Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Спутанные нити и точки, что ещё не соединены, — вот с чем остаётся Сатору, когда их беседа сворачивается в нечто тихое, приглушённое. Многого Сатору сумел добиться в этом разговоре — полезных крупиц, без сомнения; и ещё чего-то, что зудит в голове и, он не сомневается, распутается, когда ему дадут время пройтись по всему тонким гребнем. Пока же он снова переводит взгляд на Учиху Обито. Проклятие стоит рядом, глядя на громоздящийся перед глазами чужой ландшафт. Выражение Учихи Обито со стороны можно было бы назвать нейтральным, разве что чуть грустным — как и подобает всему, что связано с Учихой Обито. Но Сатору — не сторонний наблюдатель. Он видит взгляд Учихи Обито — возможно, нейтральный. Но Сатору назвал бы его скорее скорбью — той, что живёт с человеком так долго, что обжила его черты. Разумеется. Это была такая сильная скорбь, что он взялся изменить мир. Сатору пытается представить себе видение, которое тот, должно быть, увидел в тот день; пытается вообразить, что чувствовал Учиха Обито. Вообразить слишком легко. (Сатору почти ощущает это — тяжесть остывающего тела мёртвой девочки. Оно было бы таким, таким лёгким, думает он. Почти как у птицы — и в то же время очень тяжёлым. Мёртвый груз, вспоминает он. Так бывает, когда берёшь в руки тело без хозяина: оно становится мешком плоти — непослушным и тяжёлым; центр тяжести всё время смещается, меняется — из-за этого так трудно его удерживать. Мёртвый груз. Совсем иная масса, чем когда она была жива и брыкалась. Даже когда она вырывалась из его рук, это было не так сложно, как когда он нёс её мёртвое тело. Запах крови — резкий, ужасный — даже если кровь ещё свежая. Его не заглушить, даже если завернуть её в белую, стерильную простыню. Её выражение — тусклое, ничего не видящее, — потому что она мертва, понимаешь. Её тело холодно, и уж больше никогда не согреется. Её глаза потускнели, а лицо застыло где-то между радостью и смертью. Лицо, схваченное льдом, затёкшие мышцы. «Будто она ничего не чувствует», — подумал он. Просто тусклые глаза, смотрящие вверх, без нужды закрываться, и слегка приоткрытые губы — словно она хотела что-то сказать, но так и не нашла подходящего момента. «Она хотела жить, — сказал Сугуру. — Она хотела жить, потому и улыбалась». Только вот она не улыбалась — не для Сатору. Может, Сугуру решил, что она улыбалась, потому что это было последним, что он успел увидеть. Но её труп не улыбался — это Сатору увидел, когда поднял её мёртвое тело. Потому что мёртвые не делают лица. «А потом она умерла», — сказал Сугуру. Выстрел — и она мертва; ничего не почувствовала — ни боли, ни печали. Сатору не знал, кого он пытался успокоить — его или себя. Мёртвые не чувствуют, больше ничего не делают. Они не возвращаются домой и не идут в старшую школу. Они не живут дольше лета. Пуля в мозг — вот и всё, что нужно, чтобы человек умер. Сердцебиения уже не будет — сердце давно остыло. Лишь дорожка крови, струящаяся от виска. Сатору чувствовал её тело у себя на руках. Отзвуки тепла. Может, ему это просто показалось. «Ага», — сказал тогда Сатору, с её мёртвым грузом на руках. — «Она ничего не знала». Совсем ничего. Она умерла счастливой, умерла в неведении. «Она ничего не должна была почувствовать», — сказала позже Сёко, когда он спросил. — «Пули летят быстрее, чем нерв успевает передать сигнал в мозг. Она, может, и услышала звук выстрела, но не прожила достаточно, чтобы понять, что это. Легко и быстро». Сатору не знал, зачем спросил. Он передал этот факт Сугуру. Тот помолчал, взгляд будто затуманился. А в конце лишь сказал: «Конечно. Я же говорил».) Для Учиха Обито, тринадцатилетнего, эта тяжесть, должно быть, была сокрушительной. Мёртвый груз в руках, кровь, стекающая с тела девочки, — но Учиха Обито не досталась роскошь спрятать всё под белой простынёй. Он не мог отвести взгляд от крови и от того, как именно она умерла. У него не было выбора — пришлось смотреть на её тело и видеть всё, до последней детали. Сатору размышляет, как быстро рука достигает человеческого сердца и быстрее ли это пули — вряд ли. Он задаётся вопросом, какое выражение увидел Учиха Обито на лице Нохары Рин. Было ли это радостью или болью? Или — ничем. Это не была лёгкая и быстрая смерть. Пуля, возможно, была бы проще. Менее личной. А вот рука, прошедшая насквозь сердце, — это уже материал кошмаров. Он думает, были ли глаза Нохары Рин такими же пустыми и было ли её лицо столь же жутким. После такого не возвращаются тем же, кем вошли. Это Сатору знает наверняка. В лучшем случае, твой мир оказывается сотрясённым — ему приходится заново перестраиваться. В худшем — твой мир уничтожен, и среди его пепла тебе нужно найти способ продолжать. Сугуру, в конце концов, нашёл способ жить дальше — как бы извращённо он ни выглядел. И Учиха Обито — тоже. — Что он сделал потом? — внезапно спрашивает Сатору. Он чувствует, как внимание Учихи Обито обращается к нему. — Хатаке Какаши, — уточняет Сатору. — Если ты гнался за невозможной мечтой, то что сделал он? Он и сам не знает, зачем спросил. Хатаке Какаши — человек, не имеющий к нему никакого отношения. Просто худшая версия Сатору — некрасивее, высшую математику не знает, да, наверное, и учитель из него хуже. Хотя Сатору и не в курсе, преподавал ли Хатаке Какаши вообще. Но, так или иначе, он уверен, что учителем был бы лучше. Он спас двоих от казни, нашёл одному предка и для обоих раскопал запретную историю — по всем статьям выходит лучше, чем что бы там ни мог Какаши. Он не понимает, зачем вообще спросил. И всё же вопрос сорвался сам. — Если я бросился в свои мечты, то он сделал обратное, — криво усмехается Учиха Обито. В голосе слышится насмешка — но та, что ближе к усталому раздражению, чем к ненависти. — Он бросился во все миссии подряд, лишь бы не видеть сны. Похоже на правду. Вероятно, это всё, что знал Хатаке Какаши: бросаться в миссии, бросаться в работу, работу и ещё работу. Разве не это он делал после смерти своего отца, когда именно он нашёл его тело? Работать, пока не сможет стоять как гений на собственных ногах. Доказать себя миру и клану Годжо — назло всем. Он был мальчиком, который умел только бежать — бежать, пока либо не выдохнется, либо, наконец, не обгонит собственные кошмары. Но от кошмара не убежишь. Значит, он продолжал бежать. Беги, беги, беги — а когда, наконец, остановишься — что встретит тебя? — Паршивый способ справляться, — говорит Сатору. — Так и было, — соглашается Учиха Обито. Не то чтобы он сам имел моральное право судить — учитывая то, что только что описал Сатору. Но, может, и правда «под фонарём темнее всего». — Он снова и снова бросался на свой кошмар — продолжал пользоваться той же техникой, которой убил её, на всех врагах, потому что, вероятно, думал: стоит добиться верного числа — и она, наконец, исчезнет, — Учиха Обито бросает на него взгляд, на губах — насмешливая линия. — Она не исчезла, он лишь стал лучше держать руки, чтобы они не дрожали. Травма, познакомься с ещё большей травмой, думает Сатору. И что тут скажешь? И Учиха Обито, и Хатаке Какаши вышли из того дня сломанными — и ни один не сумел оправиться. Они оба бежали. Бежали, потому что иначе было нельзя. Бежали, потому что только так и получалось жить. — Он ходит к одной из наших могил ранним утром — остаётся там до полудня, — говорит Учиха Обито. — Говорит, что сожалеет, потом слова заканчиваются — он возвращается к миссиям и снова использует ту же самую технику, что убила её, надеясь, что в этот раз это будет последний раз, когда он её увидит. Не выходит. Потом он снова приходит, снова говорит, что сожалеет, — уголок губ поднимается в язвительной усмешке. — И он просто стоит там ещё долго-долго — как пугало без цели. Какаши. Пугало. Без сомнения, имя, предназначенное для великого — защитника мира дзюдзюцу. И всё же. Хатаке Какаши оказался пугалом, оставленным без единого стоящего охраняемого. От отца — к Учихе Обито, к Нохаре Рин — при всей силе, при всём таланте, при всём гении — добился ли Хатаке Какаши чего-то, что действительно значило? Мысли бегут, и он не знает, что сказать. Вся сила — и в итоге ты всё равно проигрываешь. Пугало без цели. В конце концов ты проигрываешь именно там, где это важнее всего. Сатору выдыхает — тихо, затянуто. Кажется, он понимает, почему Хатаке Какаши стоял там так долго. Потому что что ещё скажешь? — Я ненавидел его, не мог принять, что мальчик, которого я знал, по сути тоже умер в тот день, — произносит Учиха Обито. — Мир сделал его совсем неправильным. Миг, другой. — А ты сам? — спрашивает Сатору, косясь на Учиху Обито. Губы Учихи Обито сворачиваются в сардоническую, острую улыбку. — Я был таким же, как он. Весь неправильный, вывернутый миром. «Ненавидел ли ты себя так же, как его?» — думает Сатору, но не спрашивает. Ему кажется, в этом нет нужды. Возможно, больше всего в Хатаке Какаши Учиха Обито ненавидел то, что видел в нём самого себя. Слова Учихи Обито иссякают — как всегда. Язык развязан, когда речь заходит о Хатаке Какаши, но смыкается, когда — о нём самом. Это можно было бы назвать настороженностью — замкнутой натурой, которой, Сатору знает, Учиха Обито не лишён. Но он знает: там есть и другое. Учиха Обито охотно рассказывает ему о Хатаке Какаши — как будто просто хочет, чтобы ещё один человек знал, кем был Хатаке Какаши. И при всём том, как он только что поливал Какаши в течение нескольких минут, ясно: он не ненавидит его так, как ненавидят того, кто убил любимого человека. Причин, по которым Учиха Обито мог бы ненавидеть Хатаке Какаши, — множество. — Но в итоге ты его не ненавидишь, — говорит Сатору. Учиха Обито моргает, и выражение его становится странным — таким, какого Сатору прежде не видел. — Нет, — отвечает Учиха Обито, голос звучит почти тепло. — В конце концов мы нашли мир друг с другом. Если бы сердце Учихи Обито сейчас билось, Сатору интересно, какой ритм он бы услышал. Ему любопытно, о чём сейчас думает Учиха Обито — каким был их последний обмен словами. Должно быть, трагическим, раз возник Учиха Обито. Здесь есть нечто, что ускользает: если они примирились, то почему Учиха Обито всё же здесь? В истории зияет разрыв — где-то между тем, как Учиха Обито стал проклинателем, и тем, как он умер, примирившись с Хатаке Какаши. Между тем, как Учиха Обито гнался за своей мечтой, и его окончательным поражением, тянется пропасть. Сатору гадает, какими были последние слова Хатаке Какаши к Учихе Обито. И какое выражение было у Учихи Обито в момент поражения. Был ли он зол, раздражён — или просто смирился? Но, в конце концов, Сатору думает, что на лице Учиха Обито должно было быть спокойствие. Потому что он наконец мог перестать бежать. Сатору хочется увидеть это выражение — хоть краешком. Напряжённая, настороженная поза Учихи Обито — уложенная в покой. Интересно, как выглядел бы Учиха Обито, когда спит. Интересно, умер ли он так. Два закрытых глаза, тихая передышка; будто просто задремал — если бы не ранения, изуродовавшие тело. «Ему к лицу сон», — думает Сатору. Напряжённые линии его черт разглажены в нечто тихое, мягкое. Он думает, не были ли черты Учихи Обито ещё более искалечены тем боем, что произошёл, — ведь Учиха Обито не из тех, кто падает без борьбы. Он из тех, кто царапается и рвётся когтями к своей цели, какой бы она ни была. Ему интересно, что чувствовал Хатаке Какаши, стоя над телом Учихи Обито. Какое выражение было у самого Хатаке Какаши. Вряд ли что-то похожее на мир. Сатору думает, сколько весил труп Учиха Обито — тяжелее ли, чем у Сугуру, или примерно так же. Мёртвый груз, думает он. Для сильнейшего — почти ничего. И всё же. Нести это — тяжесть, тяжесть запредельная. Он гадает, ходил ли Хатаке Какаши потом к могиле Учихи Обито. Говорил ли «прости» призраку, о котором знал, что тот всё ещё дышит; стоял ли там, как бессмысленное пугало — именно то, что так раздражало Учиху Обито. Он думает, каким было лицо Учихи Обито в момент смерти. Пришла ли она быстрее пули — или была мучительно медленной. Кровили ли глаза красным — или оставались тёмными. Что лучше? Может, чёрный — значит, эти чёртовы глаза уже не пожрут его тело, как пожрали всё остальное в его жизни. — Хватит обо мне, — говорит Учиха Обито, обрывая разговор. Как и ожидал Сатору: стоит слишком близко подойти к самому Учиха Обито — и тот замолкает. А вот Хатаке Какаши — совсем другое дело. Утомительно. Но Сатору и так узнал достаточно на сегодня. Достаточно, чтобы унести с собой, обдумать и сплести в цельную сеть. Урожай богатый, и у Сатору смутное чувство, что он вплотную подобрался к очень важному выводу. Это пульсирует в венах — будто зажёгся шестой смысл. Ощущение: стоит протянуться ещё чуть-чуть — и дотронешься. История про Учиху Мадару важна — без сомнения. Особенно часть про другие проклятия особого ранга. Это царапает в памяти что-то знакомое, хотя палец пока не ложится точно. Небось, одна сессия с Нанами прояснит всё как надо. Разумеется, полезно прокручивать мысли в одиночку. Но иногда нужен и отскок — кто-то, об кого можно «отбить» мысли, и Нанами — идеальный кандидат. Впрочем, возможно, пора начинать посвящать и других. Всё уже почти дошло до точки, где события эволюционируют слишком быстро, чтобы Сатору не привлекал хотя бы некоторых из тех, кому доверяет. Когда и кого — вопрос открытый, так что он откладывает это на потом. Уверен, Нанами не будет слишком против. — Теперь моя очередь, — продолжает Учиха Обито. Сатору улыбается в ответ — легко, играючи. — Конечно, давай. Стреляй. Выстрел — хлопок выстрела. Настолько быстро человек может умереть. Настолько быстро жизнь может измениться. Учиха Обито на миг умолкает, словно обдумывая, прежде чем сказать: — Я столкнулся с кое-чем. Или кое-с-кем. Прямо на глазах у Сатору проклятая энергия Учиха Обито вспыхивает — и Учиха Обито смещается в нечто — в кого-то до боли знакомого. — Знаешь, кто это? — спрашивает Гето Сугуру, вернувшийся из мёртвых. Треск выстрела.

***

Отвращение — не совсем то чувство, и злость — тоже. Увидев призрак, он должен был бы чувствовать и то и другое. Сначала приходит удивление, а затем на него обрушивается реальность. В голове за один миг пролетают годы — то, что было, и то, чему уже не суждено повториться. На миг горло пересыхает. Его как будто перекашивает, словно почву вырвали из-под ног, и теперь ему приходится искать опору на совершенно иной поверхности. Человек перед ним лениво моргает — и в ту же долю секунды снова становится Учихой Обито. (Сугуру не умер под звук выстрела. Не было никакого Зенина Тодзи, который, пролетев сквозь его жизнь, прихлопнул бы её, как жука. Точку поставил Сатору. «Фиолетовый» покоился на самом кончике пальца — и он отпустил его. И, как пуля, он пробил сердце Гето Сугуру. Беззвучно — ни хлопка, ни треска, ни щелчка. Это даже быстрее пули. Значит, у нервов Сугуру с ещё большей вероятностью не было времени послать сигнал в мозг. Видишь? Легко и быстро. Ни боли, ни звука. Переступил границу между жизнью и смертью тихим, лёгким выдохом. Шагнул — и не понял, что уже по ту сторону. Вот так просто — почти как будто умер от старости. Он умер, прежде чем тело успело разложиться, значит, не станет похож на тех стариков. Это хорошо. Легко и быстро. Без боли. Без страданий. Ты ничего не узнаешь. Возможно, Сугуру даже не понял, как умер. Сугуру умер, не зная, когда именно. Это хорошо. Он умер, не зная боли, не осознав миг, когда сердце остановилось. Он умер — и смерть была безболезненной, потому что рядом был Сатору. Он был рядом, чтобы нажать на курок. Он и нажал. Легко и быстро, лёгкий, как птичье перо. Пуля — ей в мозг, удар — тебе в сердце. Без звука, даже подкрадывается неслышно. Сугуру не выглядел счастливым. Он не выглядел никак. Потому что мёртвые не чувствуют — и не улыбаются. Сатору стоял над его телом и думал, не это ли чувствовал Зенин Тодзи, когда смотрел, как падает Рико. Труп Сугуру был тяжёл в руках Сатору — может, даже тяжелее, чем Рико. Мёртвый груз. Тело нёс именно Сатору. Сугуру кровоточил ещё до смерти. Его кровь пропитала форму Сатору. Но тело ещё хранило тепло. Он умер совсем недавно, понимаешь? — Он ничего не чувствовал, — сказал Сатору Сёко. — Легко и быстро. Быстрее пули. Сёко лишь посмотрела и ответила: — Конечно, не чувствовал. Я же говорила.) — Годжо. Он моргает из-за повязки и поднимает взгляд. Перед ним стоит Учиха Обито. Между ними — Бесконечность и три шага. Вдох. Выдох. Рука Учиха Обито поднимается — Сатору не знает, чего ждать. Между его головой и ладонью Учиха Обито — Бесконечность и несколько пустот. Он мог бы остановить её. Мог бы. Между ним и всем, что способно причинить боль, лежит бесконечный зазор. Пуля не доберётся, как бы быстро ни летела. Не при его нынешнем уровне. Теперь его не коснётся ничто — если он сам этого не позволит. Пуля не достанет, Перевёрнутое копьё небес уничтожено, и Чёрная верёвка Одуола — тоже. Зенин Тодзи мёртв. Больше ничто не способно причинить ему вред. Даже Гето Сугуру. Прежде чем он успевает решить, Учиха Обито просто кладёт ладонь на Бесконечность Сатору — прямо над его глазами. И прежде чем он успевает спросить, Учиха Обито сам начинает говорить: — Что ты сегодня ел? — А? — Тебе стоит поесть. Это полезно. Что за…? — Я ем, просто… — Сколько миссий ты сегодня выполнил? — Слишком много, чтобы считать, и вообще… — Посчитай. — Я… — Или не можешь? Ну всё. Если кто и умеет считать, так это Годжо Сатору — его гоняли по математике с тех пор, как он научился читать. — Тридцать две. Учиха Обито лишь протяжно хмыкает. — Сколько из них были сложными? — Ноль, — ответ даётся легко. Учиха Обито на миг умолкает, потом продолжает: — Полезная штука, — говорит он — резко меняя тему и чуть надавливая на Бесконечность Сатору. Голос лёгкий, почти разговорный — если бы Сатору не знал лучше. — Интересная. — А то, — отзывается Сатору, не особенно задумываясь. Ладонь Учихи Обито у него перед глазами — ничто. С детства ничто. Рука — всего лишь бумажка, которую Сатору при желании легко проткнёт. Не знает, хочет ли. Учиха Обито — проклятие. Хотел бы — должен бы. И всё же. Сугуру тоже однажды нашёл… — С этим можно мёрзнуть? — Да? Учиха Обито глухо кивает. Сатору не понимает, что он делает. Он не понимает, что они оба делают. — Одевайся теплее. — Не так уж и холодно. И с похуже справлялся. Пауза. — Значит, холодно. — Я же сказал… — «Не так уж» — значит «холодно». — Серьёзно? — Серьёзно. Что это вообще за разговор? — Ночь на дворе, само собой, прохладнее. — Тогда одевайся теплее. — Всего лишь лёгкий ветерок. Не убьёт же. — Ты кожа да кости — ещё как убьёт. Что за…? — Да брось, у меня есть мышцы! Я сильнейший — это, между прочим, доказанный факт. Просто одежда не подчёркивает… и вообще… Рука Учиха Обито отходит от его Бесконечности. Странно — Сатору ощущает пустоту. Этого хватает, чтобы он на секунду перестал тараторить. Между ними повисает короткая тишина. Сатору — от замешательства. Учиха Обито — просто решив помолчать. И прежде чем Сатору успевает осознать, что за эти несколько минут Учиха Обито наговорил больше, чем в их первых беседах, — тот снова подаёт голос: — Так тебе лучше, — произносит Учиха Обито — будто говорит о чём-то обыденном. — А до этого у меня какое было лицо? — Неприятное, — отвечает Учиха Обито. — Как будто тебе больно. А? Было? Он и не думал. На миг он не знает, как реагировать. Свести ли всё к шутке, к поддёвке? Взять ли тон серьёзнее — или снова играться? В конце концов, за него решает сам Учиха Обито. — Упрямство тебе к лицу, — кивает он, просто и легко. Вот чёрт. Кто вообще так говорит? «Упрямство»? Серьёзно? — А «счастье» не подойдёт? — спрашивает Сатору — просто назло. Учиха Обито смотрит прямо. — Может быть. Скажу, когда увижу. Учиха Обито, понимает Сатору, — на самом деле довольно прям, когда хочет. Вот бы ответы по другим темам давались ему так же легко. Интересно, каким у Учиха Обито бывает лицо счастья. В другой раз. Может быть, может быть, может быть. В конце концов они снова погружаются в спокойную зыбь. Смятение в сердце Сатору чуть утихает. И, в итоге, Учиха Обито молчит. Похоже, он так и не заговорит до конца ночи — пока, наконец, тишину не нарушает сам Сатору: — Я знаю его, этого человека, — говорит Сатору. — Он должен быть мёртв. Ответ Учиха Обито запаздывает на удар сердца: — Понимаю. — Я его убил, — признаётся Сатору. — А потом похоронил. На этот раз Учиха Обито ничего не говорит — просто позволяет словам отстояться. — В последний раз, когда я его видел, тело было ранено, — Сатору постукивает пальцем по лбу. — И этих швов на лбу тоже не было. — Как давно? — Около года. Тот день Сатору не забудет, даже если захочет. Будто вывернутый наизнанку юбилей, который отмечает только он один — потому что второй участник лежит в могиле по его же вине. Забавно, не правда ли. — Что ты ощутил, когда встретил его? — наконец спрашивает Сатору. — Маг или проклятие? Учиха Обито задумывается. — Ни то ни другое, — говорит он, в конце концов. — Это было… уникально. Постукивание — тук-тук-тук — пальцем Сатору по перилам. Значит, к счастью, Сугуру не сделали проклятием какой-нибудь мерзкой уловкой. К несчастью, Сугуру и не воскрес. Разумеется — Сатору его убил. Из такого не возвращаются. И, что ещё хуже, похоже, придётся проверить могилу Сугуру. Очень вероятно, что с телом что-то сделали. И ещё вероятнее — что его уже нет там, где Сатору оставил его в последний раз. Что-то капает — вниз, вниз, вниз. Похоже на злость. Расцветает, как цветы. Сугуру заслужил нормальные похороны. И кто-то их осквернил. Кто-то, скорее всего, увёл его тело и упралвяет им, как изуродованной марионеткой. Сугуру не для этого умер. Его тело не заслужило такого надругательства. Что бы он ни натворил, умереть он всё равно заслужил по-человечески. Он должен был упокоиться, получить нормальную, чёрт побери, загробную жизнь — с телом настолько целым, насколько возможно, и душой, ушедшей прочь. А не вот это… Спокойно. Спокойно, — думает Сатору. — Сначала проверить тело. А если всё плохо — тогда… Тогда у Сатору появится тот, кого нужно стереть в пыль. — Хорошее лицо. Он переводит взгляд — встречает глаза Учихи Обито. — Выглядишь так, будто хочешь кого-то убить. Сатору смеётся: — Разве это не плохо? Учиха Обито просто смотрит. — Если это ради того, что тебе дорого, — нет. — Ты, Обито, немного не в себе, — весело говорит Сатору. — Что ж, тебе повезло. Мне такое нравится.

***

Он проверил место захоронения Сугуру. Тела нет. Он валяется на диване у Кэнто, огонь разливается по жилам. Тап, тап, тап. Треск выстрела. О, на этот раз Сатору не станет быстро. Достаточно времени, чтобы нервный импульс дошёл до мозга, достаточно времени, чтобы они почувствовали боль. И чтобы поняли, что умерли. Он заставит «Фиолетовый» звучать особенно громко — специально для них. Как фейерверк. Ему не терпится.

***

Юта сидит рядом с несколькими знакомыми. Не близко, если что. Но достаточно, чтобы знать: этим людям доверяют. Он всё ещё уткнувшись в групповой чат, надеется, что сэнсэй даст хоть какое-то дополнительное объяснение. Ничего не пришло, даже когда чат взорвался сообщениями после того, как он оттуда вышел. Вопросы в основном собрал директор Яга и взял управление на себя. Но, как это обычно бывает со всем, где замешан сэнсэй… Ничего не ясно. Так что все они сегодня здесь. Директор Яга как бы ссутулился, уткнув лоб в сцепленные руки. Выглядит постаревшим, очень-очень постаревшим — словно не спал. Юте его по-человечески жаль. Но жалеть он тоже не в праве. Они все в одной лодке. Доктор Иэйри закурила у окна, выпуская дым наружу. Нанами просто сидит — Юта думает, что сэнсэй украл у этого человека молодость или что-то в этом духе. Идзити тоже сидит — Юта уверен, тот обдумывает третью чашку кофе, чтобы набрать сил на грядущий разговор. Впрочем, работает это так себе. Удивительно, но Юдзи здесь нет, что странно, учитывая его вовлечённость. Но Юта полагает, что в безумии сэнсэя есть метод. Обычно. Он устроился на одном из диванов, прямо рядом с Идзити, оставив между ними вежливую дистанцию. Время от времени косится на телефон и пытается не поседеть от этого внезапного поворота. Потому что, серьёзно, что? Почему снова всплыло имя Гето Сугуру? Почему опять объявилась старая «ситуэйшншип» сэнсэя? По-прежнему ли Гето Сугуру охотится за жизнью Юты? Явится ли он — и Юте снова придётся прокручивать это всё, побеждая его силой сверх-чистой любви или как там? Рика что, тоже внезапно восстанет для второго раунда? А предок Юты втянется в этот странный «ситуэйшншип»? Надеюсь, нет. Точно нет, верно? Прежде чем он успевает продумать логистику предотвращения этого, дверь распахивается так, что ясно: открыть её мог только Годжо Сатору. И вот он — звездный гость. В руках коробка с тортом. — Рад видеть, что у вас всё так замечательно! — приветствует их сэнсэй, широкими шагами проходя внутрь и закрывая за собой дверь. И, не мудрствуя, усаживается между Ютой и Идзити, ставя коробку на стол. — Итак, как вы, надеюсь, видели в сообщении, сегодня нам предстоит обсудить кучу всего… — пауза для драматичных движений пальцами. — …поэтому надеюсь, что вы освободили день! Директор Яга раскрывает рот, но прежде чем он успевает сказать хоть слово, сэнсэй проезжает по нему катком. Боже, сегодня их ждёт аттракцион, понимает Юта. Без тормозов и строго без ремней безопасности. — Итак, без дальнейших прелюдий — начнём с истории о том, как я встретил проклятие по имени Учиха Обито — супер-пра-пра-пра-что-то-там предка Юты-куна — и какого-то моего невероятно унылого, страшно некрасивого, никому неизвестного и вообще дешёвого двойника-предка, который, к тому же, был его неким напарником. А теперь… — о боги, голос сэнсэя принимает тот самый тон, от которого в голове у Юты воют сирены. — Моего собственного какого-то-там спутника! — Платонического, — добавляет Юта, как примечание. — Пока что, — добавляет Годжо Сатору, его учитель. Юта захлёбывается воздухом ровно в тот момент, когда Нанами закрывает лицо руками и издаёт гортанный вздох отчаяния, откуда-то из самых глубин груди.