Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Трагедия в том, что Учиха Обито не родился таким. Он не родился воплощением безумия и сожаления. Не родился в этом мире проклятием, обречённым столкнуться с тем, что клялся защищать. Он не явился в этот мир с бледными прядями и болезненными шрамами на лице. Он родился мягким, податливым — как и все младенцы. Он родился — как любой другой ребёнок в этом мире. Возможно, его не любили родители, возможно, его изначально готовили к тому, чего он сам не смог бы вообразить, но правда проста: Он родился — как любой младенец. Незапятнанным, невинным. Он пришёл в этот мир, не прося того, что должно было случиться. Он родился с яркими, круглыми глазами и чернильными прядями волос. С глазами, что должны сминаться лучистыми морщинками от смеха, и губами, что должны подниматься в ослепительной улыбке. Он родился, чтобы смеяться и радоваться — как и достоин любой ребёнок. Он родился — и должен был быть любим, как и должен быть любим любой младенец. Он родился в этот мир — и, как все до него и после него, — должен был оказаться в нежных объятиях, расти под бережной, заботливой рукой. Но мир, в который появился тот ребёнок, не был мягким. Там не было доброты, не было нежности. И он был вылеплен этим миром — выкован им… Разрушен им. Учиха Обито не родился таким. Его таким сделали — его рождение, события, что пришли следом. И — Учиха Мадара.

***

У него не было шансов перед своей судьбой: перед кровью в жилах, перед глазами в глазницах, перед способом, каким его зачали, перед тем, как раскрутились события… Какое же безумие это должно было породить. Кэнто едва может объять это разумом: тринадцать лет — и видеть, как рушится твой мир; тринадцать — и твои глаза заливает алый от вида того, как убивают самую дорогую тебе, а делает это тот, кого ты любишь не меньше; тринадцать — и видеть гниль мира во всей её «славе». Безумие, что пришло потом, скорбь, горе — всё… Должно было быть сокрушительным, уничтожающим. С этим едва справился бы взрослый — что уж говорить о мальчике тринадцати лет. А дальше… Дальше слишком легко. — Учиха Мадара сказал Учихе Обито, что этот мир — ад, — произносит Годжо, и его слова ложатся на обоих тяжёлым грузом. — Представь, Нанами… — Кэнто не хочет — и не от головной боли, а от тошнотворной сути происходившего. От того, с кем это случилось; от того, во что этот мир превратил троих детей. В чей труп он превратил одну девочку, каким безумцем сделал одного светлого мальчишку, какое раскаяние втиснул в другого талантливого — и какой кошмар натянул между ними. — Тебе тринадцать, и твой мир рухнул у тебя на глазах. Всё не так, всё не должно было быть так. Но это случилось, и она всё равно умерла, и это его рука прошла через её грудь. Ты убил всех там, отомстил за неё — и всё же это ничего не исправило: она всё равно мертва, и мир всё равно — ад. Разрушать легко. И разрушение почти всегда течёт в одном направлении. Исправить — несравнимо труднее. Нельзя «разувидеть» трагедию, нельзя стереть шрамы, нельзя обратить смерть вспять. Отнять жизнь куда проще, чем восстановить её. И этот мир прошёлся по жизни тех трёх детей — небрежно, почти оскорбительно. Будто их судьбы ничего не значили. В тот день были искалечены три жизни — и насколько же бесцеремонно прозвучал их финал. Эта девочка умерла не от проклятия. Не из-за некой «великой стихии», которую можно было бы назвать неизбежным бедствием. Её убили козни людей. Как потом с этим жить? Кэнто может представить: как ты ставишь на кон всё — лишь чтобы узнать, что миру, который ты защищаешь, до тебя нет дела. Что мир, который ты защищаешь, приложил руку к разрушению твоей жизни. Кэнто легко это воображает — слишком легко, когда видел подобное собственными глазами. Каждый маг рано или поздно узнаёт эту простую истину. И каждый справляется по-своему: кто уходит из мира дзюдзюцу, не в силах принять, что те, кого он защищает, — же и причина гибели его товарищей; кто закаляет сердце и идёт дальше — к ожесточению или апатии; кто и не заботился — и шагает к тому, чего желает, будь то выгода или нет; кто пленён идеалами — и не может уйти до самой смерти; кто не имеет иных путей — потому что это единственная известная ему жизнь. А кое-кто… Кое-кто бежит. Бежит к невозможной цели — потому что не может ни уйти, ни остаться. Он ненавидит увиденный мир — и всё же не способен его бросить. Так было с Гето. Он ненавидел этот мир, презирал его. Для Гето этот мир, верно, тоже был адом, и он не отвёл от него взгляд. Не смог отвернуться и не смог бросить. И потому бежал — отчаянно — к «решению», в которое верил. Бежал, бежал, бежал — пока не умер. Но бежал он к своей мечте — и Кэнто не находит в себе сил осуждать его. Хотя, казалось бы, должен. Казалось бы, каждый маг обязан ненавидеть Гето и всё, за что он стоял — ненавидеть то, что он сделал и что собирался сделать. Должен — а выходит лишь тягучий, печальный вздох, что покидает приоткрытые губы и растворяется на ветру. Гето сделал свой выбор — и Кэнто не может винить его. — Представь, — продолжает Годжо. — Тебе тринадцать — и чудовище шепчет, что этот мир — ад. Сначала ты отвергаешь — как же так? Ты споришь, ты не веришь — а потом приходит день, когда спорить больше невозможно. По спине Кэнто стелется холод, в животе скручивается тугая пружина. Он видит назревающий финал — видит, как рождается новая трагедия на теле прежней. — Этот мир — ад. Но ты можешь его исправить, — говорит Годжо — голосом чего-то иного, тёмного. — Ты можешь всё починить, создать совершенный мир для всех. Мир, где Нохаре Рин не пришлось бы умирать, а Хатаке Какаши — её убивать. Мир без слёз и трагедий. Ты можешь исправить всё — просто скажи «да». Кэнто знает ответ. Знает, что сказал бы Учиха Обито. Ответ всегда был один. В такой ситуации… Это вообще можно назвать выбором? Его мир был разрушен. В тот день он свершил «правосудие» — но этого мало. Ничто никогда не заглушит такое горе. Смерти виновных не способны склеить разбитый мир мальчишки — никогда. А в час заката ему сказали, что всё можно исправить; сказали, что она может вернуться к жизни; сказали, что он может изменить мир. И он отчаянно ухватился за это — потому что больше не за что было держаться. Его мир был разрушен. Значит, что-то должно занять его место. Не имело значения, насколько невозможным это казалось; не имело значения, насколько нелепо это звучало… Не имело значения даже то, что эти слова исходили от проклятия. Кэнто сомневается, что тогда для Учиха Обито имело значение хоть что-нибудь. — И он сказал «да», — заключает Кэнто, подводя черту этой грязной истории. Годжо кивает, не столь довольный участием Кэнто, как обычно. Скорее всего — из-за самого предмета разговора. — Верно, Нанами. Всё, что требовалось, чтобы «исправить» этот мир, — это сказать «да», — губы Годжо кривятся в улыбке. — И он сказал «да» Учихе Мадаре.

***

Учиха Обито находился в аду — и в тот момент к нему опустилась паутина тончайшей нити. Это — выбор: остаться гнить в луже крови или ухватиться обеими руками за шанс на рай. Но это не выбор. Ответ всегда был один. И потому Учиха Обито ухватился — за эту нить. Он сжал её в пальцах и сказал «да». И, сказав это, он приговорил себя к вечному проклятию. Потому что никакого рая не существовало. Никакого совершенного мира в конце пути. Та сладкая мечта не существовала. Не было ничего — лишь ложь, сотканная под шелковую нить. Но в тот миг это, должно быть, казалось спасением. Шанс на рай… Сатору не в силах этого представить. Он не может вообразить мир без скорбей и трагедий. Он не может представить, каким был «рай» в глазах Учиха Обито — не может представить то безумие, что нужно, чтобы отвергнуть реальность целиком. Он не может представить, что видел Сугуру; не может представить тот рай, к которому оба рванулись, поставив на карту жизни. Он не может представить — но, возможно, для них это был единственный способ продолжить жить в этом мире. Потому что они не могли отвести взгляд от мира — и не могли от него убежать. Этот мир был адом — и в нём нельзя было жить. И потому они ухватились за шанс на рай, даже если он был невозможен с самого начала — даже если это была лишь ложь. Даже если паутинная нить неизбежно оборвётся, — на один миг её хватало, чтобы увидеть рай. Как же ужасен должен быть мир, думает Сатору, если он доводит до такого. Ради одного-единственного шанса на мир из твоих снов. И самое страшное здесь — вот что: То, чего больше всего хотел Учиха Обито, — было просто, обыденно. Он хотел мира, где Нохаре Рин не пришлось бы умирать, а Хатаке Какаши — становиться её убийцей. До всего этого — именно это, вероятно, и было фундаментом. Основанием всех грёз и всего безумия, что пришло следом. Какая же обыкновенная, будничная мечта. Мечта, которую он должен был иметь возможность прожить. Просто тихие дни, когда ты взрослеешь вместе с друзьями, держишь их за руки; когда можно жить рядом, не думая ни о чём — не думая о том, как вы умрёте и удастся ли вам отпраздновать четырнадцатый день рождения. Просто мир, где одному не нужно умирать в тринадцать, а другому — становиться её убийцей в двенадцать. Как же жестоко, что за такую простую вещь он обрёк себя на осуждение.

***

Учиха Мадара — снова это имя. Кэнто и так подозревал, что проклятие сыграет роль в падении Учиха Обито. Такова природа проклятий. Кэнто сомневается, что Учиха Мадара хоть на крупицу «добрее» Рёмена Сукуны. Возможно, он не столь смертоносен, как Король Проклятий, но в его разрушительной силе у Кэнто нет ни тени сомнения. Он уже при жизни был безумцем — с теми обстоятельствами смерти и тем, что стал проклятием особого ранга после — в душе того человека, когда он обратился в проклятие, не могло не кипеть убийственное сожаление и ненависть. И кто знает, сколько человечности уцелело после того, как он вновь обрёл человеческий облик. Рёмен Сукуна, по словам Итадори, и без того слишком разговорчив. И говорит он в основном оскорблениями и издёвками. Ужасно? Да. Но Юдзи с этим справляется. Между ними — сплошная вражда, и Кэнто уверен: угрозы «убью» у них вроде «спокойной ночи» и «доброе утро». Тревожно? Конечно. Но Юдзи явно не парится и огрызается не хуже. Кэнто слегка беспокоит, с какой лёгкостью Юдзи произносит: «Да пошёл ты, надеюсь, сдохнешь во сне» — в адрес Короля Проклятий. И его одинаково тревожит и то, что он говорит это именно Королю Проклятий, и то, с какой легкостью слова срываются с его губ. (Неудивительно, что и Кугисаки подбрасывает Королю Проклятий пару «приятных» реплик. Страха — ноль. Кэнто уверен: Кугисаки не нужно ничего, кроме ощущения, что Сукуна раздражает, чтобы огрызнуться. Фушигуро тоже бросал пару колких фраз — так они это называют. Обычно — когда его особенно задевают грубости Рёмена Сукуны. Зрелище до дрожи неприятное — пока не вспомнишь, что Фусигуро частично воспитан Годжо Сатору и что он, бывало, мутузил одноклассников-«гражданских». («Это было ради благого дела, и Мегуми-кун победил!» — Годжо тогда сиял от гордости. Кэнто понял: его куда больше волновало, что Фусигуро выиграл, чем всё остальное.) Годжо, похоже, забавляют выходки учеников, так что вряд ли это скоро кончится. Кэнто уже ждёт, когда подключатся и второкурсники. Оккоцу сближается с Юдзи, и Кэнто не сомневается: если кто и начнёт кидаться смертными угрозами в адрес Короля Проклятий из второго курса, так это Оккоцу. Зенин тоже кандидат, но она реже проводит время с Юдзи, так что шансы ниже.) Кэнто уже чувствует: он бы предпочёл отношения Итадори с Королем Проклятий тому, что сейчас услышит об Учиха Обито и Учиха Мадаре. — То, что нужно было сделать Учиха Обито, — просто, — говорит Годжо, разрывая короткую паузу. — Всё, что от него требовалось, — «собрать» то, что запечатано в девяти сосудах, и тогда его желание будет исполнено. В Кэнто оседает дурное предчувствие. Он уверен: это обещание приведёт Учиху Обито вовсе не туда, куда тот хотел. — «Собрать», — повторяет Кэнто, прикидывая услышанное. По концепции — просто, но в деталях… — Верно. Девять проклятий особого ранга, скрытых в остальных сосудах, — кивает Годжо, упершись лбом в кулак. — «Собрать» — это витиеватое слово для «забрать проклятие у сосуда». Он вспоминает то, что уже слышал на прошлой встрече. Хотелось бы — не помнить. Но… — Это же означает… — Да, Нанами. Это означает смерть сосудов. Вот они — грехи Учиха Обито. Во имя цели. Во имя той мечты. Вот та черта, где сходятся монстры и люди. На языке у Нанами — горечь. У Годжо по-прежнему «приятное» выражение лица, но это та самая, скрученная в усмешку острота. — В каком-то смысле я оказался прав, — произносит Годжо загадочно. — Учиха Обито и впрямь был «особым сосудом», и ему было предназначено «изгонять» другие сосуды — просто не так, как я сперва предполагал. Почти смешно, думает Кэнто, как они сделали круг и вернулись почти к началу. Годжо был прав — и одновременно чудовищно неправ. Учиха Обито не стоял напротив других сосудов как цепной пёс, поводок которого держит верхушка. Он охотился на сосуды ради обещанной мечты — цепной пёс, чья цепь была в руке Учихи Мадары. Сколько же яду было в его укусе. Насколько же смертоносен он был. И насколько — чудовищен. — Ему сказали: если он «соберёт» их все, его желание исполнится, — повторяет Годжо. — Он станет достаточно силён, чтобы создать «мир грёз». Кэнто хмурится: — Тут есть что-то ещё, помимо «собрать». — Разумеется, — Годжо кивает. — Недостаточно свалить их в одну кучу. То, что все девять проклятий особого ранга окажутся в одном месте, почти ничего не значит, но… — Годжо поднимает руки, разводит девять пальцев. По одному шевелит ими, словно для важности — за что ловит мрачный взгляд. Он, конечно, смеётся — как всегда. А затем сплетает пальцы перед лицом. — Но что, если их слить в одно? У Кэнто леденеет кровь. — Девятерых поодиночке однажды подавил Сенджу Хаширама. А если объединить их в единое существо? — голос Годжо поднимается на полтона. — Какое проклятие родится из комбинации десяти проклятий особого ранга? — Десяти? — у Кэнто в ушах звенит собственный голос. Брови хмурятся — и рождается абсурдный ответ. Девять проклятий особого ранга. Один человек, умерший. Один человек, ставший проклятием. Десять сосудов… — Вот именно, — уголки губ Годжо хитро ползут вверх. — Учиха Мадара хотел соединить их… с самим собой. Естественно. Сила, что из этого выйдет… При его обстоятельствах смерти это скорее навязчивая идея. Сила десяти проклятий особого ранга. Насколько же это ужасно? Какой катаклизм способен породить этот гнусный конгломерат? Какая мощь родится из столь мерзкого сплава? Картинка — до тошноты омерзительная: проклятие, рождённое из десятка высших. Сильнее любого, уродливее всего виденного. Сила десяти — в одном. — Проклятие, составленное из десяти проклятий особого ранга, — этого точно хватит, — говорит Годжо. «На что хватит?» — думает Кэнто, не уверенный, стоит ли спрашивать. Но губы всё равно открываются: — На «мечту» — для всех, — лицо Годжо меняется. — Этого хватило бы, чтобы погрузить весь мир в сон. — Это… Кэнто подбирает слово. Пытается вообще уместить в голове масштаб безумия — и ту безумную волю, с которой кто-то станет к этому рваться. Безумие — сродни идее вычистить мир от всех, кто не маг. Такое же безумие — и столь же «неосуществимо». — «Безумие»? — подсказывает Годжо. — «Сумасшествие? Бред? Невозможно? Маразм?» Это всё сразу, думает Кэнто. Он почти не способен ухватить саму идею. Погрузить весь мир в сон. — И всё же, — вдруг, ни с того ни с сего, бросает Годжо. — Если ему так нужен «сон», почему не подарить его себе одному? Так было бы куда проще. Зачем — всему миру? И правда — зачем. Цель почти нелепая. И всё же Кэнто чувствует: ответ он уже знает. Зачем, зачем всё это? Ответ прост. Почти как детская игра. — Потому что он хотел «исправить мир».

***

Такой мир — нельзя от него отвернуться. В конце концов Сатору не знает, что творилось в голове Учихи Обито. Не знает, что в этом было безумие, а что — чистое горе. Но правда такова: всё было сделано из изломанного стремления к добру, из такой ослепительной искренности, что её вывернуло и исказило под великую ложь. Мир без слёз. Мир без скорби, мир без трагедий. Мир, который нельзя воплотить в реальности, который возможен лишь во сне. Что он тогда сказал? Точно. — В мире грёз, где всё будет совершенным для каждого. В тот миг, возможно, природа Учихи Обито раскрывается. Он хотел исправить этот мир — для себя, для Нохары Рин, для Хатаке Какаши и для всех. Возможно, финал был не таким, каким он его видел; возможно, всё изначально было грандиозной инсценировкой лжи. Но намерения у него были искренними. Он хотел совершенный мир, он по-настоящему хотел изменить мир. Он хотел создать новый мир — где никто бы не плакал. Где были бы лишь безмятежные дни рядом с теми, кого любишь. Где все могли бы быть счастливы. Где никто не умирал бы в тринадцать, и никому не пришлось бы становиться убийцей в двенадцать. Это — осколок того мальчика, который исчез в ту ночь. Осколок тринадцатилетнего, видевшего, как рушится его вселенная. Это его мечта. Это — остаток его самого, перенесённый сквозь время в мужчине, что стал проклятием. Это — его следы, последние крупицы того мальчика. Желание было хорошим. Детским, искренним — слишком идеалистичным для этого мира. Его взяли и исказили. Но с этого всё началось. Это толкнуло его вперёд. Отчаяние, безумие, тяга к лучшему. Он действительно хотел изменить мир. Он действительно хотел его исправить. И всё, что он делал потом, — ради этого. Неоспоримо, за ним тянулись трагедии, за ним лежали руины, и всё же… Сатору не может его ненавидеть. Совершенный мир для всех. Какая же это детская мечта. И всё-таки… Сатору не может не задуматься, как выглядел такой мир в глазах Учиха Обито. Не может не задуматься, кем был сам Учиха Обито в собственной мечте. Не может не задуматься, как улыбался бы Учиха Обито в том мире. Должно быть, это была бы идеальная улыбка, достойная идеального мира — мира без скорби и трагедий. Мира, где он мог бы улыбаться всем сердцем. Ах да, но он бы не улыбался там Сатору. Какая жалость.

***

Как и Гето, он не смог отвести взгляд. Не смог просто бежать, не смог всё бросить и уйти без оглядки. Возможно, стоило — возможно, было бы лучше, если бы Учиха Обито просто бежал, бежал, бежал — и не оглядывался. Но он не мог. Не при таких обстоятельствах, не с тем шёпотом у уха. — Это была ложь, конечно, — говорит Годжо прямо. — Но Учиха Обито в неё поверил — и так начался его путь проклинателя. Какой бурный старт. Начало, пришедшее вместе с крушением его собственного мира, — и дальше, с пустотой и проклятием внутри тела, подталкивающим вперёд, к ускользающему «совершенному миру», которому не суждено было родиться. Ему было всего тринадцать, вспоминает Кэнто отстранённо. Тринадцать — и ноша, от которой он рухнул. Он уже раз отдал жизнь за мир дзюдзюцу, вернулся — и вот что его ждало. Он не смог это примирить — да кто бы смог? И теперь впереди — лишь страшный финал. Ему было тринадцать, и всё, за чем он гнался, — ложь. Но ложь была лучше той реальности, в которой он очнулся. Что это за мир, который делает такое с детьми? — думает Кэнто. Ответ прост: этот. Жестокий, непреклонный. Мир, который Учиха Обито и Гето Сугуру пытались изменить — и в котором оба потерпели крах. Один — гоняясь за ложью. Другой — за невозможным. Ни у кого не вышло. А мир продолжает крутиться, и трагедии — рождаться. Неизвестно, кто будет следующим в этой бесконечной цепи — и какая трагедия его породит. Змея кусает свой хвост; след не кончится. — Учиха Обито так и не успел рассказать мне о самом этом пути, — говорит Годжо. — Но у меня чувство, что по дороге что-то пошло не так. Кэнто зависит, прикидывает. В итоге — ответ не приходит. — Итак, Нанами, что, по-твоему, пошло не так? У тебя три попытки! Кэнто вздыхает и ладонью закрывает лицо. Годжо смеётся — легко, игриво. — Не сдавайся так быстро! — Годжо противно шевелит пальцами. — Ладно, дам подсказку: связано с кое-кем — или кое-чем — о чём мы сегодня говорили. — Учиха Обито, — ответ следует мгновенно, без усилий. Годжо издаёт (Кэнто, к несчастью, должен признать — весьма достоверный) звук «неверно». — Не называй его «чем-то», Нанами, — это невежливо! Кэнто медленно моргает на Годжо. Годжо улыбается в ответ. Кэнто поднимает ладонь: — Это — проклятие. Годжо продолжает смотреть. Слишком спокойно, даже пугающе. За долю мгновения в голове Кэнто прокручивается несколько сценариев — привычные расчёты человека, который ежедневно имеет дело с выходками Годжо. Первое: Годжо просто издевается. Второе: Годжо внезапно стал уважать проклятие. Третье: Годжо опять издевается. Четвёртое: Годжо «дружит» с проклятием. Пятое: Годжо испытывает к проклятию непрофессиональный интерес. Пятый вариант Кэнто вычёркивает немедленно. Это должно быть неправильно, наверняка. Даже если они подозрительно в «типе» друг друга. Даже так. Не может быть. Проклятия и маги по природе должны отталкивать друг друга. Как Ромео и Джульетта. Нет, не так. Точно — не так. Даже если Учиха Обито в чём-то «тип» Годжо Сатору, неужели он станет водиться с врагом? (Бог видит, у Учиха Обито хватает галочек в списке: преступник, проклинатель, отчаянный идеалист, хотел изменить мир, натворил ради этого ужасных вещей, несомненно, убивал людей, и имел странные, двусмысленные отношения с Годжо. Бог видит, и у Годжо Сатору набирается несколько пунктов из того, что Учиха Обито, вероятно, когда-то находил притягательным в прежних Шести Глазах: Шесть Глаз, сильнейший, маг, талантлив, проблемы с собственным кланом и странная, двусмысленная связь с разыскиваемым проклинателем. Кэнто не знает, что делать с этим знанием. Решает, что он слишком мало спит, раз вообще допускает такую опцию.) Первый и третий варианты маловероятны. Если бы Годжо его дразнил, было бы куда больше шума и привычной назойливости. Он не глядел бы так прямо на Кэнто. Тут бы уже звенели бы «сигналы викторины» и летел серпантин. Годжо вряд ли станет «дружить» с проклятием. Это Годжо Сатору. Он может казаться дружелюбным, конечно, но в любой день недели ради снятия стресса проломит проклятию череп. Честно говоря, Годжо не со всеми коллегами-то дружит. Список магов, к которым Годжо относится хотя бы отдалённо милостиво, — короткая клейкая бумажка; список тех, кого он подтрунивает, — чуть длиннее; а список тех, кого он игнорирует или не уважает, можно издать отдельным романом. Проклятия — там же, в этой книге: им там место — правда, большинство безымянны, но Кэнто уверен, что Рёмен Сукуна где-то в особом «булли»-списке Годжо Сатору, потому что дразнить Сукуну Годжо, как минимум, забавно. Тогда второй вариант: Годжо каким-то образом проникся уважением — или чем-то похожим — к этому проклятию. Немного странно. Но у Годжо есть крохотная (совсем крохотная) доля уважения к Рёмену Сукуне. Правда, это уважение ни во что не выливается, потому что Король Проклятий — странная пиявка на одном из учеников Годжо, так что с Учиха Обито, возможно, просто иначе. Да, это рационально. Ладно, Кэнто готов «вписаться в повестку», так сказать. — Понятно, — произносит Кэнто — и на этом останавливается. Годжо улыбается шире: — Отлично, следующая попытка, Нанами! Кэнто только рад сменить тему. «Чувства Годжо» — не то, о чём ему хочется говорить дольше необходимого. — Учиха Мадара, — говорит Кэнто. Это, пожалуй, единственный другой вариант. Они и так много говорили о двух прежних друзьях Учиха Обито, но Учиха Мадара сейчас — фигура центральная. — Бинго! — Годжо с радостью хлопает в ладони. — Что-то пошло не так с Учиха Мадарой, понимаешь, — он разводит руки и снова складывает их. — В какой-то момент Учиха Мадара утратил свою идентичность. Кэнто замирает, обдумывает. — Всё это «слияние» должно было сказаться на его самовосприятии, — объясняет Годжо. Он размыкает ладони, поднимает два пальца. У Кэнто нехорошее предчувствие — и оно тут же оправдывается: на одном пальце вспыхивает красная точка, на другом — синяя. — Итак… — Не вздумай фиолетовым испарить мою квартиру, — как можно твёрже говорит Кэнто. Годжо хихикает; он, вероятно, делает это просто ради чёрта-дразнилки. У Кэнто колотится сердце, он ощущает, как Годжо отматывает у него годы жизни. Годы — вон — и нет. — Не собираюсь, — говорит Годжо — вовсе не успокаивающе. — Короче, — и тут же складывает два пальца в «Фиолетовый». Кэнто готов рухнуть. Может, стоит. Вспышками пролетают воспоминания: школьные дни с Хайбарой; Годжо (ещё школьник) сносит школьное здание своим «Фиолетовым»; офисные годы — Годжо (в фазе «я разбираюсь» и с странными бинтами вместо повязки) распыляет проклятие «Фиолетовым»; годы мага — Годжо (уже «разобрался», чёрная повязка) выжигает пол-леса «Фиолетовым»; и, наконец, тихая квартира Кэнто, которая вот-вот станет свидетелем, как Годжо уничтожает её «Фиолетовым». — Видишь? — буднично говорит Годжо, демонстрируя едва удерживаемое оружие разрушения. Крошечную точку — в масштабах мира это ничто. Но… — Если смешать две вещи, неизбежно выйдет нечто третье. Годжо опускает пальцы. К счастью, фиолетовая точка не улетает в беззащитные стены. Когда-то, в школьные годы, когда «Фиолетовый» у Годжо был под худшим контролем, всё было бы куда печальнее. Сердце Кэнто наконец отпускает. Он решает, что ему позарез нужен отпуск. — А если смешать десять вещей, всё размоется между этими цветами, — продолжает Годжо со своей самодовольной ухмылкой. Кэнто не знает, какой бог выдал Годжо такой характер, но искренне желает, чтобы последствия разгребал кто-то другой. — То же самое, вероятно, случилось и с Учиха Мадарой. Кэнто выдыхает — больше похоже на стон. Годжо смеётся, не раскаиваясь: — Это всё гипотезы, конечно, но после моей встречи с Джуби — думаю, дело именно так и обстоит, учитывая, что Джуби заявил, что у него нет имени, только титул «Джуби». — Утрата идентичности, — повторяет Кэнто, всё ещё бледнея голосом. — Именно, — кивает Годжо. — Что было дальше — не вполне ясно: Учиха Обито больше ничего не сказал. Но логично предположить: что бы там ни родилось, приятного мало. Кэнто легко воображает. Одного «особого ранга» достаточно, чтобы сеять ужас. А сила десяти, скрученных в одном теле, — одном сосуде… Он видит тот разгром… Во имя ускользающей мечты. — Значит, они слились, — подытоживает Кэнто. Годжо на миг задумывается. — «Слияние»… — бормочет Годжо, будто самому себе. Между ними повисает неловкая, совсем не «театральная» тишина — другая, серьёзная. Кэнто знает: Годжо Сатору молчит только когда думает — обычно о новых способах терроризировать коллег или о лучших десертных лавках рядом со следующей миссией. Но иногда — о серьёзном: об «исполнениях» студентов или об изменнических теориях. И сейчас — явно второе. Пальцы Годжо отбивают на столешнице ровный ритм — не его обычная раздражающая дробь. — А если это была не до конца ложь? Кэнто моргает, растерян: — Что ты имеешь в виду? — Нанами, ты когда-нибудь думал, что будет с человечеством, если Тенген «эволюционирует»? — спрашивает Годжо. — Он станет частью мира. Кэнто снова моргает. Всё это — новая информация, всё — слишком… — Есть давняя гипотеза — одна из многих: когда Мастер Тенген завершит «эволюцию», он станет больше, чем проклятие, — частью всего сущего. Или, — Годжо задумчиво гудит, — В худшем сценарии — «сольется» со всем сущим, учитывая особые свойства его техники и способность сливаться с другими людьми. Годжо смотрит на стол Кэнто, задумчивый. — Если всё человечество станет «одним», — тогда все увидят один и тот же сон, — произносит Годжо мрачно. — Слияние этих проклятий особого уровня… Что, если целью было «эволюционировать»… Что, если… Годжо обрывает себя. — Возможно, совпадение. Доказательств мало, — говорит он. — Да и никто толком не знает, что будет с Тенгеном, когда Тенген «эволюционирует». Наверное. Кэнто очень хочется, чтобы Годжо звучал куда более уверенно.