Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Сатору знакомо чувство «хочу». Ему никогда не недоставало вещей, которых он хотел, и никогда не недоставало способов заполучить их в руки. Хотеть легко, а получить — ещё легче. Так проходило его детство. Ему почти никогда ни в чём не отказывали, если он давил достаточно настойчиво. Важно было лишь одно: насколько сильно он этого хочет и готов ли тратить силы, донимая кого-то, пока желаемое не окажется у него. Что будет потом, тогда не имело значения — главное, что он это получил. В детстве хотеть пустяков — проще простого: новую классную игрушку, популярную игровую консоль, билеты на премьеру. Всё это Сатору хотел; всему этому старейшины клана, конечно, не одобряли. Но какая разница, если упрямый характер Сатору делал своё дело, и кто-нибудь в конце концов сдавался. Кто-нибудь сдастся. Так всегда и было. Это было детское, зарождающееся «хочу». Хочу, направленное на предмет: легко и просто. Увидел — захотел — взял. Логично, что однажды «хочу» Сатору разрастётся, включив в себя и людей. Раньше, будучи ребёнком, люди для него мало что значили. И, возможно, к лучшему — учитывая, какой он был. Люди — не вещи. Нельзя «заполучить» человека, как игровую приставку. Восьмилетний Сатору этого бы не понял. Так что, пожалуй, и правда лучше, что в детстве он ни к кому не проявлял интереса. Но подростком его мир расширился. Сатору больше не существовал в своей закрытой скорлупе. Он ушёл из Киото, где обитал клан Годжо, и поехал в Токио, несмотря на ворчание старейшин. Ничего они не могли поделать. Как и во многом: чего хочет Сатору — то Сатору и получает. И он получил билет в один конец до Токио. Токио оказался в самый раз — именно тем, чего он хотел. Подальше от хватки старого, традиционного мира дзюдзюцу. Новое, весёлое. Люди там были не такие, как в Киото, и говорили не так, как в Киото. Сатору находил это забавным и свежим. Ему нравились виды, которые, как он думал, никогда не наскучат. Нравилось, что всё, связанное с его кланом, осталось позади. Присутствие клана Годжо в Токио ощущалось гораздо слабее — его проще было игнорировать, чем в Киото. И именно в Токио мир Сатору расширился, чтобы вместить в себя других людей. Точнее — Гето Сугуру. В чём штука: хотеть Гето Сугуру было легко, а так сильно Сатору не хотел ещё никогда. Правда, тогда он этого не понимал. Он не знал, что значит «хотеть кого-то». Мысль казалась странной. Ему ещё не доводилось желать человека, не доводилось «нравиться» кому-то в таком смысле. Никогда прежде не было жгучего желания быть с кем-то «так», никогда он не хотел кого-то так, как захотел Сугуру. Сильнее бьётся сердце, кровь гудит в венах, жар подступает к лицу; распирающее «хочу-хочу-хочу», которое нарастает во всём теле — от каждого движения, каждого взгляда, каждой улыбки. Как слепец, кинувшийся за внезапной вспышкой света — не понимая, что преследует, но мчась изо всех сил. Хотеть Гето Сугуру было легко. От морщинок у глаз, когда тот улыбался, до мягкого тембра голоса; до того, как менялось выражение лица, когда в споре Сатору цеплял его. Сатору хотелось ещё, ещё, ещё. Хотеть легко, и сдержанность никогда не была сильной стороной Сатору. Он делал, что хотел. Он шёл за сердцем — ничего сложного. К тому моменту это стало второй натурой. И Сатору влюбился. Это было неловкое, огненное «хочу» первой подростковой любви. Вся страсть — и ноль опыта, как с этим обращаться. Лишь бездумный бросок вперёд, с тревожным вопросом — какие на ощупь его ладони, насколько мягки его губы, каково тепло его тела в объятиях. Где-то он пересёк черту — от простого желания видеть улыбку Сугуру до желания поцеловать его. Между этими двумя мыслями он и влюбился. Но даже сейчас, спроси его, — он не смог бы назвать точку, когда всё началось. Когда «нравится» стало «люблю». Когда сердце стало биться чаще, когда родилось желание, когда он захотел «больше». Он не знает, когда начал хотеть; когда начал желать большего, большего, большего — знает лишь, что это случилось. Хотеть Гето Сугуру — легко. Так легко, что Сугуру так же легко полюбить. Так же легко — хотеть. Он мог стоять рядом с Сатору и не расплющиваться его присутствием. Мог смотреть Сатору в глаза и не видеть там бога. Мог держаться в споре и не отшатнуться. Мог отвечать на колкость колкостью — и Сатору не приходилось становиться мягче ради другого. С ним всё было просто. Ни о чём не нужно было беспокоиться — да и Сатору вообще редко о чём тревожился. Он никогда не был никем, кроме самого себя. Не стал бы «удобнее» ради кого-то — не его это. И до сих пор не его. Но Сугуру это не мешало. Он был не как старейшины, ждавшие лоска; не как прочие маги, ждавшие «божества». Сугуру видел Сатору — и ему был норм Сатору. Может, даже нравился таким, какой есть. Они стояли рядом — и Сатору не нужно было смотреть назад или вниз. Он смотрел вбок — и там был Сугуру, смотрящий в ответ. Может, поэтому хотеть Сугуру, влюбляться в него — было так, так легко. Так легко, что Сатору даже не заметил. Он и не понял, когда «нравится» стало «люблю», когда ему вдруг захотелось тепла кожи Сугуру на своей. Не было колоссального перелома, не было миграний откровения, не было шторма, врывающегося в жизнь. Не было точки, где мир перевернулся. Как из Киото в Токио: дорога прошла плавно, без рывков. Сатору с трудом вспомнит, где именно пересёк границу от Киото к Токио — знает лишь, что прибыл в какой-то момент. И это было именно то. Где-то перешёл черту, не заметив — а когда добрался до «пункта назначения», понял: вот оно, здесь тебе и место. Это была простая, лёгкая любовь. Как мозаика, где фрагменты встают один за другим. Улыбка, касание, слово, спор — и края сходятся так безупречно, что не различишь, где начинается один кусок и где кончается другой. Пока не оглянешься на целую картину — и уже не сможешь представить, как она выглядела «до», ведь знаешь лишь её собранной. Сатору не знает точной последовательности шагов, которыми он пришёл к любви. Сколько ступеней было, что именно на них лежало. Он лишь знает, что однажды он захотел. Это было мощное, невиданное прежде «хочу». Оно проникло в самую суть и обосновалось в ядре его существа. Оставило свой след, перекрасив его внутренний мир. Он и не понимал толком, что чувствует; лишь знал, что «хочет». Это даже не распознавалось как «хочу» тогда — Сатору не знал такого «хочу». Его «хочу» всегда было о вещах и предметах. Мимолётное желание, приходящее и уходящее, как только вещь в руках или внимание переключилось на новое. Но не это, не так — и уж точно не к человеку. Хотеть Сугуру было проще, чем чего-либо прежде. Но вот «получить» — нет. Да и людей «получать» нельзя. У любви нет «шагов». Не как в прежних «хочу» Сатору. Нет старейшины, которого можно доставать, пока не уступит. Нет никого, в чьё упрямство можно упереться, пока не сломается. У взаимной любви нет настоящих шагов: лишь протянуть руку — и ждать, надеясь, что её примут. В итоге этого не случилось. Хотеть Сугуру было легко. Потерять его — тоже. Влюбиться в Сугуру, не осознав — легко. Оказалось, что и Сугуру измениться — тоже легко. И Сатору этого не заметил. Где-то между строк — так же незаметно, как из «нравится» перейти в «люблю», — их связь превратилась из «мы» в «ты и я». Сатору не знает, когда это началось, но, должно быть, где-то между мягкими, тихими днями их второго и третьего курса старшей школы. Где-то на лестнице жизни они сбились с шага. Где-то по дороге они перестали спорить — перестали говорить так, как раньше. Где-то по дороге Сугуру перестал улыбаться ему, потом — перестал улыбаться вовсе. Где-то по дороге Сатору перестал быть отражён в глазах Сугуру, а Сугуру перестал смотреть на него «сбоку», с его стороны. Где-то по дороге это стало их новой нормой. Где-то по дороге Сугуру стал смотреть на него снизу вверх — как и все прочие. Где-то по дороге, как из «нравится» в «люблю», — в глазах Сугуру он превратился из «Сатору» в «Годжо Сатору». Когда это случилось? Когда началось? Когда разрыв между ними стал бесконечностью? Даже если бы он спросил, Сугуру вряд ли знал бы ответ. Так просто вышло — и всё. Невидимая черта. Будто между одним миганием и следующим — легко и неприметно. Где-то по дороге уже не существовало «сильнейшего дуэта», остался лишь «сильнейший». Лишь он, стоящий один на вершине мира. Сатору не скажет, когда это произошло. Где-то по дороге он прибыл в пункт назначения — в тот, на который даже не бронировал билет. Но всё равно оказался там. Билет был выписан в день его рождения, понимаете, — в тот самый день, когда он появился на свет со Шестью Глазами. Вопрос был только «когда», а не «если». Билет в один конец — к статусу сильнейшего. Сильнейшим стать тоже оказалось легко. Возможно, самой лёгкой вещью после овладения обратной проклятой техники. Сатору и не заметил, как это случилось. Лишь понял, что это случилось. В один день Сугуру был рядом, а в следующий — уже нет. В один день директор Яга перестал говорить ему «будь осторожнее» на особых заданиях в одиночку — потому что знал: Сатору справится. В один день Сёко перестала сыпать случайными, бессвязными подсказками по обратной проклятой технике — он её освоил. В один день Нанами ушёл — потому что понял: Сатору закрывает его миссии за сотую долю времени. В один день — будто между одним миганием и другим — он просто стал сильнейшим. Где-то он пересёк ту черту, но и сам не знает — где. Все остальные это видели. Он прибыл. Двери распахнулись — разбирайтесь с семантикой потом. Билет в один конец, и он уже здесь. Не важно, что он сам не осознал этого; не важно, что лишь он один не слышал «объявления»; не важно, что он не заметил, когда сел в этот поезд… …важно лишь, что он прибыл, и все остальные это знают. И всё же хотеть Сугуру было по-прежнему легко. Но даже став сильнейшим, так это не работает. Можно хотеть сколько угодно — это не значит, что случится. Нельзя спасти того, кто не хочет быть спасённым; пытайся сколько хочешь — не выйдет. Оставалось лишь протянуть руку — и ждать. Ждать, ждать и ждать. В итоге Сугуру так и не ответил рукою на его руку. Сугуру легко было хотеть, легко любить — и легко потерять. Прочие лёгкие увлечения Сатору никогда не поднимались до уровня Сугуру. Безымянные незнакомцы: приятная внешность — и мало что сверх того. Ничего эмоционального Сатору не искал — ни времени, ни места в себе под это. Но немного физического удовлетворения — на редких передышках, в редкие моменты, когда настроение располагало, — всегда можно было выкраить. Всего лишь краткий всплеск жара, который быстро гас, едва оба получали своё; как только утолялась горячая любознательность — насколько их тела совместимы. Утро — и всё прошло. И это тоже по-своему легко. Пришло — ушло. Непритязательное, скоротечное «хочу». Сатору не знал «хочу», которое было бы трудным. «Хочу», с которым пришлось бы бороться. Возможно, было бы лучше, если бы его «хочу» к Сугуру было трудным; может, это вызвало бы защитный механизм — и он хотя бы осознал бы его вовремя. Может, всё сложилось бы иначе, будь падение труднее, будь желание упрямее. Хотеть Учиху Обито — трудно. Трудно желать такого человека — по крайней мере, так подсказывает здравый смысл. Призрак прошлого, столь далёкий от «типа» Сатору по первому впечатлению, что легко не должно было быть вовсе. Он тихий; у него почти нет «шарма» — он даже не пытается. Это не та лёгкая любовь, в которую мог бы вляпаться юный Сатору. Нет мягкой, тёплой улыбки, сглаживающей путь; нет тёплого взгляда, смягчающего связи. Спорить он не любит — почти. Скорей отмахнётся, чем вступит в перепалку; спорить ему вряд ли интересно — разве что Сатору наступит ему на больную мозоль; и Сатору кажется, что ему куда чаще наступают, чем наступает он сам. Учиха Обито просто не считает нужным «включаться». Он не говорит прямо — что в молодости бесило бы Сатору. Он говорит туманно, так что ему приходится напрягать голову, чтобы расшифровать смысл; это должно было бы быть утомительно и скучно. Сатору любил простоту — любил ту простоту, что была в влюблённости в Сугуру. Лёгкие «могло бы быть», их естественная стыковка без усилий, как их жизни переплетались сами собой. Ему это нравилось, это было просто, хорошо, уютно. В Учихе Обито нет ничего «уютного» — и не должно быть. И лёгкого — тоже нет. Ни в словах, ни в выражении, ни в чувствах. В Учихе Обито нет ничего, что давалось бы просто. Сатору приходится напрягать ум, чтобы разбирать его фразы; напрягать взгляд, чтобы ловить микродвижения лица; использовать всё, что есть под рукой, чтобы надломить ровную корку, под которой Учиха Обито обычно скрывает себя, — лишь бы тот хоть что-то почувствовал. В Учихе Обито ничто не приходит легко — даже то, что должно было бы. Легко у него получается лишь то, что касается предка Сатору, — и это бесит по-своему. Впервые за долгие годы кто-то не увидел в Сатору «сильнейшего» — просто потому, что это место в чьих-то глазах уже было занято. В тех глазах был не Сатору, а Хатаке Какаши. И это раздражало, злило, пробуждало в Сатору давний зуд: так не должно работать. Здесь и сейчас сильнейший — он. Он — Годжо Сатору, он — сильнейший; и если Учиха Обито даже сильнейшего «не видит», то кто он тогда? Отвратительно, раздражающе, трудно. Таким и был Учиха Обито с самого начала. Сначала Сатору общался с ним ради ответов — или так должно было быть. Это должна была быть простая игра «вопрос–ответ», без личных чувств. Сатору не про такое — он не «вкладывается». Тем более — не вовлекается эмоционально в кого-то вроде него. Но Учиха Обито раздражал именно по-своему. С первой встречи взглядов; с того момента, когда Сатору понял, что вместо него в нём видят кого-то другого… …возможно, всё началось тогда. Первое личное «хочу» Сатору, связанное с Учихой Обито. Вещь базовая, правда? Желание быть увиденным. Чувство, которого он не испытывал очень давно. Потому что все видели в нём сильнейшего — а значит, Годжо Сатору. Только не Учиха Обито — он не уловил «повестку». Похоже, проспал уведомление, что «настала эра Годжо Сатору». Мелькнувшее, простое желание. Не стоило ему труда — скорее, пришло легко. Легко было хотеть внимания Учихи Обито. Сказать: «Я — тот, кто здесь и сейчас. Я — сильнейший. Годжо Сатору». Неудержимый зуд — доказать. Почти как в юности, когда Сугуру спрашивал, был ли он сильнейшим потому, что он Годжо Сатору, или наоборот. Годжо Сатору — сильнейший; а значит, и наоборот. Если ты сильнейший — ты и есть Годжо Сатору. По крайней мере, пока ученики не перерастут тебя; пока они сами не станут сильнейшими. Но вот он — Учиха Обито — и одним взглядом рушит это. Хотя и сам Сатору делал то же — по отношению к нему и к Гето Сугуру. Нетрудно увидеть параллель, когда кусочки начинают вставать на место. Нетрудно увидеть в Учихе Обито отблески Сугуру — и начать спрашивать себя: «а что если». Эта мелочная досада и зацепившее сходство — сложный коктейль, от которого Сатору не удержался: позволил себе сравнивать — и захотел довести аналогии до конца. Ему хотелось понять, что такого от Хатаке Какаши увидел в нём Учиха Обито. Хотелось увидеть, сколько от Гето Сугуру «сидит» в Учихе Обито. Простое любопытство: как всё могло быть, как могло пойти — и как не пошло. Увидеть сходства — и немного поддаться им: посмотреть, что могло бы стать с ними в другой жизни, в другое время. Легко было и поставить себя на место Хатаке Какаши. Проследить «что если» — и куда бы это привело. Легко было и поставить Учиху Обито на место Сугуру. Игра в сходства и различия, в дежавю и ностальгию. Но где-то между строк Сатору начал смотреть на Учиху Обито самого. Он не знает, когда это началось — когда Учиха Обито «отделился» от Сугуру. Когда он перестал видеть лишь «что если» — и стал видеть самого Учиху Обито: каким он есть, какой у него была жизнь. Когда он перестал смотреть в конец — туда, где их сходства как будто срослись, — и начал отматывать назад к истоку, к точке, где дороги Сугуру и Учихи Обито разошлись бы. Возможно, началось всё с простого желания понять, почему Учиха Обито дошёл туда, куда Сугуру не дошёл. Такое простое, крошечное «хочу» — но, возможно, началось именно тогда. Маленькое любопытство, — вот и всё. С этого всё и началось. С того момента, как Учиха Обито стал просто Учихой Обито. В каком-то смысле это было трудным переходом. Но в другом — до смешного лёгким: между одним морганием и следующим. Где-то по дороге Сатору начал называть Учиху Обито человеком — человеческими словами. Где-то по дороге он сделал это: признал, что Учиха Обито — это «кто-то», а не просто «проклятие». Наверное, был конкретный момент, когда это произошло, но началось всё раньше. С того, как он стал путаться, как его называть — «оно» или «он». Косно сколоченный барьер, который Сатору сам для себя воздвиг, как только заметил перемену. Он не знал, когда это началось — только что началось. Что слово «он» однажды прикрепилось к Учихе Обито — и с тех пор звучало всё чаще. «Он» — для Обито прошлого, а «оно» — для нынешнего, так рассуждал Сатору; так он выстраивал перегородку в голове. Делай проще, легче — игнорируй тот факт, что смотришь на Учиху Обито как на равного. «Он» не должен употребляться о проклятиях, от них ведь отстраняются. Но Сатору же «не вовлекается», верно? Какая разница, если он иногда думает «он»? С чего бы Сатору становиться лично заинтересованным — такого не случится. Значит, можно начинать: всё удобней разделять Обито прошлого и настоящего. Только вот прошлый Обито неизбежно ведёт к нынешнему, не так ли. Прошлое формует будущее; Учиха Обито «тогда» не отделён от Учихи Обито «сейчас». Сатору должен был это знать. Может, и знал. Просто не придал значения. С какой стати? Всё равно ведь «ничего не выйдет». И «он» стал просачиваться в «нынешнего» Учиху Обито — пока «оно» не перестало звучать уместно. В этом есть смысл, верно? Прошлый Обито — строительные блоки нынешнего. Какую часть Учихи Обито называть «он», а какую — «оно»? Ответ должен был быть простым, линейным. Но не вышло. В какой-то момент «оно» превратилось в «он». И поехали. В Обито множество черт можно было бы записать в «нечеловеческие». Но не меньше — болезненно человеческих. Возможно, началось именно здесь. Не его слова, не его мимика, не его чувства — в Учихе Обито ничего не даётся просто. Учиха Обито не говорит так, как «должен». Он говорит расплывчато — большую часть времени. Не желает раскрывать о себе лишнего. Сначала Сатору приходилось выжимать из Шести Глаз всё, чтобы разобрать, что именно Обито имеет в виду, что именно он на миг чувствует. Приходилось тыкать и поддевать, подводить разговор к личному, чтобы вытащить из него хоть что-то. Его слова как код — их дешифровать целой группой, и то не факт. Обито отвечает только в обмен: дал — возьми. Игра, да: кто быстрее выманит у другого. Такой разговор обычно утомлял Сатору; к нему его тренировали с детства, но он всегда презирал манеру старейшин. Только вот Учиха Обито — в десять раз искуснее любого из них. Это должно было бесить, выматывать, раздражать. Ничего лёгкого. И всё же — это было немного… увлекательно. Не так много людей вообще способны бросить Сатору вызов в словах. Старейшины вянут, как только он делает что-то «неподобающее» правилам, а знакомые давно не умеют отвечать на равных. У Обито с этим проблем нет. Ему бы и дела не было до того, насколько Сатору может быть резок. Он бы, скорее всего, посчитал победой лишь то, что сумел его задеть. Ему было бы всё равно, что Сатору «груб» — потому что сам он при желании грубее. По одной речи видно: Учиха Обито способен отвечать тем же. И, возможно, даже не считал бы это вызовом. Но ведь не только это, верно? Потому что где-то по дороге кое-что и правда стало проще. Меньше вопросов «по делу» — и странные, «ничего не значащие» вопросы, которые всё равно прозвучали. Если подумать, в тот же день, когда Сатору спросил у Обито о дне рождения, Учиха Обито спросил о Юте. Это не должно было иметь значения. Учиха Обито не должен был интересоваться Ютой. Юта — мальчишка из совсем другой эпохи, только-только принимающий своё наследие; в это Обито следовало бы сомневаться. И всё же… Обито это волновало. Он спросил. И он выдохнул с облегчением, услышав, что Юта в порядке. Сатору хотелось рассказать Обито о Юте. Хотелось дать больше, чем взять — именно тогда. Он рассказал Обито больше, чем стоило, — больше, чем тот спрашивал. Хотел рассказать — из неясного желания хоть как-то исправить то, что давно прошло. И всё же… Учиха Обито слушал. Он слушал то, что было бы мусором в сводке. Слушал «отчёт» Сатору о Юте: хороший, счастливый мальчик — заводит друзей. Пустяк — в большой схеме мира это ничего не меняет. Но Учиха Обито слушал. И облегчённо кивнул. Даже предложил ответить на один вопрос в обмен. За такой пустяк. Это же просто, верно? Нисколько не трудно. Это далось легко, просто… Сатору тоже задал пустяковый встречный вопрос. Он использовал шанс спросить: был ли Обито похож на Юту в детстве. Из тысячи и одного вопроса он выбрал этот. Почти-что пустяк. Из простого любопытства: каким была жизнь Учихи Обито подростком. Не стоило так делать. Но он сделал. И ещё спросил — когда родился Учиха Обито. Не должно иметь значения, когда именно была его «первая смерть», да и дата рождения — тоже. Такие подробности не важны в большой картине. Не должно было иметь значения, когда у него день рождения. Сатору не следовало любопытствовать. Не стоило «хотеть знать» — это ведь бесполезно, так? Это не те детали, которые следует записывать — тем более выспрашивать. Но Сатору всё равно спросил. Десятое февраля — дата рождения Учихи Обито. Ничем не примечательный день. И самому Обито, кажется, всё равно. Он родился на неделю позже, чем Сугуру — третьего февраля. В тот момент Сатору должен был подумать о сходстве. О том, что они даже днём рождения почти совпадают. Он должен был подумать об этом — именно так следовало. Вместо этого он подумал о том, как ужасно, что Обито будто с трудом вспоминает эту дату. Ему не следовало так волноваться. Такое сходство должно было бы лишь усилить «похожесть». Но нет. В тот момент он не думал о Сугуру. Точно так же, как, кажется, в тот момент и Учиха Обито не думал о Хатаке Какаши. Два бесполезных вопроса — в игре, где им надлежало тянуть канат и перетягивать друг друга. В игре «вопрос–ответ», где надо было поддавить и выжать преимущество, — так было бы рационально и легко. И всё же. Два простых пустяковых вопроса — вот к чему всё свелось. Тривиальные сведения, не стоящие выеденного яйца. Не следовало этого спрашивать. Оба знали игру лучше. Обоим она знакома. Дай — возьми. И всё равно — спросили. Учиха Обито выслушал и в обмен предложил ответить; а Сатору — воспользовался шансом и спросил про дату рождения Учихи Обито и про то, каким он был в юности — среди прочего. Оглядываясь назад, это вовсе не было трудно. Ни одно слово Учихи Обито не даётся легко — и всё же. Где-то по дороге стало проще. Где-то по дороге это перестало быть просто игрой «дай–возьми». Где-то по дороге они начали говорить — вышел почти что разговор. Когда это началось? Сатору не знает; и, думает он, Учиха Обито тоже. Не его слова, не его мимика, не его чувства — в Учихе Обито нет ничего простого. Учиха Обито почти не выражает эмоций. Совсем. Даже с Шестью Глазами Сатору трудно уловить мельчайшие движения лицевых мышц — по-настоящему странное умение. Заставляет задуматься, какую подготовку пришлось пройти, чтобы выжечь мимику до такой степени. Его выражения редки и трудны для чтения. Без Шести Глаз Сатору почти не видит, что у него под поверхностью; трудно понять, о чём тот думает. Учиха Обито едва ли когда-либо «эмоционирует» — это должно было настораживать, должно было делать его в глазах Сатору менее человеческим. Вероятно, когда-то это и облегчало — думать о нём как о проклятии. Чуть больше, чем хмурый излом бровей да крошечное движение губ. Сердце у него даже не бьётся — он мёртв, и Сатору болезненно осведомлён об этом. Осведомлён больше других: там, где у Учихи Обито сердце, — могила. И всё же… Его выражения не даются легко. Но Сатору всё равно их видит. Может, дело в этом. Учиха Обито редко улыбается. Почти не проявляет ничего. Может, дело в этом. Может, поэтому это так въедается Сатору в память. Может, потому он так хочет это увидеть. Это похоже на маленькую победу. Раз уж Хатаке Какаши мог вытащить эмоцию — улыбку — из Учихи Обито, то и Сатору должен суметь. Таков ход мысли. Детская, мелочная причина. Желание удовлетворить любопытство — и, возможно, не больше. Улыбка — ведь вещь простая, верно? Но Учиха Обито не улыбается. Совсем. Будто забыл, как, между смертью и пробуждением. А может — ещё раньше. Его улыбки, те немногие, что бывают, редко бывают приятными. Они острые, злые, с кромкой зубов. Зубчатые, обломанные края. Словно осколки зеркала, которое не собрать. Неправильные улыбки. И всякий раз — привкус победы, что Сатору всё же заставил его улыбнуться; и тут же — привкус поражения, ведь улыбка не по-настоящему. Хатаке Какаши, возможно, мог бы. Но Сатору — не Хатаке Какаши; и он не хочет быть кем-то ещё. А всё же он хотел увидеть, каким было бы выражение Учихи Обито — и какой улыбкой тот мог бы улыбнуться, будь мир чуточку мягче, добрее, лучше. Пустые мысли — но такие сильные, что всё равно просачиваются. Хотел увидеть улыбку Учихи Обито — отражённую в собственных глазах. Сатору не удавалось заставить Учиху Обито улыбнуться. И рассмеяться — тоже. Ах да, это неверно. Однажды — получилось. Тогда, в разговоре: сухой смешок, едва выдох. Сатору это удалось, правда? И улыбка — тоже была. В том же разговоре. Губы — едва заметно вверх. На внутреннюю шутку, которую Сатору даже не понял. Ожидаемой «победы» он не испытал. Ничего не было — даже мысли о Хатаке Какаши. Остались лишь повязка, отложенная в сторону, и Бесконечность, без трёх шагов, что лежала между ними. Остался в тот миг не триумф и не слава, что, как он думал, придут. Остался закат; румяный свет, красящий черты Учихи Обито; и то, как их взгляды впервые встретились без повязки между ними. Тогда Сатору сделал шаг вперёд. Сократил расстояние между ними. — Достойно вопроса, — сказал Учиха Обито — лёгкая шутка. — Достаточно тебе этого, маг? — Более чем, — рассмеялся Сатору. Не смех победы и не смех сложных мыслей. Просто чистое, простое веселье — от того, что он увидел улыбку Учихи Обито и услышал, как тот смеётся. «Более чем» — тогда это был хороший ответ. Они говорили о глазах Сатору. — Цвет не океана и не водоворота, как Обито сначала думал, — а цвет неба, сказал он. Одного лишь цвета глаз Сатору хватило, чтобы «заработать вопрос». И хватило, чтобы Учиха Обито улыбнулся и рассмеялся. Более чем. Потому что в тот миг Учиха Обито увидел его. Годжо Сатору — не кого-то ещё. На этом стоило бы и закончить, верно? Цель достигнута, Учиха Обито увидел его — дело сделано. И всё же. Сатору не перестал хотеть. Возможно, тогда это и началось. Где-то по дороге читать Учиху Обито стало проще. Где-то по дороге Учиха Обито стал выражаться чаще. Где-то по дороге причиной некоторых из этих выражений — редких, как кометы, — стал Сатору. Когда это началось? В тот день? Чуть позже? Может — так, а может — иначе. Всё равно началось — без их согласия. Им не следовало так делать. Учихе Обито не стоило чувствовать себя достаточно безопасно, чтобы показывать это перед Сатору; а Сатору следовало бы посчитать это слабостью. Не следовало. Это должно было оставаться трудной игрой — толчок и противотолчок. И всё же. Не его слова, не его мимика, не его чувства — в Учихе Обито нет ничего простого. Его эмоции — почти всегда смесь сожаления, безумия, скорби — и прочих ингредиентов этого коктейля. Радости там мало — насколько Сатору удаётся судить. Идеальная смесь для проклятия особого ранга. Столько негативного, что, чёрт возьми, из этого мог бы родиться ещё один «спецуровень». Считать эмоции Учихи Обито трудно — но в целом Сатору в своей оценке уверен. Наверное, мало что способно сделать Учиху Обито счастливым после его жизни. Мало положительного осталось в пустой могиле его груди. Ничто уже не заставит сердце учащённо биться, кровь — звенеть. Там просто нечему. Так и «должно» было быть. Но это не мешает этому — случаться. Не мешает ему испытывать облегчение, когда он слышит про Юту; или лёгкое развлечение, глядя в глаза Сатору; или тихую радость от мысли, что мир теперь относится к юным магам чуточку лучше. Не мешает — и не останавливает Сатору искать этого. Не мешает Учихе Обито — заботиться о Сатору. Ладонь — на Бесконечности Сатору, бессмысленные вопросы на губах. Сатору признаёт: это был странно уязвимый, неуютный момент. Учихе Обито не следовало бы заботиться. Сатору не следовало бы опускать защиту. Но Сатору опустил — а Учиха Обито позаботился. Что с этим делать? Когда это началось? Он не знает. Знает он вот что: ладонь Учихи Обито лежала на Бесконечности Сатору. Прямо поверх его глаз. Должно было восприниматься как угроза, понимаете. Глаза Сатору — смертельная вещь, он знает, чем они являются. Знает, что они значат для Учихи Обито — при жизни и после смерти. И всё же Учиха Обито положил ладони прямо туда — будто пытаясь закрыть Сатору глаза. Защитно, мягко. Осмысление пришло только позже. Действие, которое застряло у Сатору в памяти. Ладони Учихи Обито — поверх его глаз. Ничто. Сатору должен был видеть сквозь это — он умеет так с детства. Но не захотел. Возможно, тогда. Сатору никто не говорит «оденься теплее» — не было нужды. Он сильнейший; что ему сделает холод? И всё же. Учиха Обито сказал это всерьёз. Он взглянул на Сатору, дотронулся до его Бесконечности — значит, понимает, как далеко расстояние между ними, как далеко расстояние между Сатору и остальным миром. И всё же. Он спросил, не холодно ли. Даже когда ладонью упёрся в Бесконечность — даже тогда. Он спросил — и сказал Сатору одеться теплее. Искренне. Возможно, тогда. Учиха Обито должен был быть «по ту сторону заботы», а Сатору — «по ту сторону холода». Но по странной причине Учиха Обито позаботился — а Сатору ощутил холод на коже резче, чем за очень, очень долгое время. И, что странно, это было не так уж неприятно. Где-то по дороге Сатору стал сильнейшим — и глупости вроде холода или жары стали тем, на что он как бы «не жалуется». Будто это выше него. Все это видели. Где-то по дороге Сатору забыл, что умеет мёрзнуть. Где-то по дороге Сатору забыл, как это — видеть кого-то, стоящего прямо у тебя сбоку. Ладонь на его Бесконечности — рукой подать, и одновременно — неприступно далеко. Так оно и было, верно. Дистанция между ним и «ими». Дистанция между ним и Сугуру. Между ним и Сугуру до «бесконечности» разрослось легко — и он не заметил. Так в какой же миг стало так же легко, что дистанция между ним и Учихой Обито сжалась до «ещё одна бесконечность осталась» — и он тоже не заметил? Дистанция бесконечности. Бесконечность — между мной и тобой. Бесконечность между ним и Учихой Обито в тот миг почти не ощущалась. Ладонь Учихи Обито, упирающаяся в его Бесконечность, — казалось, что дистанция тоньше волоска. Бесконечность. Величина, стремящаяся к бесконечности, может расти до бесконечно большего, но, по той же логике, может и уменьшаться до бесконечно малого. Так же как предел может стремиться к бесконечности, он может стремиться и к нулю. Где-то между строк — как из «нравится» в «люблю» — Учиха Обито превратился из «оно» в «он». Сатору не знает, когда началось. Где-то на лестнице жизни их пути пересеклись — будто судьба. Где-то по дороге они перестали говорить языком «дай–возьми» — перестали играть в «вопросы и ответы». Где-то по дороге Учиха Обито стал улыбаться рядом с ним — не счастливо, чаще всего, но улыбаться; стал делать выражения. Где-то по дороге Сатору снова отражался в глазах Учихи Обито — и тот смотрел на него прямо «сбоку», рядом. Где-то по дороге это стало их новой нормой. Где-то по дороге Учиха Обито начал смотреть на него — стоя рядом. Где-то по дороге, как из «нравится» в «люблю», он превратил его из «ещё одного носителя Шести Глаз» в «Годжо Сатору, мужчину, который, оказывается, может мёрзнуть». Когда это случилось? Когда началось? Когда разрыв между ними стал бесконечно малым? Где-то по дороге — из «бесконечного» в «бесконечно малое» — он начал хотеть. Возможно, тогда. В Учихе Обито нет ничего простого. Ни в словах, ни в выражениях, ни в чувствах. Хотеть Учиху Обито — тоже непросто. Но Сатору всё равно начал хотеть. Когда началось? Сатору не знает. — Почему же меня никто не остановил? — пишет Сатору Сёко. Его первое сообщение ей не про работу и не про Юдзи — за долгое время. — Ты сам себя остановить не можешь. Точка. Сатору вздыхает и откидывает голову на спинку стула. Ну, наверное, всё будет нормально. Он же не собирался на самом деле «крутить роман» с Учихой Обито.

***

Когда пыль осела — и в колоде действительно легла карта «романтики»… …хорошего не было. В своей самоуверенности Сатору забыл, что его подлинная история отношений ограничивается одной подростковой влюблённостью — и даже она не сложилась. Он ещё и про Юту забыл.