воли огня, против великой идеи шиноби. Даже Рин — рождённая в семье обычных людей — не смогла вырваться. Никто не смог. Обито, казалось, навсегда останется не на той стороне истории. И теперь… теперь это становилось очевидным. Пункты складывались, как пазл, слишком просто. Обито — теперь проклятый дух. (Не момент для радости. Обито хотелось кого-нибудь убить, когда он наконец понял это и сложил два проклятых факта вместе. Но делать было нечего. Тем более после того, как его, по сути, «исцелил» Наруто.) Теперь он был чем-то извращённым, чужеродным, чудовищным. Тем, что подлежит изгнанию. Во имя блага человечества. Хрупкий мир, скрывавшийся под поверхностью, начинал трещать по швам — Обито это чувствовал. Чувствовал в крови, как проклятый дух. Что-то внутри него звало: разрушать, уничтожать, стирать с лица земли. Он понял это, когда начал подслушивать разговоры — о планах, о тайнах. Когда почувствовал, что те двое на крыше, которых называли «проклятыми духами», были слишком человечными. Не такими, как остальные. Понял это и по канализациям внизу — оттуда будто тянуло на бой. Там пульсировала проклятая энергия. Так они это называли. Может, прежде чем его изгладят, Обито успеет сделать хоть что-то хорошее. А тогда, возможно, ему позволят попасть в Чистилище. (Он, в принципе, мог бы просто склонить голову и позволить какому-нибудь магу дзюдзюцу изгнать себя. Мирно, добровольно. Но вот только… Никто здесь не говорил о Чистилище. А Обито знал — если его изгладят сейчас, пути назад не будет. Никаких шансов вернуться домой. Он боялся. Боялся, что умрёт здесь и останется один — в загробном мире этого странного, чужого места.) Проклятия ведь умеют многое, не так ли? Может быть, найдётся такое, что способно вернуть его домой. А пока что — он не может позволить этому миру разрушиться раньше времени. Да, его мотивация была эгоистичной. Без сомнений. Но эгоизм — это всё, что он знал. Всё, чему его научили. Но имеет ли это значение, если Обито старается делать что-то хорошее? (Он старается вспомнить, когда в последний раз пытался сделать что-то доброе — и как тогда разрушил всё и всех, кто был ему дорог. Он также не забывает — написать извинительный роман. Для всех. Чтобы, когда он наконец вернётся домой, вручить каждому свой экземпляр.)