Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Проклятиям не нужно спать. Проклятая энергия течёт по их телам, поддерживая их существование. Тем не менее Обито понял, что ему нравится отдыхать. Закрывать глаза и притворяться, что он может уснуть, несмотря на то, что тело его полностью бодрствует. Ему нравилось пробираться в пустые квартиры и просто лежать там, притворяясь, что он — Учиха Обито из Конохи. Что он застрял в тесной квартире только потому, что клан не захотел принять его. Он помнил, как злился из-за этого. Плакал от отчаяния и спрашивал в слезах: — Почему? Почему? Почему? Тогда ему казалось, что это — худший момент в его жизни. Он был юн и наивен, вытирая слёзы с лица в раздражении. Давал себе обещание, что дальше всё будет только лучше. А потом случился Каннаби. Потом — Рин. Потом — конец света. Жизнь Обито была цепочкой ошибок. Он никогда не был достаточно хорош, достаточно быстрым, достаточно сильным, чтобы сделать что-то правильное… пока не наступил самый последний момент. Момент, когда он пожертвовал своей жизнью, чтобы кто-то другой — кто-то, чья жизнь не была чередой провалов — мог выжить. Он хотел, чтобы его жизнь что-то значила, даже если это значение появится лишь в самом её конце. Хотел быть уверенным, что хотя бы одну вещь он сделал правильно. (Какаши смотрел на него с виной, сожалением и такой глубокой скорбью. Он не заслуживал этого. Не после того, как Обито разрушил и его жизнь, втянув его в свой собственный хаос. Не после того, как он убил двух последних людей, которые связывали их с этим миром. Для гения ты иногда бываешь настоящим идиотом, — подумал он с усмешкой, пока его тело рассыпалось в прах.)

***

Убивать проклятия — или, как теперь это, наверное, называлось, «изгонять» — было пустым занятием. Обито чувствовал, как становился сильнее с каждым изгнанным проклятием. Его тело с невероятной скоростью привыкало к новой энергии, циркулирующей внутри него. Быть бывшим массовым убийцей, как решил Обито, означало, что накапливать проклятую энергию было на удивление легко. Вина — отличное топливо, как и ярость. А эти две эмоции Обито знал как никто другой. Он научился запирать их под множеством замков и цепей, хранить глубоко внутри. Он полагал, что шиноби с рождения были предназначены для работы с проклятой энергией. Всю жизнь они учились сдерживать свои эмоции — и продолжали сдерживать их. Ровное течение спокойствия, под которым таилась жажда убийства. Это стало настолько рутинным, что Обито уже ничто не отвлекало. Всё нахлынуло сразу. Первый раз, когда Обито по-настоящему осознал, что носит на себе фиолетовые одеяния — он почувствовал, будто смерть легла на его плечи. На них навалился груз — тысяча один призрак давили их своим весом. Мантия была новой, целой… но в его мысленном взоре он по-прежнему видел разорванный рукав, обожжённые края, дыру в груди — там, где раньше было сердце, прожжённое молнией. Всё это придавливало его. У Обито на мгновение перехватило дыхание. Он чувствовал, как призраки хватают его за руки, кричат, шепчут в уши: — Почему? Почему? Почему? Почему он убил их всех? Он почувствовал фантомную руку, пробивающую его грудную клетку. Единственным звуком в тот миг был треск молнии. Он видел лицо фантома — искажённое болью. (Какаши, ты, сентиментальный дурак…) Он слышал, как кунай упал на землю — самый отчётливый звук, прозвучавший прежде, чем он отшатнулся назад, и увидел, как дрожит рука Какаши — едва уловимо. Тогда он захрипел, выплюнул кровь, улыбнулся с торжеством — (Какаши, я создам мир, где тебе не придётся видеть меня или Рин, когда молния пронесётся в твоей руке… Почему ты не видишь? Я заставлю тебя увидеть…) Это было больно. Он помнил. Даже если он не умер. Даже если это был его план. Он помнил разрез на своей шее. Помнил, как Минато смотрел на своего убийцу — на ученика. Обито задавался вопросом, что подумал тогда его учитель. Каков был его ужас, когда он понял, что человек, из-за которого Наруто рос в одиночестве, с ненавистью в глазах — тот, кто принёс столько смертей в Коноху — был его учеником. Интересно, злился ли Минато? Чувствовал ли облегчение? Или сожаление? Он провёл пальцами по коже, ощутив подушечками лёгкое возвышение — след от того места, где кунай Хирайшина его учителя коснулся его шеи. Это было клеймо на всю жизнь. Как и печать Хирайшина, врезавшаяся в его спину. Его тело стало воплощением его прошлого. Цепь неудач и последствий. Но Обито скорее бы проклял себя, чем снова надел бы мантии Акацуки. Ярко-красная подкладка издевательски сияла, насмехаясь над ним своим цветом. Красные облака, вышитые на груди и спине, жгли глаза, напоминая о красной луне, которую он когда-то хотел привести в этот мир. Он отбросил её в один из уголков Камуи — туда, где не найдёт. Где надеялся больше никогда её не увидеть. Где она могла сгнить вместе со всем остальным, что напоминало о его прошлом.

***

Его встреча с другими колдунами дзюдзюцу произошла довольно скоро — что было вполне ожидаемо, учитывая склонность Обито совать нос туда, куда не следует. Он почувствовал это в воздухе. Всплеск сильного проклятия, такое ощущение, будто сама природа содрогнулась. Камуи сбросил его в какой-то лес. (Барьеры снаружи. Что это означало? Что-то было запечатано внутри — или же наоборот, сдерживалось снаружи?) Ландшафт напомнил ему Коноху и окружающие её леса. Он знал, как передвигаться по такой местности. Все шиноби из Конохи знали. Найти путь сквозь чащу, замаскироваться среди деревьев, использовать их как основу для засады и атаки — всё это было их фирменной тактикой. Он обнаружил, что ступать на ветви деревьев снова казалось ему до боли знакомым. Он проверил опору — достаточно крепко. Сколько же было у него командных тренировок на этих самых ветках, сколько боёв, в которых он использовал их как укрытие. Всё это отзывалось в половине его тела, будто древний инстинкт. Ветви словно звали его — расти, расти… Он знал: он никогда не будет таким, как Хаширама. Никогда не сравнится с тем, кем был тот человек при жизни. Но даже половина от силы Хаширамы была выше, чем всё, на что были способны большинство шиноби. — Бог Шиноби, — звали его. (Мадара всегда чувствовал горечь по поводу этого титула. Он был построен на трупах Учиха и на самом Мадаре. Хотя, если уж быть честным, самому Мадаре было нечем крыть. Он сам приложил не меньше усилий, если не больше, чтобы положить конец наследию Учиха. Иногда, редко, в ночи, когда Мадара впадал в старческое полубезумие — Обито и сам это замечал, — в его голосе появлялась гордость за это имя. Гордость за друга и врага. И Обито… понимал. Понимал это чувство. Потому что он испытывал нечто похожее к Какаши. Но Мадара… он был большим, больше — во всём. Это приходит с годами. С теми годами, что проводишь в одиночестве, заточённым в пустоте, имея при себе только воспоминания и шрам на спине — след от удара Хаширамы, что должен был стать смертельным. Когда былая дружба превращается в смертельную вражду — сомнительно, что Мадара смог когда-либо пережить это правильно. И это, безусловно, было видно) И вот, он почувствовал это. Древесина, стремительно прорастающая на крыше здания. Бросалась вперёд — прямо на каких-то колдунов дзюдзюцу, судя по всему. Среди них он вновь увидел того самого розововолосого парня — Итадори — и ещё одного, мускулистого и без рубашки. (Он только надеялся, что это не ещё один одержимый тренировками, как Гай. Даже в зрелом возрасте тот был невыносим, судя по коротким воспоминаниям: зелёный обтягивающий костюм, кричащие лозунги… Обито не вынес бы его молодую версию.) Он наблюдал за боем, активировав Шаринган. Чувствовал, как тот стабильно вытягивал из него проклятую энергию, позволяя отслеживать каждое движение, каждую технику. И именно тогда он заметил нечто в Итадори. Не его проклятую энергию, а другое. Древнее. Чужое. Дикое. Отвратительное. Слишком сильное. У Обито перехватило дыхание. — Джинчуурики… — прошептал он почти с восторгом. Теперь он смотрел на их способности совсем под другим углом. В голове билось одно: а что если… — Каварими… — прошептал он, глядя на одного из колдунов и его технику. Он мог менять местами объекты. Живые существа — или, возможно, проклятые создания. Это до боли напоминало одну из классических техник шиноби. Выходит, она всё ещё была в ходу. Просто теперь её использовали не на чакре, а на проклятой энергии. Недаром это было одно из трёх обязательных дзюцу Академии. В умелых руках оно становилось по-настоящему устрашающим — Шисуи доказал это своим Телепортационным дзюцу (Шуншин). Теперь Обито видел то же самое в действиях этого заклинателя. Он хлопал в ладоши с странными интервалами, чтобы активировать замену. С каждым хлопком — удар по проклятому духу. Хотя хлопок не всегда означал «Каварими». Так это работало? Чтобы использовать технику, нужно было особое условие активации? Неужели у них больше не было стандартных ручных печатей? Возможно, именно так Нанамин до этого выпустил свою чакру — или, как они называли это, проклятую энергию. Но тогда он просто объяснил суть своей техники, не хлопая в ладоши. Обито не был гением, как Какаши или его учитель, но у него было время, чтобы разобраться. Понять разницу между этими новыми силами. Проклятый дух, с которым они сражались, был тоже силён. Он использовал Мокутон — и что-то внутри Обито зудело, требуя схватки. Дух двигался с ясной целью, анализируя бой с интеллектом, которого не было у тех духов, которых он ранее уничтожал. Это была эволюционировавшая версия. Сформированная из более концентрированной проклятой энергии. Как? Со временем? Был ли Обито особым случаем, рождённым с таким уровнем проклятой энергии? Так много вопросов — и так мало ответов. Он двигался с ними, когда проклятый дух и мускулистый парень ушли. Скользил по деревьям — бесшумно и отточенно. Бой продолжился. Теперь в ход пошло оружие, буквально пропитанное проклятой энергией. Мысли Обито уносились ещё дальше. Он пытался строить теории, в которых не был особенно сведущ. По крайней мере чакра была понятна — её принципы, её использование. А вот здесь… чёрт знает, что происходит. Бой подходил к концу — и Обито почувствовал это. Деревья вокруг заклинателей начали рассыпаться в прах, впитываемые проклятым духом, накапливающим силу. Это было плохо. Обито, пожалуй, стоило уйти. Уйти до того, как произойдёт взрыв и всё погрузится в хаос. Но… здесь были подростки. Их лица — юные, почти круглые. Да, они были заклинателями, но они всё ещё были подростками. Такие молодые. Возможно, было бы лицемерием заботиться об этом только сейчас. После всех джинчуурики, которыми он пожертвовал ради вечного мира — даже несмотря на то, как вина грызла остатки его совести. Они тоже были подростками, когда он вытаскивал из них хвостатых и оставлял умирать. Это было во благо мира, твердил он себе. Он видел их воскрешённые тела на поле боя и чувствовал, как подступает тошнота от того, что использует их даже после смерти. «Ради всеобщего блага», убеждал он себя. Становясь тем самым отвратительным взрослым, которого он когда-то ненавидел. — К чёрту, — решил Обито. Он спрыгнул с дерева, использовав Каварими, чтобы поменяться местами с розововолосым, и с силой ударил ладонями по земле. Из почвы стали вырываться деревья, скрежеща и гремя. Клетки Хаширамы горели от напряжения. Все взгляды устремились на него. Он почувствовал странный разряд в уме — как будто кто-то вложил постороннюю мысль в его сознание. Но голос был не его. Он что, только что подвергся атаке Яманака? Вряд ли — он всё ещё мог управлять деревянными щупальцами, атакующими врага. Значит, он всё ещё контролирует себя. Возможно, это и не была техника Яманака вовсе. — Ты один из нас, — произнёс голос. Странно мягкий. Возможно, способ общения? — Ага, конечно, — легко согласился Обито, заставляя больше деревьев прорастать из земли. Скрученных и уродливых. — Ты — тот самый проклятый дух, — заметил розововолосый, глаза его расширились от узнавания. Кулаки напряглись, тело встало в защитную стойку. Он метался взглядом между двумя знакомыми угрозами. — Почему у тебя моя сила? — голос существа дрожал, оно пыталось восстановить свою энергию после того, как его прервали. Его внимание теперь было приковано к Обито. — Ты тоже рожден природой? Какого чёрта, Обито — растительный младенец? Он родился в больнице, у вполне человеческой матери, спасибо большое. — Моё рождение — не твоё дело, — рявкнул он. И тут он это почувствовал. Волна силы — и барьер начал рушиться. Он резко поднял взгляд вверх. Там стоял мужчина. Белые волосы. Глаза цвета льда и высокомерие, написанное на лице. Инстинкты Обито взвыли тревогой: это он. Это его враг. Этот человек с надменным взглядом обещал битву, которую стоит запомнить. Он был силён — и его самоуверенность была заслуженной. Он должен быть особенным существом, отметил Обито. Раз уж даже его пробудившиеся проклятые инстинкты чувствовали это безошибочно. Часть его хотела сбежать под взглядом этого мужчины — его глаза, они были неестественными, сильными, враждебными — но Обито быстро подавил эту часть. Он не убежит. Пока нет. Мужчина словно растворился в воздухе. Проклятый дух перед ним уже пытался сбежать, и Обито знал — что-то приближается. Что-то плохое. Его Шаринган вспыхнул алым вихрем как раз в тот момент, когда он почувствовал, как искра проклятой энергии вспыхнула и взорвалась подобно бушующему аду. Перед ним треснул воздух — фиолетовая молния, яростная и разрушительная, устремилась прямо в него. Обито ушёл в измерение Камуи до того, как его смогла изгнать эта молния. Особое существо… — подумал Обито. Но разве в этом суть? Нет, главное было совсем не это. Главное… Итадори. Джинчуурики. Монстр, заключённый в сосуд из плоти. Что-то внутри него затрепетало от возбуждения. Что-то, за что он мог уцепиться. Что-то, что напоминало ему о прежней жизни. Он знал, что должен поговорить с этим парнем — должен хотя бы спросить.

***

— Нанамин, ты ведь говорил, что тот проклятый дух обладал неосязаемостью? — спросил голос по телефону. Кэнто, проигнорировав прозвище, подтвердил. Даже по телефону он мог услышать насмешливый оттенок в голосе Годжо. Раздражающе. — А если, теоретически, он мог использовать и растительную технику? — продолжил Годжо, будто раздумывая вслух. — Что-то вроде ещё одного проклятого духа. Кэнто чуть напрягся, вспомнив, как шокировал его тот новорождённый дух, когда тот прошёл сквозь его атаку. Как это напоминало ему Годжо… и что это могло значить. После нескольких недель без вестей он уже решил, что дух изгнан или, по крайней мере, нейтрализован. Или просто надеялся на это. — А что, если, — продолжал Годжо, — он использовал ещё и технику Тодо? Кэнто замер. Последствия этого были… мягко говоря, пугающими. Он знал, что должен был пронзить этого духа, как только тот родился. Пока был ещё новым, слабым, пока не освоил свою силу. Но он позволил ему сбежать. И теперь дух вырос в кошмар всего за несколько недель на воле. Пока ещё не переродился в свою взрослую форму, но это было лишь вопросом времени. Как только он научится расширять своё пространство — если уже не научился — он станет ещё одной язвой на теле мира дзюдзюцу. — Проклятие особого ранга, способное копировать техники, — пробормотал он. Слова давались с трудом, тяжестью ложась на язык. Он задумался, что именно стало причиной появления такого духа. Какое гнусное чувство породило его? Настолько похожего на человека — и в то же время до жути иного? Его техника — копирование — могла объяснить многое: и как он так быстро развился, и как моментально научился усиливать свои движения проклятой энергией, просто наблюдая за своими собратьями в первые же мгновения жизни. Будучи потерянным, он уже двигался, как ветеран. Кэнто даже не знал, что больше пугало — то, что это было возможно, или то, насколько эффективно дух уже этим пользовался. (И он почему-то чувствовал, что именно ему придётся докладывать начальству о появлении ещё одного проклятия особого ранга. Хотя, может, удастся свалить это на Годжо, который и расшифровал технику. Мелочь, а приятно.) Это была опасная способность — адаптироваться и пополнять свой арсенал тем, что было нужно. Становиться сильнее после каждой встречи и использовать технику самого заклинателя против него. В лучшем случае это деморализовало, в худшем — убивало. Особенно если проклятие могло незаметно менять свои способности и было достаточно умным, чтобы разобрать чужую технику по кусочкам и сделать её своей. А судя по тому, как оно скрывалось всё это время, пока не стало сильным и не перестало быть уязвимым, значило одно — у него была и интеллект, и терпение. Это было нечто иное, не как-то проклятие из подземных канализаций. У него не было той детской наивности, зато была неуловимость и расчёт. Его уклончивость закончилась только тогда, когда оно осознало, что перед ним — возможность. Шанс испытать свои силы. Наконец-то, теперь, когда оно стало сильнее. Проверить, сможет ли оно скопировать технику дзюдзюцу, использованную заклинателями так же, как копировало способности своих собратьев. И у него получилось. Несмотря на то, как мало времени оно наблюдало за Тодо — этого хватило. Оно ещё не устроило ничего крупного. Но устроит. — Интересно, когда оно успело скопировать неосязаемость? — лениво поинтересовался Годжо. В его голосе слышался какой-то тон, возможно, любопытство. Ведь не каждый день появляется дух с техникой копирования. — Оно же только родилось, разве нет? И в этом был главный вопрос, не так ли? — Скажешь это старшим, — сказал Кэнто и повесил трубку, уже слыша в голове недовольный стон Годжо. Мысли о новом проклятии вихрем неслись в голове. Он знал, что должен был найти эту тварь. Изгнать её, пока она только появилась на свет. (Вопрос Годжо навёл его на мысль — а было ли оно действительно новорождённым? Кэнто вспомнил развевающиеся фиолетовые одежды и странные шрамы на теле проклятия. Что-то древнее, почти человеческое и чудовищное. И Кэнто не мог перестать думать.) Эта мысль тяжёлым грузом легла в сознание, и Кэнто почувствовал знакомую боль, зарождающуюся в висках.