Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Сатору вовсе не удивлён тому, что снова встречает Учиху Обито на безлюдной крыше заброшенного здания. Теперь его бы скорее поразило, увидь он Учиху Обито в толпе. Похоже, это проклятие особенно не любит компанию, тем более — скопления людей. Разумеется, у Сатору были на это мысли. Ни одна из теорий не радовала. Большинство сводилось к новому статусу Учихи Обито как изгоя, к базовому человеческому стремлению к принадлежности, которое никогда не будет удовлетворено. Мысль мрачная, но порой Сатору задаётся вопросом: не думал ли Учиха Обито, что лучше было бы умереть, чем существовать здесь — ради чувств покойника. Проклятие — вот что это, в самом первозданном, дистиллированном смысле. Нечто вывернутое и искажённое, остатки некогда светлого, ставшие лишь источником боли, ненависти и невыполнимых сожалений: проклятие. Он испытывает к нему некое сочувствие. Ничего великого и миропереворачивающего, но всё же — мягкую, приглушённую печаль по отношению к Учихе Обито. То ли из-за личного опыта, то ли потому, что он знает больше о человеке, когда-то носившем имя «Учиха Обито», — итог один. Он сочувствует этому проклятию сильнее, чем следовало бы. Не трудно признаться, но так не должно было случиться. Проклятия — это проклятия, а маги — это маги. Однако граница временами размывается. Словно неясный отпечаток на песке, смываемый приливом. Тающая линия, снова и снова меняющая форму — никогда не такая ясная, как казалось. — Один тут, что ли? — с игрой в голосе спрашивает Сатору. В этот ритм легко провалиться. Легко оставаться лёгким и непринуждённым, вместо того чтобы выносить на свет то, чему не место между ними. Так же просто, думает Сатору, было бы, останься они друг для друга лишь случайными прохожими. Две лодки, что разминулись в океанской пустоте. (Но Сатору никогда не славился самообманом. Он может признать: их пути пересеклись, нити их судеб переплелись и будут путаться дальше. Чем глубже он копает прошлое Учихи Обито, тем сильнее увязает в нём. Эта линия проведена давно. Между Сатору и Учихой Обито, между Хатаке Какаши и Учихой Обито. Нить тянулась через века и связала их сейчас, в этом кармане времени и вселенной. Почти как судьба — в самом странном её понимании. И нет в этой «судьбе» романтики. Никакого «я ждал тебя». Скорее кривое, будничное: «И вот мы здесь». Учиха Обито мог встретить другого Годжо после Хатаке Какаши — с Шестью Глазами, сильного, но не столь сильного, как Сатору. А мог вообще никогда не увидеть ни одного Годжо, так и уснув навеки. Он мог проснуться раньше. И всё завершилось бы иначе: они никогда бы не встретились, их нити остались бы расплетёнными. Их встреча могла сложиться в сотне сценариев. Возможно, Сатору не стал бы его искать — не будь у него ученика-сосуда. Возможно, они с первого взгляда стали бы врагами и вцепились бы друг другу в горло. Возможно, Учиха Обито сошёл бы с ума раньше и стал бы более «проклятым», чем человеческим, — тогда Сатору осталась бы лишь милость быстрой смерти. Они могли стать кем угодно. Но вот они — здесь. Их привела сюда странная судьба. Учиха Обито пробудился во времена Сатору, в его поколении. История разворачивается у них на глазах, умоляя быть откопанной. Древний сказ вновь оживает — виден кончик хвоста, и долг Сатору — довести повествование до конца. Защитить своих учеников, защитить мир. История рифмуется, но Сатору не намерен позволить ей закончиться как прежде. Он не желает убивать Юдзи — и ещё меньше ему нравится мысль, что кое-кто использует его ученика. Ему противны чужие «великие замыслы», а ещё больше — то, как легко его списали из уравнения. Он — Годжо Сатору. Пока он здесь… они не победят. Их сюда привела судьба — и люди, и их выборы, и всё между. Их встреча, их столкновение, их связь. Возможно, всё это — «судьба», сотканная из цепочки чужих решений, ставших их уделом. Как нити, сплетённые в гобелен. И вот они стоят лицом к лицу. Судьба, выбор и всё промежуточное привели их сюда. Странно думать, как легко они могли не встретиться. Ещё страннее — что они здесь, несмотря ни на что.) — Ты тоже, — отмечает Учиха Обито в ответ. Его взгляд устремлён к горизонту. Быть может, он сверяет звёзды с тем, что помнит. На Сатору он не смотрит, но, как всегда, наверняка заметил его ещё до подхода. — Сам знаешь, как оно бывает, — пожимает плечами Сатору. Улыбка на губах — лёгкая, отточенная годами после подросткового возраста. Радости взрослой жизни, и всё такое. — Миссии заносят в забавные места, — он подходит ближе, и тот ничего не говорит. Тело у Учихи Обито уже не так напряжено, как при первой встрече. Манера держаться — тягучая, мягкая. Почти расслабленная, сказал бы Сатору, если бы не знал, что это может смениться в миг. — Да и наши тайные свидания перестанут быть тайными, если я приду с компанией, верно? Учиха Обито фыркает: — Это не помешало тебе притащить учеников. — Юдзи-кун и Юта-кун — особые случаи, — с улыбкой отвечает Сатору. — Юдзи-кун узнал о тебе раньше меня, а Юта-кун — твой потомок, было бы неправильно скрывать тебя от него. Но сегодня их нет, потому что… ну, не хочу, чтобы они перестали расти из-за недосыпа. — Прям образцовый сэнсэй, — протягивает Учиха Обито. В словах слышится шутка, если отбросить колючий оттенок сарказма. Сатору невольно думает: можно ли считать его «своим» — раз Учиха Обито готов шутить. Может, даже «друзья», но слово слишком лёгкое для того, что между ними. Нечто туманное, перекрученное. — Мне лестно, — улыбается Сатору — ярко и безупречно. Та самая улыбка, от которой у Кэнто подскакивало давление, а у старейшин намечался очень, очень плохой день. — Хотя, думаю, ты чуточку разочарован, не увидев их. Всё же ты сам разыскал моих милых учеников — даже не поговорив со мной. — Я не знал, что мне требуется твоё разрешение, — сухо отмечает Учиха Обито. Сатору смеётся: — Да брось, я не такой строгий сэнсэй. Просто забавно вышло — с вашей маленькой лекцией по истории. Учиха Обито пожимает плечом: — Они хотели знать. Что верно, то верно. Сатору знает их любопытство, как свои пять пальцев. Для Юты — это знание о вымершем клане. Для Юдзи — желание принадлежать, понять судьбы прошлых сосудов и убедиться, что он не один. Они любопытны, и Сатору их не винит. Он сам любопытен. Впрочем… — Просто это немножко нечестно, знаешь ли, — легкомысленно говорит Сатору. — Со моими учениками ты так щедр, а со их сэнсэем — ну такой жадина. — Они — это они, — отвечает Учиха Обито, и в голосе звучит почти презрение к кокетству Сатору. — А ты — это ты. — Это жестоко, — Сатору растягивает слова почти до нытья. Для мужчин его возраста это, возможно, постыдный трюк, но Сатору давно утратил вещь под названием «стыд». И, что забавно, иногда это довольно эффективное оружие — то ли чтобы раздражать, то ли чтобы размягчать тех, кто ещё не успел привыкнуть раздражаться от него. — Я же такой же милый, как мои ученики, знаешь ли. Учиха Обито не удостаивает это ответом. Впрочем, мало кто, кто знает Сатору, стал бы. Сёко одарила бы его самым плоским взглядом из возможных, Кэнто ответил бы, но непременно сказал что-нибудь вроде: «Пожалуйста, помни о достоинстве взрослого мужчины», а Идзити, вероятно, нервно бы хихикнул и постарался не думать о том, что Сатору вообще-то старше его. (Хорошее было время. Слово «милый» работало куда лучше и чаще приносило «да», когда Сатору был подростком и ещё считался допустимой целью для такого эпитета (хотя по сути он был тем же человеком и выше половины населения). Но, разумеется, с возрастом кое-что теряешь. И одно из этого — способность называть себя «милым», не вызывая у такого, как Нанами Кэнто, непреодолимого желания вывернуть наизнанку. Впрочем, вероятно, у подростковой версии Кэнто было то же самое. Да и какое Сатору до этого дело. Всё ради забавы в конце концов. Он прекрасно знает, что внешность у него — выдающаяся. Так что само прилагательное не так важно. Просто «милый» веселей в ходу, чтобы вызывать реакции, нежели, скажем, «красивый» или «прекрасный».) — Ладно, — продолжает Сатору, видя, что Учиха Обито ждёт следующего — возможно, чтобы прощупать его намерения. Сатору и не стесняется их озвучивать. Они оба примерно знают, чего хочет другой; осталось подтвердить и перейти к делу вечерней встречи. — Интересно, сохранилось ли у тебя сегодня настроение на щедрость. Глаза Учихи Обито, наконец, поворачиваются к нему. Взгляд знакомый — оценивающий, прикидывающий. Тот самый, которым Обито сверял намерения Сатору. Сатору, как всегда, встречает этот взгляд улыбкой, будто принимая вызов. — Зависит от того, что ты хочешь знать, — отвечает наконец Учиха Обито. Это не отказ, отмечает Сатору. Это прямой запрос намерений — и, в зависимости от ответа, щедрости может и хватить на конкретику. Сатору перебирает вопросы — их много; какие-то первостепенные, какие-то — второстепенные. Он расставляет приоритеты. Во-первых, дело Учихи Мадары и его связь с Учихой Обито. Во-вторых, вопрос сосудов и их создания — нужна ли «особая конституция» или Юдзи и Учиха Обито — исключения. В-третьих, вопрос трёх кланов. Все трое и их исход — Сенджу и Узумаки первыми, Учиха — в финале. Все эти темы — высший приоритет, все касаются нынешней головной боли Сатору по имени «Юдзи» и колоссального масштаба проблемы под названием «Рёмен Сукуна». Если есть способ опередить общий план — Сатору им воспользуется. Разумеется, задавать вопросы нужно тактично. Он достаточно знает характер Учихи Обито: на неудобное давление тот отступит. А отступление — худший исход. Значит, первый вопрос — рано. Тема Учихи Мадары выглядит слишком болезненной: те вопросы, которые придётся копать, явно подведут к минному полю. Третья тема тоже рискованна: гибель клана Учиха — не то, что легко вынести на обсуждение, хотя про конец Сенджу и Узумаки, возможно, удастся спросить осторожнее. Вторая же — куда проходимее. Сосуды — удобный вход в разговор, тем более что с Юдзи Учиха Обито уже говорил об этом без явного дискомфорта. И тема важная, и задуманные вопросы вряд ли испортят тон беседы. Порядок готов: сперва сосуды, затем — по настроению — кланы, и лишь напоследок Мадара. Так Сатору хотя бы успеет выжать ответы по сосудам до того, как Обито захлопнет ставни на более личной территории. — Меня жутко любопытят кое-какие вещи насчёт сосудов, — говорит Сатору. Тема безопасная, гладкая. — И что же именно? — Учиха Обито подхватывает разговор. Отступления нет. Хорошо. Было бы глупо спалить «режим дележа» на первом же вопросе. — Учитывая твою прошлую беседу с Юдзи-куном, хочу уточнить пару вещей про требования к ним — вот и всё. Учиха Обито раздумывает и через короткое мгновение, видимо, признаёт линию вопросов достаточно безвредной — кивает. — Что дашь взамен? — спрашивает он. Похоже, настроение у него сегодня не столько «щедрое», сколько «обоюдное». Впрочем, впервые — так прямо. — Могу угостить мороженым, — предлагает Сатору, поднимая руки в жесте капитуляции. — Юта-кун говорит, тебе понравилось. — Назвал бы это «жадностью», — комментирует Учиха Обито. Сатору смеётся. Ну да, попытка так себе. Он и сам знает — парой эскимо Обито не купишь. Но попробовать ради веселья стоило. — Ладно, могу быть щедрым в ответ — зависит от того, что хочешь узнать. Учиха Обито смотрит на него. Медлит — почему, Сатору пока не ясно. — Нужна информация о проклятии, — произносит он наконец. — Или о чём-то сродни этому. Слова выходят медленно, почти неохотно — словно он вовсе не хотел раскрывать этот факт. — О? И какое именно проклятие? — интерес Сатору вспыхивает. Редко когда Учиха Обито говорит с ним так прямо. Обычно между ними — кружение в тумане намёков. Значит, что-то достаточно его задело, раз он спрашивает напрямую. Лицо Учихи Обито упрямо, как минимум. Похоже, даже попросив о помощи, он пока с трудом подбирает формулировки. Ничего, к концу вечера Сатору докопается до сути. И, даст бог, его собственные интересы тоже продвинутся. — Считай, ты меня заинтриговал, — Сатору разрезает паузу. — К счастью для тебя, я про проклятия знаю много. Он всё-таки Годжо Сатору. Большинство проклятий ему известны, а то, чего он не знает, он узнает — ресурсы позволяют. Ничего сложного. А если окажется сложным — тем лучше заранее понимать, с чем имеешь дело. Больше информации — всегда благо. Особенно когда речь об Учихе Обито. — Я постараюсь, — заверяет Сатору, миролюбиво подняв ладонь. — При условии, что ты тоже будешь щедр. Учиха Обито кивает. Договор заключён. Сатору перемещается рядом, плечом к плечу. Опирается на ржавые перила. Опасный жест? На фоне того, кто он такой, — смешная мелочь. — Итак, каковы требования для создания сосуда? — наконец спрашивает Сатору. Тему эту Учиха Обито уже касался с Юдзи и Ютой, но сейчас нужны детали — те, что только он может дать. — Как я говорил твоему ученику, сосуды обычно создают с рождения. Чем моложе, тем проще им интегрироваться, — поясняет Учиха Обито. Мысль простая, да. Но Сатору нужны именно механики. — В таком случае ребёнку разве не слишком тяжело? Учиха Обито кивает — чётко, ровно. — Для этого и служат печати. Они помогают сосуду удержать тот колоссальный поток энергии, который в него насильно вливают. Печати — да, ещё одна вещь, которую Сатору мучительно любопытно понять и которая, похоже, канула в лету. Это и клан Узумаки — особенно. И, несмотря на короткий век клана, их искусство печатей, по крайней мере, дожило до поколения Учихи Обито. А нынче будто исчезло. Техники приходят и уходят — даже расширения доменов менялись с эпохами, — но Сатору не может отделаться от мысли, что «печати» сейчас были бы бесценны: помочь Юдзи сдерживать Сукуну — или хотя бы сильнее прижать Короля Проклятий, чем удаётся мальчишке сейчас. — Печати — это же удел Узумаки, верно? — осторожно выводит Сатору тему. Вроде подходящий момент: раз Учиха Обито сам упомянул, можно чуть копнуть. — Они были лучшими. Ни один другой клан рядом не стоял, — без колебаний говорит Учиха Обито. В его голосе нет ни официоза, ни язвительности — лишь спокойная, плотная правда. Словно он и не знает иной. Любопытно, что это ему так преподали — ещё любопытнее, что он держит Узумаки столь высоко, хотя, насколько предполагается, к эпохе Учихи Обито клан уже доживал. Не что-то, что поднимают на пьедестал — тем более до уровня почти благоговения. Сатору сомневается, что клан Учиха отзывался бы столь хвалебно о другом клане — особенно о том, что когда-то был замешан в столкновениях с ними. Да и влияние Узумаки к тому времени угасало — вряд ли воспитание Учихи влекло за собой такую настройку. Скорее, Учиха Обито усвоил это где-то ещё. И Сатору примерно догадывается — где именно. — Ты знаешь это не понаслышке, — говорит Сатору не вопросом, а констатацией. Это лишь догадка, но, кажется, он сложил кусочки. Имя однажды мелькало в переписке. И по тому, как Юта это написал, было видно: это не пересказ, а слова самого Учихи Обито. А значит… — От Узумаки Кушины. Лишь миг — и в Учихе Обито что-то меняется. И в ту же секунду Сатору понимает ответ до того, как услышит его. Понимает по тому, как вдруг напряглось тело, как сжались губы, как свело скулы, как на долю удара сердца всё стало каменным. Инстинктивная реакция — когда из тебя вытягивают то, что ты не хотел показывать. И — как у того, кого дрессировали, — тело мгновенно загоняет себя в неподвижность, чтобы не выдать ни трещинки. Через долю секунды Учиха Обито будто снова расслабляется, возвращаясь к обычной манере. Не будь Сатору тем, кто он есть, он бы наверняка и не заметил. Но он заметил. (Сатору думает: так же ли это было с Хатаке Какаши? А может, Какаши было ещё легче — из-за их давней близости. Конечно, Учиха Обито не всегда был таким — когда-то обычный ребёнок с огрехами и «ляпами» в поведении. Но годы и тренировка сделали своё, и к тому времени… Возможно, только Хатаке Какаши мог видеть изъяны в этом человеке.) Теперь для Сатору ясно: догадка верна. Догадка расплывчатая, да. Но Учиха Обито не каждый день называет кого-то по имени. Это признак близости, которую не объясняют летописи, а подтверждает личный опыт. — Вроде того, — признаёт Учиха Обито, видя, что от Шести Глаз не спрячешься. Значит, и личный опыт тоже. Сатору невольно думает: знал ли Хатаке Какаши, что творится внутри Учихи Обито? Видел ли собственными глазами деградацию? Между «Учиха Обито — мальчишка из детства» и «Учиха Обито — проклятие». Иногда Шесть Глаз — тяжесть. Иногда они показывают то, чего не хочешь видеть — чего и не должен. Порой проще не знать вовсе, чем знать и быть вынужденным отвечать этому знанию. (Он ведь видел, как падал Сугуру. Видел по мелочам. Видел, как Сугуру отдалялся; видел, как его ломали собственные убеждения, столкнувшись с идеалами мира магов; видел, как из друга он превратился в того, кто объявил войну всему сообществу. Он видел всё. Видел падение. Он знает, что Сугуру не спасти; что в их дилемме у Сатору не было для него ответа. Он знает. И всё же — каждый раз, когда приходит лето и небо становится тем самым оттенком синевы, возвращающим в далёкий месяц — он спрашивает себя: а мог ли он что-то сделать? Мог ли вырвать Сугуру за руку обратно? Это невозможный вопрос. Сугуру мёртв. Сатору его не проклинал. И он думает: что чувствовал Хатаке Какаши? Годами наблюдать, как идёт разложение. Как мальчишка из детства обрастает законами взрослого мира, покрывается шрамами, становится уже не им. Что видели Шесть Глаз Какаши, когда его волей Обито стал проклятием? Шесть Глаз видят не только красоту мира, но и его гниль — безобразие, что нельзя спрятать. Глаза Какаши наверняка видели много прекрасного — и ещё больше уродливого. И в ту пору — был ли Учиха Обито, как проклятие, самым прекрасным или самым чудовищным из виденного? Пожалуй, и тем, и другим. Может быть, он думал, что спас Обито — силой вытащил его обратно. Но ведь в той же плоскости Обито теперь — проклятие. Как это совместить? Каково — видеть по крупицам, как человек меняется? Ускользает из ладоней? Сатору кажется, что понять Какаши может только он сам — и, в свою очередь, только Какаши может понять его. Горькая трагедия. Ноша сильнейших. Ноша этих глаз.) Сейчас Сатору мог бы спросить у Учихи Обито о многом: о печатях, что создавала та женщина; о её статусе сосуда Кьюби; о клане Узумаки, откуда она родом — и где, похоже, она была последней из живых. Вопросов много. Но в итоге он спрашивает: — Кем она была для тебя? Учиха Обито молчит несколько мгновений — то ли удивлён, то ли подбирает ответ. Отношения трудно назвать словами. Сатору уверен: спроси он, кем для него был Хатаке Какаши, — Обито тоже не нашёл бы точной формулы. Да и сам Сатору не может наклеить ярлык на связь с Сугуру. Он говорил, что Сугуру — его единственный лучший друг, — да. Но там было больше. Не прямая линия, а ломаная — с острыми рёбрами, с углами, с тысячей незакрытых сожалений. Это лето двух уверенных подростков и зима, где умер мужчина, а хоронить его остался Сатору. — Она была доброй, — говорит наконец Учиха Обито. — Старшая, старалась с нами быть по-дружески. «С нами». Сатору не спрашивает, что с ней стало. Вероятно, участь неласкова — об этом говорят и оттенок голоса, и взгляд, будто глядящий в прошлое, которое не вернуть. Что-то доведённое до краха, не собрать целым. — Она была хорошим человеком — относилась ко мне мягче, чем следовало бы. Видела во мне сироту и думала, что мне просто нужен кто-то, кто прикроет спину. Она была добра ко мне; не смотрела на меня, как все, пока я был ещё слабым и маленьким, — говорит Учиха Обито, и голос его томит ностальгией — историей, что давно канула. — Вне этого, она была главой клана Узумаки и джинчуурики Кьюби. Это сделали, когда ей было лет десять—одиннадцать. — Десять—одиннадцать — это довольно поздно, если вспомнить, что ты говорил раньше, — замечает Сатору, обходя острые углы. Для него это «рано» по человеческой мерке, но на фоне сосудов «с пелёнок» — действительно «поздно». — Она Узумаки, — Учиха Обито говорит прямо. — Это, вместе с её владением печатями Узумаки, позволило ей без труда стать сосудом, несмотря на возраст. Узумаки, снова. Что-то в них явно требует глубокого изучения. Особенно их уникальная конституция, позволяющая становиться сосудами, обходя любые преграды. — Но да, в большинстве случаев лучше, чтобы сосуд был моложе, — подтверждает Учиха Обито. — Чем старше делают человека сосудом, тем труднее ему адаптироваться и научиться использовать чужую энергию внутри. Не говоря уже о риске быть поглощённым — это проблема и для юных сосудов, но для старших она становится ещё тяжелее. — Акклиматизация, — замечает Сатору. Учиха Обито кивает. — Чем дольше они являются сосудом, тем сильнее привыкают к тому, что в них запечатано, и тем легче использовать. Сатору видит логику. Чем старше становишься, тем более индивидуален, тем отчётливее твоя собственная идентичность — твоя энергия, твоя техника. Когда ты ребёнок — ты чистый лист, готовый к рисунку. Но чем старше, тем меньше места для новой картины, чтобы она легла цельно. А ребёнка можно перекроить. Нет ничего податливее детей. И Сатору понимает эту логику, даже если ненавидит её. Для ребёнка-сосуда легче слиться с проклятием — именно потому что он начинал чистым листом. Но риск… Эта мысль терзает его. Да, дети — отличные сосуды. Да, они учатся использовать силу лучше, чем взрослые. Но в то же время… Они формируются самим проклятием. Чистый лист, закрашенный красками проклятия. Какое же это полотно — жуткое, кошмарное. Ребёнок, вылепленный энергией проклятия злого существа. Да, оружие получится хорошее, но что насчёт их разума? Их психики? Они рождаются, и всё, что знают в первые годы — это сгущение отрицательных эмоций. Весь человеческий гниль, вбитый в тело и вживлённый в сознание. Маги сходили с ума и от меньшего. И это ещё без учёта того, что Сатору уже слышал из переписки — про слабые печати и о том, как легко проклятие может захватить ребёнка… — Но чем младше они, тем сильнее влияние, верно? — спрашивает Сатору. Учиха Обито кивает. — Печать помогает, но против ярких эмоций она может ослабеть настолько, что джинчуурики теряет контроль. А для юных сосудов, где печати и так нестабильны, — быть захваченным изнутри ещё проще. Будто вспоминая кого-то, Учиха Обито продолжает: — Тот джинчуурики, что не мог спать… у него печать была особенно слабая. Этот пример Сатору уже встречал в переписке. Мысль отвратительная — сосуд, лишённый сна из-за проклятия внутри. Энергия обратного проклятия не всесильна — а если учесть, что сосуд сделали с рождения, едва не в младенчестве… закономерный итог — безумие от проклятия или бессонницы. — Сколько ему было, когда его сделали сосудом? — спрашивает Сатору. — О котором я говорю — его сделали сосудом в момент рождения. Что-то внутри Сатору зло сжимается. Дерьмо и ещё хуже. Какая судьба — родиться и сразу стать сосудом. Да ещё обречённым на безумие. Да, клан получил оружие. А ребёнку — что? — Кто принял это решение? — Насколько я знаю, его отец, — спокойно говорит Учиха Обито. Словно в этих словах нет ничего мерзкого. А вот Сатору едва удерживает ярость. Руки чешутся наказать этого «отца». Что это за решение? Для ребёнка оно явно гибельное. Игры власти и политики, а ребёнок — разменная жертва. Паршивое родительство. Для мира магов — не новость. Но Сатору всё равно злит. Как родители Маки и Май — никчёмный отец, срывающий комплекс на дочерях, и мать, что кланяется его прихотям. Каждый ребёнок заслуживает родителей. Но не каждый родитель заслуживает ребёнка. Сатору ненавидит, что эта фраза не перестаёт быть правдой — и в прошлом, и в настоящем. — Это дерьмо, — говорит Сатору, не находя слов посильнее. Учиха Обито бросает на него взгляд. Сатору поднимает бровь. — Теперь понятно, откуда Итадори взял такую манеру речи, — поясняет Учиха Обито. Сатору улыбается. — Ну, он во многом пошёл в меня. Учиха Обито ничего не добавляет, но в глазах мелькает тень — то ли насмешки, то ли лёгкого одобрения. — Первые двое его детей не подошли для Ичиби, но третий — последний — оказался совместим, и потому выбор пал на него. Ичиби. Это слово… Однохвостый. Сатору в этот миг пронзает догадка. — Постой, — перебивает он. — Остальные девять тоже так названы? Учиха Обито кивает. — Их метят по числу хвостов. Или, если хвостов нет, по иным отросткам. У каждого есть собственное имя, но чаще их называют по меткам. Вот оно как. «Джуби». Теперь начинает складываться в картину. Если от одного до девяти именуются так, то десятый закономерно будет — «Джуби». Это не имя. Это ярлык. Классификация. Для удобства, для обезличивания. Но в итоге — закрепилось. Ещё одна вещь, что стоит держать в уме. Особенно касаемо «Джуби», утверждающего, что у него нет имени. Странно — ведь его имя должно быть «Учиха Мадара». Но, может быть, он сам отбросил его, став проклятием. А может, и другой вариант. Много пищи для размышлений. Вернётся к этому позже. — Совместимость, — говорит он вслух. — Что значит быть «совместимым»? — Есть разные способы, — отвечает Учиха Обито. — Один — иметь достаточно сильный резерв энергии, чтобы подавить зверя. Второй — обладать телом, способным выдержать новую силу. И третий — метод для младенцев, которые не Узумаки и не обладают большим резервом: их энергия должна быть схожа с энергией зверя. Вот оно. Сходство — ключ к успешным сосудам. Ключ к их адаптации и акклиматизации к проклятию внутри. Видя, что Сатору замолчал, Учиха Обито продолжает: — Как я говорил, при нестабильной печати джинчуурики легко поддаётся влиянию запечатанного внутри — и может быть толкнут к насилию или безумию. — Это, кажется, худшее, что можно совместить с детьми, — прямо говорит Сатору. Представить только: внутри тебя постоянно что-то толкает на край. А дети ведь податливы. Они не понимают, что творится. А если ребёнок ещё и изначально изнурён мощной проклятой энергией, к которой он не приспособлен… Учиха Обито кивает. — Так и есть. Поэтому джинчуурики Ичиби и сошёл с ума ещё в детстве. Губы Сатору сжимаются в мрачную линию. Его коробит от мысли: ребёнка довели до пропасти тем, что было далеко за пределами его воли. — Хреновый способ родиться, — говорит Сатору, глядя на огни Токио. Вдалеке по улицам снуют дети с родителями. Он надеется, что они будут счастливее того мальчика из далёкого прошлого. — У него не было шанса. — И его отец не помог, — добавляет Учиха Обито. — Попытка убийства добила его. Сатору моргает. Под руками что-то скрипит — кажется, металл перил. — Чего? — спрашивает он. Спокойствия в нём почти не остаётся. Взгляд Учихи Обито устремлён в город, выражение — кривое, саркастичное и мрачное. — Попытка убийства, — повторяет он. В голосе звенит фальшь, что режет ухо. — Я слышал с первого раза, — губы Сатору сжимаются до тонкой линии. Сердце замедляется, кровь остывает. — Зачем? — Гаара никогда не умел толком сдерживать Ичиби из-за плохой печати. И к тому же, несмотря на обстоятельства рождения, он был обычным ребёнком. Несчастное сочетание: он был и слишком мягок, и слишком нестабилен как сосуд. Для отца мягкость значила слабость, а нестабильность — угрозу окружающим. — история мерзкая. Грязь, если назвать по-настоящему. Злость в Сатору только нарастает — мальчишка выжил, но всё равно… — Поэтому отец приказал его дяде, который был тогда опекуном и которого мальчик любил, убить его. Причём велел раскрыть, что приказ исходил от отца, а тот согласился, потому что ненавидел ребёнка за то, что тот забрал у него сестру при родах — мать мальчика. Если уж ничего, то хотя бы это сделало бы его менее мягким и ребячливым. Сатору думает: у мальчика с таким отцом шансов не было. Даже если бы он пытался — всё равно или смерть, или безумие. Как можно выдержать такое? Даже взрослый бы не справился. А ребёнок? Как выдержать, когда знаешь: отец хотел тебя мёртвым, а дядя согласился, потому что ненавидел? Какое дитя выдержит это и вырастет здравым? Маги сходили с ума и от меньшего. Детей слишком легко сломать. Слишком легко исказить. И этот мальчик… Он был сломан. Чистый холст, что когда-то содержал мягкость, закрасили красным — кровью его родных. Сатору почти уверен, чем кончилось то роковое задание: смерть мужчины, и мальчик, выросший в безумии. Убийство собственного дяди — запрет был нарушен. Что может глубже расколоть ребёнка, у которого и так никого не осталось, кроме как убить того, кто был семьёй? — Ты хорошо его знал? — спрашивает Сатору. Учиха Обито качает головой — чисто, ровно. — Совсем нет. Мы были проходящими врагами. Странно. Узумаки Кушину он назвал «доброй», а этого мальчика — «врагом». Тогда её слова «она была добра к нам» — возможно, «нам» означало определённый круг сосудов. Или что-то ещё. Словно среди джинчуурики тоже были разделения. — Кого же ты знал лично? — спрашивает Сатору. — Джинчуурики Кьюби, — отвечает Учиха Обито. — И всё? Мгновение тишины. Новый сдвиг в воздухе. Сбившееся дыхание. Разворот… — Думаю, я знал их — сосудов Санби, — говорит он. В голосе звучит что-то сырое и ужасное. Его лицо… — Их? — уточняет Сатору. «Их» и «сосуды»… Значит, двое. Если сосуд создаётся, когда предыдущий умирает, это значит лишь одно… Кто умер? И кто пришёл на смену? И ради кого из них сейчас так исказилось лицо Учихи Обито?