Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Всё будто возвращалось к тому обжигающему лету. Неугасимая жара, запах океана, синь безоблачного неба. То лето, так давно. Плач цикад, тоскующих о перерождении. Тенген — тот, кто покоится в самом сердце мира дзюдзюцу. Тенген и он никогда не встречались лицом к лицу, его глаза ни разу не видели этого существа. И всё же у Тенгена есть образ в его памяти. Цикада, бесконечно сбрасывающая кожу, вступающая в новый цикл. Всегда в круговерти лета, всегда стрекочущая — их песня постоянно на периферии жизни мага. Тонет в жаре солнца, в бризе летнего ветра — но никогда, никогда не исчезает. Они никогда не встречались, и всё же каждый сыграл свою роль в том, как изменились жизни другого. Всё так или иначе возвращается к Тенгену. Даже его судьба переплетена с их судьбой. Шесть Глаз, Тенген и Сосуд Звёздной Силы — обречены переплетаться из поколения в поколение. И теперь всё снова зовёт к этому: Шесть Глаз, Тенген, нависшая угроза. Это не впервые, но, может быть, в последний раз. Сатору думает: было ли тогда лето, когда жизненный путь Хатаке Какаши был необратимо изменён? Он думает: было ли лето, когда жизнь Хатаке Какаши пересеклась с Тенгеном? Знал ли Хатаке Какаши, насколько далеко протянется эта связь? По крайней мере, Хатаке Какаши, вероятно, сумел доставить Сосуд Звёздной Силы обратно. Раз тело Тенгена дожило до наших дней. Усилие, которое теперь, в поколении Сатору, пошло прахом — и весь мир дзюдзюцу мечется в поисках решения. Думал ли Хатаке Какаши, что всё закончится одной лишь доставкой Сосуд Звёздной Силы? Мог ли Хатаке Какаши представить, что Тенген вновь вернётся на арену? В облике Учихи Обито — сосуда ложного Тенгена. История изгибалась и сворачивала, и наконец снова вернулась сюда. Лето в смятении, плач цикад, Тенген и Шесть Глаз.

***

Лицо Годжо Сатору — это буря и шторм; беспокойство читается в линиях губ, складывающихся в острую улыбку. Странное зрелище — Годжо редко выглядит так. Его улыбки обычно лёгкие, невесомые, как перо, которое легко стряхнуть с плеча. Эта — тяжелее, острее, злее. И, как знает любой опытный маг, необычный Годжо — опасный Годжо. Кэнто понимает причину перемены. По крайней мере, на этот раз. Всё — из-за Тенгена. Всегда возвращается к Тенгену. Мало кто знает, но отношения Годжо с Тенгеном в лучшем случае можно назвать натянутыми. Они — на полюсах мира дзюдзюцу. Годжо — меч; Тенген — щит. Им бы работать в тандеме. Но для Годжо лучше всего — вовсе не пересекаться. Годжо редко говорит о Тенгене что-то доброе, и Тенген не выглядит более расположенным к Годжо, чем ко всему остальному миру. Они действуют порознь и редко ступают по следам друг друга. Даже при всей своей неприязни Годжо достаточно рационален, чтобы не мутить воду с единственным существом, удерживающим большую часть порядка в мире дзюдзюцу. А Тенген… Тенгену нет дела до таких мелочей. Тенген никогда ни до чего не было дела. Для большинства магов — и для Кэнто — он скорее объект, чем личность. Почему Годжо не любит Тенгена — это не дело Кэнто. Теперь же беспокойство ясно проступает на лице Годжо. И дело не только в его антипатии к Тенгену, но и в том, что подобная угроза уже случалась в прошлом. — Я же сказал: вероятно, просто совпадение, — произносит Годжо. Кэнто ему ни на йоту не верит. Оба знают: такие совпадения редки. Но порой легче верить в совпадение, чем копать правду, слишком жестокую, чтобы её вынести. — Но можно исходить из того, что что бы ни родилось из того союза — это был кошмар. Кэнто иного и не ожидал. — Тем более, что ради этого замели следы после того, как некий Камо Норитоси попытался повторить опыт, — палец Годжо мерно постукивает по подбородку. — Камо провалился, разумеется, но сам факт попытки нельзя списывать. Да и даже если ужасы прошлого не уместились у них в голове, сам факт союза проклятия и человека уже достаточен, чтобы навесить ярлык «табу». Они явно не хотели новых попыток. Кэнто может представить это. Уже сама мысль о том, что обнаружили — насильственный союз проклятия и человека — вызывает отвращение. Через что прошла та несчастная женщина — девять раз. Девять Проклятых Чрев, девять сосудов. Ужасная, провальная попытка воссоздать то, что следовало оставить в прошлом. — И теперь, когда в уравнение добавляется Тенген, я не могу не думать: что знал Учиха Мадара, — с кривой улыбкой говорит Годжо. — И почему был создан Учиха Обито. И всё это — под вывеской «если Тенген и правда сливается с человечеством, как гигантское слизневое чудовище». Оба понимают: Годжо уже умчался в этой теории вперёд; просто не спешит в этом признаться. Но оба знают, что всё движется к ней. — И это возвращает нас к Учихе Обито и Юдзи-куну, — Годжо не сбавляет темпа. Сердце Кэнто подскакивает. Итадори — они снова в настоящем. — Если Учиха Обито был прототипом, то кем является Юдзи? — размышляет Годжо вслух. — Теперь, когда сосудов больше нет — какова конечная цель? — вопрос, не требующий ответа от Кэнто. И впрямь, через миг Годжо продолжает: — Если одного Тенгена достаточно, чтобы слиться с человечеством, — зачем тогда Сукуна? Годжо наклоняется, глядя прямо на Кэнто. Кэнто чувствует, как в голове пульсирует жар, как сердце отдаёт толчками в виски. Одна эта мысль. Тенген и слияние — как те девять сосудов. Но девять проклятий особого ранга не нужны, если есть… — Сукуна и Тенген, — говорит Кэнто едва слышно. Его мутит. Одна мысль кружит голову. По позвоночнику пробегает первобытный холодок — то, чему не найти образа. Только представить создание этого… Что за чудовище родится? Два древних существа, слитых воедино; человечество — всё. Как это охватить? На это страшно смотреть — это нельзя допускать вовсе. И всё же они здесь. Снова ступают по следам прошлого. — Вполне может быть, Нанами, — кивает Годжо. — Но я думаю о более простом. Если бы речь шла лишь о слиянии Тенгена с Сукуной, то хватило бы двадцати пальцев Рёмэна Сукуны — Юдзи-кун был бы не нужен. «Тогда зачем?» — думает Кэнто. И вслух — то же. Губы Годжо изгибаются в улыбку — как остриё клинка. — Из-за того, как они провалились, — голос Годжо холодеет до льда. Он поднимает два пальца. — Раз: они даже не смогли начать трансформацию Тенгена. Два: ложный Тенген, в конце концов, был повержен, — улыбка Годжо расползается в оскал. — И в обоих случаях это сделал носитель Шести Глаз. В сердце Кэнто вспыхивает нечто неопределимое: страх? не совсем; тревога? и это не всё. Скорее коктейль. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Кэнто вопреки себе — будто его вынуждают говорить: улыбка Годжо, голос, поза, предвкушение пасти, готовой сомкнуться и не выпустить, пока не останется ничего. — Это не первый раз в истории, когда кто-то пытался сорвать переход Тенгена от сосуда к сосуду, — говорит Годжо. — Их было три. В двух случаях всё кончилось провалом после прямой схватки. А в одном ребёнок с Шестью Глазами был убит почти при рождении. Но в итоге появился другой носитель Шести Глаз — и слияние прошло успешно. — Годжо отмахивается. — Всё это записано в хрониках клана. Потому клан Годжо так уважают — помимо силы Шести Глаз — за нашу связь с Тенгеном. По тону Годжо не скажешь, что это ему приятно. Скорее скука заученной до слёз лекции. Кэнто пробирает холодок — катастрофы, едва не случившиеся; история, такая шаткая, — могла рухнуть, но уцелела. — Впрочем, теперь я знаю о четвёртой, — добавляет Годжо почти нейтрально. — Но к этому вернёмся позже. Четыре раза… Ах да, та миссия — катастрофа. Миссия, что… — А с другой стороны, когда они решили «изготовить» собственную версию Тенгена, обойдясь без Сосуда Звёздной Силы, её тоже уничтожили, — монотонно произносит Годжо. — И как думаешь, чьих рук дело? — Хатаке Какаши, — на этот раз ответ приходит легко. Это был единственный носитель Шести Глаз во времена Учиха Обито и явления ложного Тенгена. Одновременно двух живых носителей Шести Глаз не бывает. И в ту эпоху Хатаке Какаши был мечом к щиту Тенгена. — Верно, — произносит Годжо, голос его слегка поёт. — Ещё одни носитель Шести Глаз. Его улыбка становится насмешливой. — Длинная цепочка провалов — и всё из-за одной вещи, одного человека. Но они ведь не сдались, правда? Если бы сдались, нас бы здесь не было. У Кэнто вспотевают ладони. Длинная цепь — поколение за поколением. Эпоха за эпохой — бесконечная погоня за неудачей. Насколько далеко тянется этот план и сколько сил было потрачено ради него? Как далеко кто-то готов зайти, чтобы добиться своего, и сколько жизней осталось у них за спиной? — Длинная цепочка провалов, и всё же они что-то из неё вынесли, — говорит Годжо, и раздражение слышно даже в его лёгком, игривом тоне. — И теперь им удалось первое — сорвать слияние Тенгена с его сосудом. Та давняя миссия… и вот они снова к ней вернулись. Возможно, начало было там. Нет — если Годжо прав, всё началось задолго до этого. Задолго до Годжо Сатору, возможно, задолго до Хатаке Какаши. Это началось давным-давно, и лишь сейчас они начали прослеживать истоки. Что бы это ни было, оно далеко за пределами компетенции Кэнто. Схема, охватывающая не просто десятилетия — целые эпохи. Почти непостижимо для Кэнто, словно то, чего он вообще не должен слышать — как тысяча других вещей, свидетелем которых Годжо его уже вынуждал стать, но на этот раз всё ещё хуже. Кэнто хочется зажать уши ладонями и притвориться глухим, но он знает: не сработает. Против Годжо не срабатывает ничего, когда он действительно, по-настоящему чего-то хочет. А сейчас Годжо действительно, по-настоящему этого хочет. Просто Кэнто не повезло — он тот самый, на кого Годжо всё это сливает. Иногда ему хочется, чтобы кого-нибудь другого определили на эту роль. Но кандидатов можно пересчитать по пальцам одной руки, и список выглядит так: директор Яга — умер от инфаркта; Идзити — тоже умер от инфаркта; Иэйри — скоро подаст заявление об уходе; ученики Годжо — все слишком молоды. Может, Кэнто и самому стоит последовать примеру Иэйри, но он почему-то уверен: Годжо будет преследовать его и тогда. Кэнто давно рвал бы на себе волосы от отчаяния, если бы не боялся наступающего с возрастом облысения. Он совершенно точно знает: у Годжо густые волосы будут до самой смерти, и тот никогда не упустит случая ткнуть Кэнто этим в нос, если у того полезет лобная линия. Так что Кэнто просто сидит, сложив руки, готовясь к надвигающемуся удару. — А теперь — вторая часть, когда Тенген станет проклятием, — говорит Годжо. Кэнто отчаянно хочет, чтобы это совещание закончилось ещё «вчера». — И повторения истории с Учиха Обито и Хатаке Какаши нам не нужно. Какой, по-твоему, здесь ответ? — Рёмен Сукуна, — выдыхает Кэнто побелевшими губами. Ему ну очень нужна отпуск. Может, если он достаточно сильно упросит Идзити, тот выпишет ему годовой отпуск — вернуться, когда весь этот бардак будет наконец-то разобран. — Бинго! — пуля нанесла бы сердце Кэнто меньший урон, чем теории Годжо в этот момент. — На первом этапе использовали особое тело Фушигуро Тодзи. А теперь, чтобы разобраться со мной на втором — они выбрали Рёмена Сукуну. Кэнто пытается сдержаться, чтобы не уткнуться лицом в ладони. Проваливает попытку. Как и ожидалось, Годжо смеётся. — Уверен, у них есть и запасные варианты на тот случай, если бы я решился казнить Юдзи-куна. Так что будем держать ухо востро. Но пока что я, кажется, всё ещё могу справиться с Сукуной, — Годжо ухмыляется и подаётся вперёд. — Впрочем, нам повезло: у меня есть догадка, что они собираются провернуть со мной… но это оставим на потом. Кэнто очень, очень хочет, чтобы Годжо докладывал как нормальный человек, а не придерживал ключевые факты ради «драматичного» раскрытия. Он почти уверен: это снизило бы всем уровень стресса. Но так было бы менее весело для Годжо — а значит, тот всё равно устроил бы своё шоу. — Если они зовут на сцену Сукуну, значит, на этот раз они отчаянно хотят добиться успеха, — продолжает Годжо с неприятной, режущей нотой в голосе. — Они выставляют на стол всё. И правда: если их карта — Сукуна, то это и впрямь финальная ставка. Последний раунд этой отчаянной партии, тянущейся куда дольше, чем кто-либо из них предполагал. Последний круг игры. На кону — всё. Победителю — всё, проигравшему — ничего. Абсурдная авантюра, где на чаше — целый мир. Карты, подготовленные ещё «эпохи и эпохи назад», наконец раскрываются, и всё достанется победителю. Если все догадки Годжо верны, их посадили за крайне невыгодный стол: почти никаких открытых карт и ещё меньше знаний о том, кто сидит по ту сторону. Но выбора нет — придётся играть, придётся выложить свои карты и молиться, чтобы удача легла на их сторону. Годжо никогда не был из тех, кто молится. Он всегда хватал удачу за шкирку, так или иначе. Иногда это срабатывало, иногда — нет. Кэнто молится, чтобы на этот раз Годжо каким-то образом проскочил. — Честно, у них было полно времени на подготовку, а нам — ничего, — фыркает Годжо. — Нечестная игра. Он пожимает плечами — как всегда, легко, отстранённо. — Ну да ладно, остаётся только подыграть. Вот она — уверенность Годжо. Кэнто бы хоть половинку такой. Но Годжо — это Годжо: почти ни у кого нет столь же врождённой самоуверенности. Будто она выдана ему по праву рождения. Дарована в тот миг, когда он открыл глаза — осколки неба, запечатанные в влажных капсулах. — Ещё раз: всё это справедливо, только если всё действительно завязано на Тенгене, — Годжо поднимает обе руки и снова пожимает плечами. — И чем дальше, тем больше я верю, что наш дорогой мастер Тенген — та самая связующая нить. — Тогда как давно это длится? — спрашивает Кэнто; ответ почти непостижим. — Как долго живёт Тенген? Годжо смеётся. — Долго, очень долго. И сколько длится эта игра? Пожалуй, примерно столько же. От капли дождя — к земле, от дождя — к тому, что из него растёт. Кэнто думает о том, сколько уже взрастил тот первый небесный дождь. Сколько трагедий породил — и какая беда ждёт их впереди. — В своём роде это даже хорошо, верно? — говорит Годжо — будто спрашивает. — Все карты окажутся на столе — и точка. Годжо улыбается. — Значит, если сейчас отрубим змее голову, новых голов уже не вырастет. Но змею, что им предстоит, — сколько лет у неё было, чтобы вырасти? Улыбка Годжо Сатору — как всегда. Уверенная, спокойная. Кэнто почти слышит эти слова…

***

Лето в смятении, мир вывернут наизнанку. Цикада больше не плачет — она мертва. Шанса на перерождение нет. Тенген и Шесть Глаз. Их история началась давным-давно. Сатору несёт наследие всех, кто был до него, и какой бы судьбой они ни были отмечены, она давно запятнана. Это предназначение, которое Сатору так и не исполнил. В эволюции Тенгена мир дзюдзюцу видит неминуемую гибель. То же самое он сейчас читает в глазах Кэнто. Тот выглядит плохо, болезненно. Так оно и есть. Тенген — защитник мира дзюдзюцу. Они так долго были в объятиях Тенгена, что уже не понимают, что значит существовать в мире без барьеров Тенгена. Сатору никогда толком не разбирал свои мысли. Никогда не позволял себе на это достаточно времени. Но теперь, сидя здесь и обдумывая всё, он ловит себя на тихом облегчении. Он ловит себя на мысли: Ах, конец наконец-то настал. Наконец у совершенной вечности Тенгена будет конец. Наконец здесь начинается рассвет нового мира дзюдзюцу. Стрёкот цикад больше не знаменует продолжение этой бесконечной цепи, а нечто новое, иное. Цикады стрекочут радостно, ведь им больше не нужно звать к перерождению. Лето, наконец, может закончиться, и придёт осень. И всё, наконец, сможет начаться заново. Зов цикады, наконец, умолкнет — и это будет радостным событием. Лето, наконец, закончится, и они смогут уйти от этой тягучей жары, длящейся поколениями. Эта игра, растянувшаяся на все эти годы, в которую вовлечены все эти жизни, скрепившая их судьбы одной цепью — этот бесконечный, вечный прошлый… Пора идти дальше. Всё будет выложено на стол, все карты раскроются. И этому придёт конец. Всё привело их сюда, всё привело их сюда. Повернуть назад и уйти от этого стола нельзя — такого выбора никогда и не было. Есть только путь вперёд и выкладывание собственных карт. Ах, возможно, это и вправду была судьба. Судьба, связавшая их вместе. Встреча — именно здесь и именно сейчас. Ни слишком рано, ни слишком поздно. Слишком рано — и не было бы Юдзи, чтобы стать их катализатором. Слишком поздно — и конец уже бы настал. Нужное время, нужные обстоятельства и нужный человек. Встреча, что случается раз в жизни. Будто между нами натянута нить, заранее предопределившая нашу встречу. Проклятие и маг. Если есть нить, то она, несомненно, окрашена в красный — цвет крови. И всё же. Они оба здесь. Нужный человек, нужное время. Будто судьба. Красная нить, окрашенная кровью. Но разве важно, чем она окрашена? В конце концов, она всё равно красная, не так ли? Ха, какая мысль. Но Сатору она нравится.

***

— Неважно, сколько времени прошло, — односторонне решает Годжо. — Я Годжо Сатору, так что это не имеет значения. Непоколебимый, решительный. Был ли когда-нибудь человек настолько бесстыдно уверенный в себе, как Годжо Сатору? Кэнто вздыхает; ему хочется звучать более утомлённо. — Но раньше ты провалился с мастером Тенгеном. Годжо отмахивается, пренебрежительно. — Это потому, что я был не готов и тогда ещё молод. И кроме того, на этот раз у меня есть сведения — важные сведения, о которых они, вероятно, не хотели, чтобы я знал. Право оскорблять Годжо Сатору принадлежит только самому Годжо Сатору. Попробуй это сделать Кэнто — и, без сомнения, тот тут же бросился бы защищать себя помоложе. Впрочем, это вполне в духе Годжо. Если бы проводили опрос «кто с наибольшей вероятностью стал бы травить самого себя в юности», Годжо безоговорочно занял бы первое место. Это же тот самый человек, который уже горит желанием наехать на собственного предка, так что его молодая версия, естественно, тоже входит в зону поражения. — Полагаю, нам остаётся только попытаться, — произносит Кэнто, чувствуя себя усталым заранее. Но увы, кто-то решил возложить судьбу мира на плечи Годжо Сатору и позволить ему быть тем, кто увидит всё до конца. — Думаю, тебе стоит начать вводить в курс директора Ягу и ещё несколько человек. Если всё и правда настолько серьёзно, хотя бы те, кому ты доверяешь, должны быть предупреждены. — Я как раз об этом думал — рассказать причастным, или большинству из них, — говорит Годжо, подперев голову кулаком. — Хочу рассказать Юдзи-куну, но… — Годжо неопределённо машет рукой. — Рёмен Сукуна, — произносит Кэнто. Годжо кивает. — Ага, он. Он идёт в комплекте с Юдзи-куном, и мне не кажется хорошей идеей давать именно ему намёк, что мы можем знать… Потому что если он в курсе плана, то, узнав, что мы в курсе, может с него сойти, и… — лицо Годжо морщится. — Ты понял. Верно, это было бы неразумно. Чем меньше переменных, тем лучше. У Итадори доброе сердце, но никто не ручается, что сделает с этой информацией Рёмен Сукуна. И чем меньше знает это проклятие, тем лучше им всем. С фирменной лёгкостью Годжо вынимает телефон, почти не задумываясь. Пара быстрых движений пальцами — и Кэнто видит, как его добавляют в новый групповой чат с несколькими знакомыми именами. Прежде чем он успевает осознать, что именно намерен сделать Годжо, тот произносит: — Как думаешь, сначала рассказать им про проклятие? Или о том, что труп Сугуру разгуливает по свету? Кэнто моргает — раз, другой, потом… — Что? Годжо ухмыляется — ухмылка злая, очень-очень злая. — Помнишь, я говорил, что у меня есть идея, как они собирались разобраться со мной? Кэнто наконец понимает, что всё это время было «не так» с Годжо. Эмоция Годжо — его ярость… — Они действительно выложились по полной, — говорит Годжо беззаботным тоном. — Представь себе: они собирались устроить мне встречу с одноклассником из прошлого. Я очень, очень её жду. Кэнто втягивает рваный, тонкий вдох. Он подумывает помолиться за шагающий труп Гето — или за того, кто им управляет.

***

У Масамичи звенит телефон. Сообщение из неизвестного группового чата. Он хмурится, поднимая трубку и читая текст. Надеюсь, никто из вас не проклял Сугуру, потому что кто-то разгуливает, используя его труп. Весело, да? Отправитель: Годжо Сатору. Масамити резко втягивает дыхание — раз, другой, затем…

***

Юта смотрит на телефон, потом на Рику. Надеюсь, никто из вас не проклял Сугуру, потому что кто-то разгуливает, используя его труп. Весело, да? Отправитель: Годжо Сатору. — Ха-ха, — монотонно произносит Юта. — Ух ты. Юта чувствует себя отцом-одиночкой десятерых детей.