Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Оккоцу — человек куда более сильный, чем Кэнто, хотя бы в ментальном плане, ведь он не хватает сразу меч и не идёт к горлу своего учителя. Тишина давит со всех сторон, Кэнто мельком поднимает взгляд от своих рук и встречает выражение Оккоцу. В нём есть что-то чересчур спокойное. Может быть, парня просто парализовал шок. Но, кроме слегка расширенных, почти безумных глаз, Оккоцу выглядит всё тем же вежливым мальчиком, каким он и является. С величайшей осторожностью он убирает телефон обратно в карман. Медленно, аккуратно, словно хочет выиграть ещё немного времени. Кэнто почти слышит, как в голове Оккоцу работают шестерёнки, как тот прогоняет симуляции и пытается понять, что же ответить на то самое замечание учителя. Более слабый человек уже бы рухнул, закрыл лицо руками и поспешил бы отключить сознание, пока мысли не унесут его в прекрасную, живописную Малайзию. Да, этот более слабый человек — Кэнто. И нет в том стыда, что он слаб, не когда дело касается Годжо. Тут не важна гордость. Тут чистое выживание. И если его способ справляться делает его слабым — что ж, пусть будет так. Он очень, очень старается не думать о последствиях слов Годжо. Но выходит так себе. Он и раньше подозревал, что Годжо слишком уж увлечён всей этой историей — куда больше, чем просто ради своих учеников. Он это знал. Он этого ожидал, потому что положить перед Годжо секрет — это то же самое, что положить клубок ниток перед котом. Ты не ждёшь, что клубок выживет. И ты уж точно не ждёшь, что кот не тронет его лапой. Это в его природе. А в природе Годжо — тянуть лапы к любой тайне, которая кажется ему заманчивой. Обычно это, конечно, хорошо. Ведь это означает, что он лезет в дела старейшин и мешает им. А это цель, с которой Кэнто полностью согласен, хоть никогда не сказал бы об этом вслух. Эго Годжо и так раздулось бы ещё сильнее. Но в других случаях, как в истории с Гето Сугуру и тем, что это вообще было, или же в этой странной истории с проклятием — это ужасно. С Гето, по крайней мере, была слабая отговорка: они знали друг друга до всей этой резни, и Кэнто мог хоть как-то это понять. Он знал Гето раньше, и, как бы тот ни сошёл с ума, Кэнто не мог его винить полностью. Но случай с Гето задаёт опасный прецедент: Годжо Сатору слишком легко ввязывается в отношения с теми, с кем не следовало бы. Кэнто всё это время пытался игнорировать признаки интереса Годжо. Пытался провести черту за него самого, ради себя. Подсовывал ему выходы и оправдания. Врал себе, что Годжо, конечно же, понимает, что его объект интереса — проклятие, ещё и сомнительный спутник его собственного предка. Но теперь он должен был догадаться: Годжо плевать хотел. Преступник, проклятие, убийца, древний компаньон его предка — всё это не имеет значения для Годжо Сатору. Если что-то его цепляет, то никакие запреты не остановят его. Кэнто знал это давно. Конечно знал. С того самого дня, как Гето Сугуру объявил войну, а потом сказал, что хочет зайти в конкретную блинную на такой-то улице — и Годжо даже бровью не повёл, чтобы остановить его. (Директор Яга тогда слишком уж много переживал по этому поводу — так, что жаловался в их общий чат для сочувствующих. «Кто-нибудь избавьте меня от мучений», — написал их бывший учитель. Кэнто почти физически почувствовал отчаяние в этих словах. Оно отзывалось в его груди мыслью о грядущих переработках. «Извини, нам нужен кто-то, чтобы составить план для нового преступления Сугуру», — холодно и спокойно написала Иэйри. Идзити просто поставил «палец вверх» и на сообщение Яги, и на сообщение Иэйри.) Кэнто отчаянно пытается снова натянуть на себя прежнее отрицание. Но выходит плохо. Он слишком хорошо знает Годжо, жаль только. Но он знает, как работает его голова. И теперь, соединяя точки, с ужасом понимает: он сам был свидетелем разворачивающейся на его глазах грязной, запретной романтики Годжо — как вынужденный зритель. Ещё хуже то, что именно он отчасти стал толчком для всей этой грёбаной истории. Каким-то образом, в космической ткани вселенной, встреча Кэнто с Учихой Обито стала худшим взмахом крыла бабочки в истории, породившим теперь неостановимый ураган — вторую безнадёжную романтику Годжо Сатору. Он крепко зажмуривает глаза и старается об этом не думать. Малайзия, яростно думает Кэнто. И пытается силой мысли переместить себя туда. Он уже сейчас готов оформить отпуск, как только всё закончится. Не знает когда, но отпуск будет, и он его получит. Раздаётся звук — будто смех. Кэнто приоткрывает глаза и видит, что смеётся Оккоцу. Парень всё ещё выглядит немного потрясённым, но смех явно пробился сквозь его губы. — О, ну ладно, сэнсэй, — говорит Оккоцу, даже добавляя лёгкий смешок. Его тон мягкий, вежливый, с едва заметной подкладкой «ха-ха, какая удачная шутка». Но эту часть он не озвучивает вслух, потому что лучший способ справиться с Годжо — не давать ему поводов продолжать. Если он заскучает, то оставит тебя в покое. Реакцию он ищет, вот и всё. Иногда лучше пропускать его слова мимо себя, как вода с утки. Это, пожалуй, лучший пример того, как можно отразить атаку Годжо, который Кэнто видел за последнее время. Никому это легко не даётся, кроме Иэйри — та овладела этим искусством в совершенстве, и потому Годжо почти никогда не пытается давить на неё. Он знает, что не получит желаемых реакций. (Может, и Кэнто сможет притвориться, будто это просто шутка. Если постарается изо всех сил, то сможет тоже жить в отрицании того, что интерес Годжо выходит за рамки профессионального. Боже, он только и надеется, что интерес Годжо умрёт до того, как этот «романтический сюжет» дойдёт до завершения. А может, вот идея — Учиха Обито просто будет изгнан, и все скажут, что это ради спасения мира. Такой исход обычно полагается для сюжетной линии с «возлюбленным-духом». Может, Учиха Обито окажет им всем услугу и вознесётся в рай, потому что «его злоба иссякла». Вряд ли, но мечтать можно.) Что до Иэйри — она просто сидит там. Её лицо абсолютно нейтрально, словно неколебимое. Кэнто готов поклясться, что статуи бывают менее невозмутимыми. Он восхищается ей, хотел бы обладать хотя бы половиной её самообладания. Директор Яга, наверное, думает о том же самом, готовя сердце к новой бурной встрече с Годжо. Идзити вдыхает четвёртую чашку кофе. Хорошо хоть, что кто-то перенимает искусство Иэйри. Ведь женщина явно уйдёт на пенсию однажды без всякого предупреждения. А значит, нужен будет новый человек, умеющий держать удар от Годжо. — В любом случае, у вас, наверное, много всего, что нужно успеть сегодня. Так что, может, начнём уже, да? — продолжает Оккоцу. Ах, юность, думает Кэнто, слыша отчаянные нотки в голосе мальчика. Ошибка новичка. Никогда не давай Годжо больше, чем нужно. Оккоцу, похоже, это понял, и пытается исправиться. Он тут же вскакивает с дивана, на котором сидел, и идёт вперёд, вытаскивая белую доску из угла комнаты. — Я помогу вам всё подготовить, сэнсэй. Годжо обдумывает ответ, как кот, решающий — продолжать ли царапать стекло, пока оно не рухнет, или на время подарить пощаду. — Конечно, Юта-кун, — легко отвечает он. — Дополнительные баллы за энтузиазм. Оккоцу улыбается в ответ, облегчение так и сочится с него. Но, к счастью, на каплю крови, упавшую в воду, Годжо нынче отреагировал милостью. Белая доска оказывается в центре комнаты, Оккоцу тщательно стирает с неё старые надписи. Последний раз, когда Кэнто был здесь — около года назад, — на этой доске была приколота фотография с их прошлым боем, когда Гето Сугуру пытался убить Оккоцу ради своих грандиозных планов. — Тортик кто-нибудь будет? — предлагает Годжо, доставая торт из коробки. Это лишь притворное предложение, все это понимают. — Всё в порядке, Годжо-сан, — вежливо отвечает Идзити, слова его звучат чуть быстрее обычного. Может, нервы, а может — избыток кофеина, пока он думает, как же выйти из этой ситуации с целой психикой. Не выйдет. — Зная тебя, он будет слишком сладкий, — лениво бросает Иэйри. — А директору Яге сахар уже противопоказан, ты же знаешь, каково это — быть стариком. Её слова продиктованы и заботой, и желанием подколоть старого учителя, Кэнто это прекрасно знает. — Увы, — вздыхает Годжо. — Значит, всё останется мне и Юта-куну. Повезло нам. С показной лёгкостью он отрезает четверть торта и ставит её рядом с местом, где сидел Оккоцу, а остальное забирает себе. Хамское поведение, но, в сущности, проявление заботы о студенте в стиле Годжо. — Готово, сэнсэй, — объявляет Оккоцу, отступая назад, чтобы все оценили результат. Он справился хорошо, как и следовало ожидать от такого мальчика. Для кого-то это может показаться пустяком, но вспомним: молодой студент Годжо. Если бы это был он, то они увидели бы на краях доски неприличные каракули. — Отличная работа, Юта-кун, — похвалил Годжо. — Получишь кусок торта в награду! Оккоцу улыбнулся в ответ, будто забыв обиду. Или, может быть, он вовсе её не забыл, а просто решил загнать под ковёр. Годжо зачерпнул огромный кусок своих трёх четвертей торта, запихнул его в рот, потом поднялся и направился к доске. Взял маркер и начал быстро накидывать несколько слов. Прошло всего несколько секунд, прежде чем он повернулся к ним, отодвинувшись, чтобы все могли видеть написанное. — Я не знаю точные иероглифы его имени, так что пока пусть будет так, — сказал Годжо и махнул в сторону Оккоцу. — Юта-кун, фотографии. — А, да, — Оккоцу потянулся к дивану, где оставил папку, которую нес с собой. Своими действиями он придал происходящему куда более профессиональный вид, чем всё это заслуживало. Он передал Годжо несколько фотографий и магнитов. Годжо довольно улыбнулся и начал развешивать фотографии на доске. Сначала — фото Юдзи, сбоку. Симпатичный снимок, мальчишка улыбается в камеру. Правда, слегка озадаченный, словно не понимает, для чего именно должен улыбаться. Следующее фото — Оккоцу, под именем Учиха Обито. Улыбка мальчика куда менее растерянная. И наконец, фото самого Годжо Сатору — самодовольное селфи. Он специально приоделся, снял повязку с глаз и нацепил свои дорогущие солнцезащитные очки, позируя, словно модель на съёмке. Цель этой фотографии становится ясна сразу же, как Годжо аккуратно вешает её вплотную к имени Учиха Обито, почти без зазора. О боже, Кэнто уже видит, как у директора Яги начинает дёргаться глаз. Раньше у Годжо не было полномочий трогать доску Гето, но теперь, когда они у него есть — он будет делать что угодно. И в этот момент для него важен не столько «роман», сколько возможность довести всех до белого каления. Хотя лучше бы, конечно, чтобы романтики в этом не было. Пусть всё это окажется шуткой Годжо. Чёрт, если бы так, Кэнто даже сухо рассмеялся бы — лишь бы это не оказалось настоящим романом с проклятием. Оккоцу просто таращится, снова с этими огромными глазами. — Итак, всё началось с того, что Учиха Обито внезапно появился как проклятие особого ранга и материализовался прямо рядом с Юдзи-куном и Нанами, — заявил Годжо. Он снова взял маркер и подписал имя Кэнто рядом с Юдзи. Маленькая радость — фото Кэнто там не оказалось. — Тогда всё было лишь на уровне догадок: какие у него техники, как они работают. Но меня зацепило то, что одна из его техник подозрительно близка к технике моего клана. — Годжо пожал плечами. — Впрочем, жар по-настоящему начался во время Состязания школ, когда Учиха Обито вновь появился и, по-видимому, скопировал технику одного из проклятий. Того, что владел деревом, — слово «скопировал» он подчеркнул несколько раз. — И совсем уж жарко стало, когда Учиха Обито пробрался в общежитие около трёх часов ночи, чтобы поговорить с Юдзи-куном. — Что, — произнёс директор Яга, чётко выговаривая каждую букву. — Юдзи-кун подумал, что это попытка похищения, но всё оказалось в порядке, — сказал Годжо. — Просто проклятие пришло задать пару вопросов и получить пару ответов. — Нет, что? — повторил директор Яга. — Всё это время проклятие вламывалось в общежитие, и… — Это же доброжелательный нарушитель, — оправдался Годжо. — Он мог похитить Юдзи-куна, но не сделал этого! А это доказывает, что его цель была исключительно в том, чтобы задать вопросы. Кэнто чуть ли не растрогался — Годжо хоть раз защищает кого-то. Жаль только, что это преступник. Всё это снова навевает воспоминания о Гето Сугуру, когда Годжо тоже пытался находить жалкие оправдания его поступкам, если находил в них что-то невинное. Домашние взломы, похоже, вписываются в категорию преступлений, которые Годжо готов оправдать. Кэнто даже не знает, когда у того развился такой фильтр. — Он просто был запутан в ситуации и хотел ответов, — продолжил Годжо. — Его перенесло из прошлого, понимаете? Это всё было для него ужасно странно и тяжело. Давайте посмотрим на всё его глазами: он только что умер, превратился в проклятие и оказался в новой эпохе, ничего не понимая. Так что стоит с пониманием отнестись к паре неразумных поступков. А если подумать, он даже помогает нам, показывая бреши в нашей системе защиты. — Ты… — директор Яга ткнул в него пальцем, почти обезумев. Его явно не убеждали такие отговорки. Кэнто почувствовал с ним солидарность. — Ты должен был докладывать о таких вещах! — Да, но если бы я доложил, ты бы отреагировал вот так, — беззаботно сказал Годжо. — Впрочем, сейчас это уже не важно, ведь всё закончилось хорошо. К тому же, Учиха Обито теперь стал чем-то вроде «эмоциональной поддержки» для Юдзи-куна. Он помогает ему не чувствовать себя одиноким, так что запретить им встречаться означало бы навредить психике Юдзи-куна. Прежде чем директор Яга взорвался, Иэйри положила успокаивающую руку ему на плечо. — Будет ещё, — предупредила она. — Так что подожди и приготовься, ведь это лишь малая часть его преступлений, раз он признаётся так рано. Это почти добило директора, но чудом он сумел успокоиться, приготовив сердце к тому, чтобы выдержать все признания Годжо разом. Потому что он знал: если сорвётся сейчас, то сил на настоящие бомбы уже не останется. Кэнто в каком-то смысле даже рад, что он просто наблюдатель, а не тот, кого швыряет в самое пекло, доводя до безумия. — Итадори-кун уже смирился с этим, они хорошо ладят, он только жалуется на время встреч, — заметил Оккоцу, как будто тоже попав под влияние риторики Годжо. — Я знаю, что он уже готовит вопросы для их следующей сессии «вопрос-ответ на дому». «Сессия вопрос-ответ на дому» — невероятный способ назвать «взлом жилища». — Видите? Так что это не проблема, — кивнул Годжо. Он видел, как директор сжимает кулак до белых костяшек. — Продолжим. Мы узнали из этой встречи, что Учиха Обито проявил интерес к статусу Юдзи как сосуда Рёмена Сукуны. Он упомянул термин «джинчуурики» Кьюби, — эти слова он записал на доске рядом с секцией Юдзи. — Похоже, это значит «сосуд», — Годжо ткнул пальцем в эти слова, или хотя бы в их сторону. — Итак, никто из нас не знаком с этим термином. Но меня зацепило то, что проклятие намекнуло: он сам когда-то был сосудом, и что сосуды могли жить. Так что я обязан был встретиться с Учихой Обито лично. — И ты встретился, — сквозь зубы сказал директор Яга. — И, полагаю, это проклятие особого ранга до сих пор на свободе? — Прежде чем ты начнёшь читать мне лекции о «приоритетах», — Годжо намеренно подражал низкому голосу Яги, получилось не очень. — Учти, я сделал это ради Юдзи-куна. Он был зациклен на этой теме. А с казнью на горизонте… я не хочу отправлять ребёнка на смерть, если есть другой выход. Особенно учитывая, что я его учитель, — директор Яга чуть расслабился. — И, кроме того, я делал это ради общества. Потому что явно есть нечто большее, если мы даже не знаем о существовании такого важного явления, как сосуд Кьюби. Как бы безалаберно он себя ни вёл обычно, Кэнто должен признать: к своей работе Годжо относится серьёзно. Будь то сверхурочная работа по изгнанию проклятий или роль учителя. — Ладно, — сдался директор Яга. — Мы с Учихой Обито хорошо поговорили, и после этой встречи я сделал вывод: в прошлом сосудов использовали как оружие, и им позволяли так существовать благодаря печатям — технике одного древнего клана, — Годжо нацарапал на доске слово «печати». — А ещё из разговора я почти наверняка понял, что Учиха Обито знал моего никчёмного, более уродливого и отвратительного предка, — на доске тут же появляется имя «Хатаке Какаши», написанное чуть выше имени Учиха Обито. — Я спросил его, не напоминаю ли я ему кого-то, и его реакция сказала всё. А теперь подумайте: я ведь уникален. И единственный, кто может на меня походить в контексте мира дзюдзюцу, это, ну… — Годжо сделал неопределённый жест. — Другой обладатель Шести Глаз из рода Годжо. — Хатаке Какаши, — заметила Иэйри, приподняв бровь. — Да, ну, может, мы дойдём до трагичной истории моего предка и того, почему он стал Хатаке, а не Годжо, если хватит времени, — отозвался Годжо. — Вообще-то это несправедливо. Вы ведь даже не спрашивали о моей трагичной предыстории. — Она досталась нам бесплатно с третьим уровнем дружбы, открылась, когда я этого не хотела, а ты всё вывалил на нас за один день, — равнодушно ответила Иэйри. — Это был как минимум пятый уровень дружбы, я не такой уж простой, — парировал Годжо. Он нацарапал кривую стрелку от «Хатаке Какаши» к «Учиха Обито» с подписью «товарищ» сверху. — В любом случае, я пришёл к выводу, что Учиха Обито — ох, какое тяжёлое имя для постоянного повторения, так что пусть будет просто Обито… — лёгкость, с которой он это сделал, напоминала мягкий «софт-ланч» отношений в соцсетях. — Так вот, Обито на самом деле очень, очень древний, раз он вспомнил именно про Кьюби. И я не вижу причины спрашивать о Кьюби и его сосуде, если только он не знал его лично. А во время нашего первого разговора мы выяснили, что сосуды и проклятия внутри них передавались через поколения — с помощью тех самых печатей. Тогда я предположил, что Обито был одним из этих сосудов. Он обезумел в момент смерти, проклятие внутри поглотило его, и в итоге Какаши убил его, наложив проклятие, из-за которого он впал в спячку до нынешнего времени. — Как ты пришёл к такому выводу? — вмешался Идзити, напряжённо вглядываясь в доску. — Ну, во-первых, никаких записей о таких сосудах не существует. Равно как и о самом Обито или моём предке, — сказал Годжо. — А это значит, что старейшины были достаточно уверены, что могут уничтожить записи, полагая, что Обито никогда больше не появится. — Никаких записей? Совсем? — уточнил директор Яга. — Никаких, — подтвердил Годжо. — И это настоящая проблема. Очевидно, они должны существовать. Но их нет. И это наводит меня на мысль, что их стёрли по какой-то причине. — Слишком смелое заявление, — заметила Иэйри. — Ну, я его и делаю, — уверенно ответил Годжо. — Обито не лжёт. Я вижу ложь за версту. А если Обито не лжёт, значит, тут что-то есть. Особенно если учесть ситуацию Юты-куна.       Годжо махнул рукой в сторону Оккоцу, тот помахал в ответ. — Теперь возвращаемся к способности Обито — копированию, — конец маркера постукивает по слову. — Угадайте, у кого ещё есть идентичная техника? — У меня, — подсказал Оккоцу. — Идентичные техники так просто не появляются, — продолжил Годжо. — Особенно такая уникальная, как копирование и репликация. Она проявляется только тогда, когда… — Кланы, — произносит директор Яга, уже понимая, к чему клонит Годжо. — Верно, — кивает Годжо. — С клановыми техниками всё так же. Ни один маг дзюдзюцу не проявлял клановую технику, не имея в жилах ни капли крови этого клана. А Юта-кун лишь весьма отдалённо связан с Сугавара-но Митидзанэ, а значит — очень отдалённо связан со мной и со всеми членами клана Годжо. Это частично объясняет его силу и колоссальную проклятую энергию, но не объясняет его технику. — То есть ты думаешь, что есть недостающее звено, — подсказывает Идзити. — Точно! — щёлкает пальцами Годжо, довольный. — Юта-кун, насколько мы смогли нарыть, — из полностью «гражданской» семьи, кроме мутной ниточки к Сугавара, что чудом не затёрлась. Его сестра вообще не проявляет талантов мага. Значит, уходим дальше в прошлое, где записи мутнеют, а то и вовсе теряются. Оккоцу согласно кивает словам учителя. — Теперь мы знаем, что Обито умеет копировать, — и что у него когда-то был клан, — Годжо постукивает пальцем по фамилии «Учиха Обито». — Клан Учиха. У них были глаза, которые обеспечивали их технику — позволяли копировать и открывать всё новые техники по мере «эволюции». Представьте это как мои Шесть Глаз: без них нельзя понять «Бесконечность» и использовать её. Только ещё радикальнее, потому что у Учиха, по сути, не было ничего, кроме этих глаз. Кэнто чувствует, как внимание комнаты смещается на Оккоцу; тот смотрит в ответ спокойными глазами. — Таких глаз у меня нет, — признаёт Оккоцу. — Годжо-сэнсэй предполагает, что из-за этого моя репликация ограничена теми, от кого Рика «съела» часть, а не работает, как у клана Учиха в прошлом. Годжо кивает. — Точно так же, как «Бесконечность» доступна лишь с Шестью Глазами, репликации тоже нужны эти глаза. Но раз у Юта-куна их нет — будь то из-за слишком разбавленной крови или по другой причине — ему требуется «допинг». Алые зрачки, резкие и вращающиеся. Почти полная противоположность Шести Глазам, вечно обращённым к ясному небу, которое никогда не затянет тучами. Эти красные глаза выжжены в памяти Кэнто — теперь, когда он знает, какой ценой они достаются. — Эти глаза невероятно сильны, — говорит Годжо — редкое признание для такого человека, как он. — И в отличие от моих Шести Глаз, тогда любой член клана мог до них добраться — нужно было «заплатить» своей рассудочностью, прорвать предел в ситуации на грани жизни и смерти и молиться, чтобы скачок проклятой энергии оказался достаточным для пробуждения. Он видит, как лица остальных закрываются в раздумье. Оккоцу стоит невозмутимо. Но, должно быть, он уже успел с этим смириться, учитывая их обстоятельства. — Глаза «эволюционируют» ступенями, — продолжает Годжо. — Первая — ситуация жизни и смерти. Вторая — свидетелем смерти любимого. Третья — табу. С каждой ступенью приходит новая техника, но… — Ценой рассудка, — завершает Иэйри. Взгляд у неё серьёзный. — Обменять здравый ум на прорыв сквозь естественный барьер собственной проклятой энергии, — её глаза скользят к Оккоцу. — Это и случилось с ним? — Тогда я и открыл свои способности, — отвечает Оккоцу. — Хотя тогда этого не понял. — Ужасно, — буднично кидает Иэйри. И всё же Кэнто улавливает под её апатией тончайшую ниточку сочувствия. — Как твои глаза, Оккоцу? Если техника завязана на зрение и на то, как течёт проклятая энергия, хороший исход не просматривается, — она на миг прикрывает глаза, прикидывая. — В прошлый раз было всё нормально, но раз появились новые данные, не помешает проверить. Назначим приём. — Не думаю, что я слепну, — отвечает Оккоцу. — И технику использую регулярно, так что, думаю, всё в порядке. — Слепота, — без выражения констатирует Иэйри. — Да, эм… Я разговорился с Обито-саном, и он намекнул, что всё должно быть нормально, раз у меня нет признаков слепоты, — Оккоцу улыбается, пытаясь успокоить аудиторию. — Так что мне не придётся, э-э, забирать глаза сестры. Наверное. В комнате разом воцаряется тишина. Все смотрят на Оккоцу, стоящего с безмятежной улыбкой. — «Слепнуть?» — переспрашивает Годжо, тоже впившись взглядом. — «Забрать глаза сестры»? — Это и есть табу, — неопределённо машет рукой Оккоцу. — Берёшь глаза ближайшего родича, чтобы вернуть зрение, потому что обратная проклятая техника на это не работает. Всё даже хуже, чем представлял Кэнто. Он не может и постичь — ослепнуть, потерять глаза, что даруют тебе всю силу; свет, который медленно гаснет. Но всё можно обратить вспять, если только… Если только взять глаза кровного родича. Он представляет, что это выросло из какого-то клятвенного обета внутри клана — чтобы не дать своим глазам угаснуть. Вот почему цена столь астрономична. Господи, весь этот клан был обречён. — Ладно, Юта-кун, потом поговорим о том, как и когда делиться с учителем некоторой информацией, — легко произносит Годжо. — И, да, проверку у Сёко мы тебе точно оформим. — Я свободна завтра, — вздыхает Иэйри. Директор Яга выглядит почти убитым: кажется, Оккоцу шагает аккурат по следам Годжо — прямо в «неприятности». — Ещё что-нибудь хочешь рассказать классу? Оккоцу качает головой: — Не думаю. — Хорошо. Тогда, опуская невероятную веру Юта-куна в суждения предков и пренебрежение собственными глазами, вернёмся к теме — всё это начинает складываться в одну картину, потому что, угадайте что, по клану Учиха нет никаких записей, — Годжо приписывает «клан Учиха» рядом с Оккоцу и соединяет фото Учиха Обито и Оккоцу стрелкой с подписью «предок ↔ потомок». — И ситуацию не улучшает то, что Обито заявил: клан Учиха уничтожили за одну ночь. Рядом с «клан Учиха» появляется слово «вырезаны». — Привыкайте, это будет повторяться, — «утешает» Годжо. На этот раз по венам Кэнто не пробегает шок: он уже слышал это раньше. — Ты хочешь сказать, что не один клан… был… — директор Яга беспомощно машет руками. — Именно, — без обиняков. Идзити делает нервный глоток кофе, взгляд его уходит куда-то вдаль, словно он тоже пытается мысленно отсоединиться от происходящего. — И вы двое ему верите? — директор Яга буравит взглядом Оккоцу и Кэнто. — Вроде того, — нехотя признаёт Кэнто. Когда Годжо хочет, он чертовски убедителен, а факты действительно сходятся. — Я — да, — твёрдо говорит Оккоцу и кивает. — Итадори-кун тоже. — Я знал, что вы меня поддержите, — трогательно вздыхает Годжо, обнимая Оккоцу за плечи. — Сколько бы людей ни вступило в наш суперсекретный клуб истории, знайте: вы — оригинальный состав. Особенно ты, Нанами! Директор Яга смотрит на него с видом глубоко преданного. Кэнто обречённо вздыхает. Годжо наклоняется, зачерпывает ещё здоровенный кусок торта и отправляет его в рот. Директор Яга откидывается на спинку, на миг запрокидывая голову, словно пытаясь понять, как вообще его жизнь привела его к этому моменту — слушать изменнические теории Годжо Сатору о старейшинах и их табуированных секретах. — Изначально я думал, что клан Учиха вырезали из-за связей с Обито и пары косвенных намёков на интриги, но к точной причине вернёмся позже, — продолжает Годжо, маршем шагая дальше, не слишком заботясь о ментальном состоянии бывшего учителя. — У меня было много версий насчёт Обито, я их переделывал много-много раз. И вот настал час представить вам десятое издание, окончательно окончательную версию «биографии Учиха Обито от Годжо Сатору», которая приведёт нас прямиком к настоящему: что происходит с Юдзи-куном и Сукуной, с Сугуру, и как всё это, так или иначе, замыкается на почтенного мастера Тенгена — в плане, растянувшемся на тысячи лет, который, разумеется, остановлю я, потому что кто же ещё! Оккоцу вежливо хлопает, хотя глаза у него очень-очень широкие. Ах да, Годжо не успел пересказать ему часть про Тенгена. Кэнто прямо видит, как душа директора Яги пытается покинуть тело. — Итак, Учиха Обито, — Годжо стучит по имени проклятия. — Рождён сиротой, родители неизвестны и мертвы. Талантом не блистал, типичное «пушечное мясо». Что-то типа пренебрежения со стороны клана из-за отсутствия одарённости, выход в поле в двенадцать, пробуждение глаз в тринадцать — и в тот же день смерть после того, как он проклял моего предка. Пересказ — жестокий, они проходили его не раз, и это деталь, что не меняется. Как ни крути историю Учиха Обито, эта часть неизменна: ушёл изгонять проклятия слишком рано — и погиб. — Но на этом история не заканчивается, потому что, понимаете, Обито чудом выживает! — Годжо выводит на доске «возрождение». — Половина тела размолота, он на пороге смерти — как он спасается, спрашиваете? Став сосудом! На доске появляется имя «Учиха Мадара». — Приняв в тело великое проклятие и став его сосудом, он выжил. Помнишь, Юдзи-куна? — Годжо постукивает по фото Итадори. — Целое сердце, — замечает Иэйри. — Если проклятие сумело восстановить половину раздавленного тела… — Значит, оно должно быть очень мощным, — подхватывает Идзити. Иэйри хмыкает: — Ты уверен, что именно половину тела? — Половину, — кивает Годжо. — Шрамы на лице достаточно тяжёлые, и, думаю, они уходят ниже по телу. — Лично знаешь? — прищуривается Иэйри, почти дразня. — Уверен, что это гипотеза, к которой Годжо-сэнсэй пришёл, собрав всё, что узнал об Обито-сане, — вмешивается Оккоцу, не дав Годжо ответить. — Годжо-сэнсэй наблюдателен. Иэйри фыркает. — Именно, — подтверждает Годжо, отпуская Оккоцу с крючка. Похоже, он просто развлекается, поддразнивая парня. Хотелось бы верить, что только этим. Пусть у Годжо не окажется интереса менее академического к остальным шрамам. — Я просто обожаю наблюдать за Обито. — Академически. Как подобает учёному, — добавляет субтитрами Оккоцу. Иэйри снова фыркает, а Идзити натянуто смеётся. — Обычно это означало бы, что проклятие захватило его тело, но, чудом… Обито сумел полностью подавить проклятие и удерживать его так, как это делает «правильный» сосуд, — Годжо проводит стрелку от «Учиха Обито» к «Учиха Мадара» и подписывает: «сосуд ↔ проклятие». — Сначала у меня было множество версий — почему именно Обито, почему именно он смог удержать проклятие. Не переживайте, до конкретики по этому проклятию мы ещё дойдём. Но, как ни крути, на «удачу» всё это не спишешь. Я сперва думал, что у Учиха это, возможно, был обычный метод — тоже держать собственного сосуда. Но выбор в пользу Обито не укладывается в логику, особенно с учётом условия «смерти», после того как я выяснил, какими были сосуды в прошлом и как их выбирали — с малолетства. Не как Обито, которого выбрали в тринадцать. — Это всё ещё «малолетство», — замечает Иэйри. — Для сосудов это уже почти «древность», Сёко, — парирует Годжо. — Их выбирали, считай, с утробы. — Чем младше, тем легче «приспособиться», понятно, — комментирует Иэйри. — Если закрыть глаза на очевидные проблемы для развития при постоянном соседстве с таким мощным источником проклятой энергии. — С этикой у них, мягко говоря, было туго, — соглашается Годжо. — Обито — выбивается из ряда. Для «естественного» выбора сосуда он слишком взрослый. Талантом особо не блистал — он сам это говорит. Его вообще не должны были выбирать, — Годжо постукивает по фото Юдзи. — Он не должен был выжить. Не должен был суметь удержать это проклятие — и тем более контролировать. Как и Юдзи-кун. Теперь трудно представить, как легко Юдзи мог погибнуть из-за Сукуны. Но тогда это была самая суровая реальность: смерть — или безумие. И то, что это не произошло — и произошло уже дважды в истории, — это… Ну, улики почти неопровержимы. — Тут я и начал сводить пазл, — говорит Годжо лёгким, быстрым тоном. — Сопоставлять, насколько они похожи — Юдзи-кун и Обито. Сироты. Не знают, кто их родители. Посредственные способности — почти нулевые шансы стать магом дзюдзюцу. И всё же, вопреки этому, оба удержали проклятия особого рангаи «запечатали» их в себе. Стрелка от «Итадори» к «Учиха Обито». Подпись: «прототип ↔ финальная версия». — И ещё одна связь — время их рождения, — кончик маркера постукивает по фото самого Годжо. — Оба родились в эпоху, когда был жив носитель Шести Глаз. — Шесть Глаз и Мастер Тенген, — почти шёпотом произносит директор Яга. — Верно, — кивает Годжо. — Шесть Глаз и Мастер Тенген связаны неразрывно. Когда Мастеру Тенген нужен новый Сосуд Звёздной Силы, обычно рождается носитель Шести Глаз. Это момент наибольшей уязвимости Тенгена, — на доске, под своим фото, он выводит «Тенген». — И именно тогда чаще всего происходят самые подозрительные события, — Годжо загибает пальцы. — Две схватки — обе провалились. Ребёнка с Шестью Глазами убили, но слияние всё равно прошло успешно. Что-то случилось с Хатаке Какаши. Затем — я. — Такие вещи… — директор Яга явно тонет в масштабе. — Это столетия, Сатору. Это могут быть просто несвязанные эпизоды, вроде… — Вы правда считаете всё это совпадениями? — тихо спрашивает Годжо. — Сможете ли сказать, что никто не пытался «подтолкнуть» Тенгена к эволюции все эти годы? Все эти «случайности», в которые замешаны даже Рёмен Сукуна и Шесть Глаз? Всё это, что закончилось тем, что Зенин Тодзи, сумел перерезать связь? Директор Яга хмурится. — Особенно сейчас, когда Тенген не сумел слиться со следующим Сосудом Звёздной Силы, — говорит Годжо почти доверительно. — Уже понятно, что что-то пошло не так. — Что? — вырывается у Кэнто. Он вроде бы уже не должен удивляться — и всё же. — Я подтвердил это у Цукумо, — отвечает Годжо, лицо хмурое, задумчивое. — После того как изложил ей всё это, — он кивает на доску. — Ну, упрощённую версию. Она подтвердила мою гипотезу. — Годжо скрещивает руки, мрачно смотрит в одну точку. — Скоро разберём, чем именно занимался наш дорогой Мастер Тенген, так что не переживайте. Переживаний — море. С каждого буквально сочится тревога. Директор Яга собирается с духом для ещё одного тяжкого «раунда», Идзити переступает с ноги на ногу, Иэйри отчаянно нуждается в сигарете. Тенген — тема всегда нервная. Даже Кэнто выбит из колеи: он не знал, что у него в картине мира зияет такая дыра. — Учиха Обито — «оригинал», — говорит Годжо с уверенностью. — Он был «пробой» нового способа идти против Тенгена. Не пытаться эволюционировать Тенгена — раз попытки с Шестью Глазами проваливались — а насильно эволюционировать нечто иное, что смогло бы стать ему соперником. — Продолжай, — после паузы кивает директор Яга. Долг победил естественное желание выключить звук и сохранить рассудок. В голосе Годжо появляется новая тяжесть, слова — как удары: откровения ложатся одно за другим. — Быстрый пересказ по Учихе Мадаре: талантливый клановец Учиха, разочаровался в мире, развязал войну против друга при помощи Кьюби — по сути, самоубийственный ход… — Звучит знакомо, — бормочет Иэйри. Кэнто готов поклясться: уголок губ Годжо дрогнул. — …затем «умер», — делает он воздушные кавычки. — Но, как вы уже поняли, смерть в этой истории плохо держится, — Рядом с «Учиха Мадара» появляется запись: «неожиданное возрождение в виде проклятия». — Не знаю точной подоплёки — как именно Учиха Мадара оказался внутри Обито, как это было у Сукуны, — но знаю, что Мадара «вошёл» в Обито и со временем «перекроил» его под их весьма сомнительную цель для мира, — Годжо на миг задумывается. — Что-то уровня «закончить мир», но с мотивацией «помочь миру», вы понимаете. — Вау, — сухо откликается Иэйри. Директор Яга трет переносицу. — Короче, через череду ужасных событий — например, когда он увидел смерть дорогой ему девушки от руки, буквально руки, Хатаке Какаши, друга детства, — мир Учиха Обито перевернулся. Он решил, что мир — это ад, и уже в ранние подростковые стал проклинателем, чтобы «исправить» мир. — Вау, вот это уже очень знакомо, — безмятежно тянет Иэйри. — Ага? — легко подхватывает Годжо. Теперь ошарашен Оккоцу. Ах да, они забыли вкратце просветить мальчишку о «менее законной» биографии его предка. У Оккоцу широко распахнутые глаза, губы приоткрыты, будто он отчаянно пытается переварить информацию на лету. — Как бы то ни было, Обито убедили, что исправить мир можно, «усыпив» всех в идеальном сне. И Учиха Мадара сообщил ему способ: собрать и слиться с остальными сосудами и проклятиями внутри них. О, я, кажется, не упоминал, что их было девять и, вероятно, все — особого ранга? — Нет, ты этого не упоминал, — мрачно говорит директор Яга. Годжо кивает и приписывает на доске: «Проклятое Чрево: картины смерти». Кэнто прямо видит, как у директора Яги растёт стресс. — Это связывается с девятью проклятыми чревами и экспериментом над ними — рождёнными от союза человека и проклятия, который провёл когда-то Камо Норитоси. Что подводит нас к теории, как и почему Юдзи-кун и Обито способны удерживать внутри себя проклятия, которые, по идее, должны были их убить. Ключ — родство. Мы знаем, что те девять были проклятиями, «прерванными» до рождения. Но сам факт показывает: союз возможен. А если такой союз родится полностью? Мгновение тишины. — В любом случае это будет проклятие, — буднично заключает Иэйри. Она лучшая в теоретизации. — А есть шанс, что родится человек? — мягко подталкивает Годжо. Иэйри вздыхает, прижимая пальцы к виску. — Теоретически — возможно. Но ребёнок, рождённый так… — она снова вздыхает. — Врожденная проклятая энергия либо упростит ему доступ к техникам, либо в целом повредит развитию, — Иэйри разглаживает намечающиеся у переносицы складки. — И если вы хотите спросить про сосуды — я ничего о них «официально» не знаю, но учитывая всё услышанное, скажу: да, это могло бы позволить им легче контролировать проклятие внутри. — Спасибо, Сёко, — улыбается Годжо, легко похлопывая в ладоши. — И да, для развития ребёнка это было бы катастрофой, — констатирует Иэйри. — Его сознание с рождения формировалось бы под воздействием проклятой энергии. Добавьте к этому все ужасные события, через которые он прошёл, плюс его глаза и проклятие внутри в таком возрасте — ну… — Иэйри пожимает плечами. — Почти неизбежно, что где-то сорвёт, — Иэйри снова вздыхает. — Так что да, запишите Итадори на осмотр. Лучше время от времени проверять его состояние, вдруг мы что-то упустили. И можно, кстати, хорошенько дать дозу обратной проклятой энергии. Годжо задумчиво гудит: — Завтра? Иэйри кивает: — Завтра. — Ты хочешь сказать, что Итадори в родстве с Сукуной, — произносит директор Яга предельно медленно. — Мы всё ещё на этом? — искренне удивляется Годжо. — Я думал, мы закрыли тему… — он смотрит на воображаемые часы. — Минуты две назад. Директор Яга глубоко выдыхает. Кэнто его понимает. — Поясните, пожалуйста, — говорит Оккоцу за всех в комнате. Директор Яга благодарно кивает парню. — Рёмен Сукуна это как бы подтвердил, заявив, что Учиха Мадара состоит в родстве с Обито. А если учитывать все параллели между ними, нетрудно предположить то же и для Сукуны с Юдзи-куном. Нет, я не знаю степень родства. Сукуна может оказаться дедушкой, отцом, дядей, двоюродным — кем угодно. Мне всё равно, я всё равно его побью. И как это вышло — понятия не имею, Сукуна, по идее, никогда не оставлял потомства. Вероятно, всё упирается в тайну их родителей — что с ними случилось или как-то с ними связано. Но пока у нас ноль ниточек. — Мне нужно править какие-нибудь бумаги? — дрожащим голосом спрашивает Идзити, пока все переваривают мысль, что Итадори — один из самых светлых людей, которых они знают, — состоит в родстве с Рёменом Сукуной, буквально демоном из ада, который на досуге пьёт детскую кровь. — Нет. Нам не нужны старейшины, скачащие от радости и требующие ускорить казнь Юдзи-куна. Кэнто легко может это представить. — Понял, Годжо-сан, — кивает Идзити, хотя пальцы всё ещё дрожат, сжимая стаканчик кофе. — Отложив в сторону неэтичные эксперименты по «созданию детей», Обито сказали, что нужно собрать все девять сосудов особого ранга, чтобы слить их в единое существо, — Годжо набрасывает под именем «Учиха Обито» спутанный узор. — Проклятия редко «сливаются», а «Узумаки» — это просто свёрток из кусков проклятий, а не подлинный союз. Так как вы думаете, что выйдет, если девять особых проклятий сольются — с Учихой Мадарой, тоже особым, в центре? — Эволюция, полагаю, — спокойно отвечает Иэйри, справляясь с этим куда ровнее, чем Кэнто. Она всегда была умницей. — Проклятие, которое непрерывно сливается, и конечная цель — создать нечто, способное слить всё человечество в одно, чтобы все переживали «один и тот же сон», — Годжо театрально постукивает пальцем по подбородку. — Ну и где же у нас звенит этот колокольчик? Пауза — для саспенса. Годжо распахивает ладонь рядом с именем Тенгена: — Верно, мы возвращаемся к Тенгену! Лицо директора Яги белее простыни. — Никто толком не знает, что происходит, когда Мастер Тенген эволюционирует, — почти шёпотом говорит директор. Никогда ещё он не звучал столь слабым. — О, но кое-кто знает, — неумолимо продолжает Годжо, явно наслаждаясь хаосом. — Я подтвердил, и это больше не теория. Когда Мастер Тенген эволюционирует, он может сливаться не только со своим Сосудом Звёздной Силы — он способен сливаться с чем угодно и, в конечном счёте, со всем человечеством. — Но его же стабилизировали одиннадцать лет назад… — Да, насчёт этого, — лениво откликается Годжо. — Представьте… — О боже. — Представьте, что Тенгена не стабилизировали одиннадцать лет назад. Это была ложь. Сейчас он проходит эволюцию, а значит, может слиться со всем человечеством. Цукумо призналась после беседы с Тенгеном: похоже, наш драгоценный Мастер Тенген держал всё это в тишине неизвестно сколько. Решил, видимо, что остальным незачем готовиться к неминуемой катастрофе. Наверное, со счёта лет сбился — ну вы знаете, как бывает со стариками. Годжо выдает самый сухой смешок, какой Кэнто когда-либо слышал. — Представьте, что всё правда, — вот это номер, да? — Годжо улыбается. По-настоящему. — А это и правда так. Гляди-ка. Директор Яга вглядывается в лицо Годжо, выискивая хоть тень лжи. То же делает Кэнто, да и все остальные. Боже, во что его опять впутали? Что вообще происходит? — Пока что всё держится только потому, что Тенген сознательно изолировался от мира и ещё способен отвергать слияние с другим человеком. Но — и вот где всё становится скользким, — когда Тенген эволюционирует, он становится больше проклятием, чем человеком. А кто у нас умеет управлять проклятиями? Годжо поднимает три пальца. — Дам три попытки. Подсказка: у этого кого-то недавно украли тело. Произнесено легко, но Кэнто чувствует под словами чудовищную ненависть. Кто-то, без сомнений, в ближайшее время погибнет от руки Годжо Сатору. — Сугуру, — тихо выдыхает Иэйри. На лице Годжо — редкое раздражение и даже гнев. — Да. Думаю, я понимаю, для чего используют тело Сугуру, особенно если кто-то разгуливает в его трупе, — Годжо неглубоко выдыхает и пишет «Гето» где-то рядом с «Тенген». — Учитывая, как эти ниточки тянутся и какую картину мы видим сейчас, списывать всё это на совпадения или на разрозненные события нельзя. Он возвращает маркер к имени «Учиха Обито». — И учитывая идеальную «синхронизацию» его пробуждения и ключевую роль, которую он сейчас играет, думаю, можно с уверенностью заключить, что… — Годжо снова срывает колпачок и обводит своё фото и имя «Учиха Обито». Когда он отступает, Кэнто остро хочет снова «диссоциировать» в Малайзию. — …нас свела судьба. Вокруг имени «Учиха Обито» и селфи Годжо нарисовано сердечко. — Давайте я поправлю окружность, сэнсэй, — с маниакальной старательностью говорит Оккоцу, берёт второй маркер и обводит сердечко толстой, аккуратной линией. — Тут кривовато вышло. — Потому что у него намерения кривые, — бормочет Иэйри с усмешкой. — Спасибо, Юта-кун! — напевает Годжо, игнорируя реплику Иэйри. — Ладно, на нашем следующем свидании я спрошу, как всё закончилось и как он умер. — Звучит как чудесное время в кругу друзей. — Ох да, ты тоже будешь, Юта-кун. Оккоцу моргает. — Помнишь? Праздник Обон. — Я думал, это семейная тема, — медленно говорит Оккоцу. — Ага, именно, — кивает Годжо. — Так что можешь начинать звать меня… — Я не буду звать вас «папа», — с маниакальной решимостью заявляет Оккоцу. Годжо приподнимает бровь и лукаво улыбается. — Я хотел сказать «Годжо-сан», но и так сойдёт.