Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Выражение лица Учихи Обито — вещь хрупкая. Не в обычном смысле этого слова, ведь в нём изначально нет ничего «хрупкого». «Хрупкое» — это то, что Сатору ассоциирует со слабостью, с вещами мимолётными и недолговечными. Лепестки цветов, что слишком легко вянут; лето юности, что слишком быстро обрывается; тишина детских снов, что неизбежно рвётся временем. К Учихе Обито Сатору никогда бы не применил это слово. Но сейчас — именно так. Не «хрупкость» увядающих цветов, а «хрупкость» чего-то, стоящего на краю. Хрупкость незажившей раны. Какой силы должно быть переживание, думает Сатору. Оставить такой глубокий след, что даже спустя столько лет Учиха Обито всё ещё дёргается от боли. Даже когда речь заходила о его первой «смерти», он не колебался так сильно. Сколько бы боли там ни было, какой бы след ни оставила эта травма, — та рана давно покрылась коркой и сгладилась временем. Да, шрам остался уродливый и страшный, но Обито научился смотреть на него отстранённо. А вот это — нет. Это похоже на то, как он говорит о Хатаке Какаши — как о свежей ране. Нет крови, нет открытых повреждений, но тело всё равно ноет. Почти то же самое — только другое. В случае с Какаши это горе, давящее сильнее всего. Боль, которую нельзя заглушить: скорбь о том, кто давно умер для мира, но так живо остался в памяти. Эта боль знакома каждому, кто прожил достаточно долго: внезапный уход, прощание, о котором ты даже не знал, что оно последнее. Общая рана, способная в конце концов породить проклятия из самой скорби. Но здесь боль иная. Покрытая краской сожалений и ещё чего-то, скрытого под поверхностью. Сатору вынужден признать: его интерес зацеплен. Он хочет знать, что же способно поколебать Учиху Обито так сильно, даже через века. — Последний джинчуурики Санби, которого я знал, был мужчиной, — произносит Учиха Обито, вырывая Сатору из мыслей. Странно: обычно он никогда не начинает первым. Он отвечает, ждёт вопроса — и тогда реагирует. Он не выдаёт ничего добровольно. Почти никогда. Извлечение информации у него — игра сама по себе. А тут — просто вот так. Слишком непривычно. Это напоминает разговор о Хатаке Какаши, где он тоже говорил охотно. Но там это было окрашено мягкой меланхолией, а здесь — чем-то уродливым по форме. И всё же Сатору чересчур любопытно. Если Обито сам выдаёт эти слова, значит, в этом что-то есть. Возможно, рискованно, возможно — ошибка, если он надавит не туда. Но Сатору не из тех, кто отступает. Он живёт ради риска, ради награды. От Рико до Юты и Юдзи — он всегда брал на себя такие ставки. Всегда играл с огнём, за что старейшины его ненавидели. Но что знают эти дряхлые опухоли? Застарелые наросты, гниющие в теле мира магов. Их давно следовало вырезать, но их оставили — и они отравляют всё вокруг. — Вы были близки? — спрашивает Сатору. Высокий риск — высокая награда. Даже если непонятно, что именно он получит. Может быть, знания о самом Обито. Может быть, что-то ключевое в его сути. А может, просто осколок истины, который стоит не меньше, чем сведения о сосудах. (И это логично, успокаивает себя Сатору. Чем больше знаешь о проклятии, тем выше шанс одержать верх. Информация всегда сила. Конечно, это всего лишь здравый расчёт. Конечно.) — Вовсе нет, — спокойно отвечает Учиха Обито. Он снова берёт себя в руки, возвращается в привычный ритм вопросов и ответов. Сатору видит, как он сжимает себя в кулак изнутри, захватывает эмоции в силовой замок, останавливает всё дрожащее. Настоящие чувства при этом никуда не делись — просто спрятаны. Внутри всё ещё бушует. — Мы могли считаться врагами. О, вот это новость. Ещё один сосуд, считавший Учиху Обито врагом. То, что Сатору раньше считал редкостью, начинает выглядеть куда привычнее. — Личные счёты? — спрашивает Сатору. В динамике сосудов появляется новый слой. Он и не предполагал, что все ладили. Даже десятерых обычных людей трудно собрать, чтобы все друг друга любили. А уж десятерых сосудов… Да и среди магов — сплошь и рядом приходится лишь терпеть коллег. — Не совсем у меня и не совсем у него. Но у него, скорее всего, были и личные счёты, — уточняет Учиха Обито. Интересная деталь. — Звучит как непростые отношения, — замечает Сатору. Учиха Обито фыркает. В этом нет ни капли юмора. — И как бы ты это описал? — Сатору намеренно говорит легко. Взгляд Обито уходит к горизонту. В лице — отдалённость. Может быть, память о прошлом, что давно погребено. — Я сказал, что мы были как враги. Но это не совсем точно, — признаёт он. — Всё было гораздо более отстранённо. Он был полезен, а я его использовал. Вот и вся наша связь. Сатору моргает. Такого ответа он не ожидал. Это новый взгляд на то, чего прежде Обито не раскрывал. Он явно переживает это до сих пор — его бурная энергия сама об этом кричит. Но вот какая именно эмоция… пока неясно. — Звучит довольно жестоко, — произносит Сатору. Быть использованным — и использовать в ответ. Неудивительно, что всё это обернулось враждой. Хотя неясно, что именно породило раскол в самом начале. — Это было жестоко, — соглашается Учиха Обито. Его голова склоняется, едва заметный кивок. — Я и тогда знал, что это неправильно. Это было признание факта — в словах Учихи Обито чувствовалась прямота, словно он сам разрывал завесу своей тайны, показывая Сатору уродство собственного прошлого. Ошибки, что он совершил, — будто он хотел, чтобы кто-то знал, будто, как и Хатаке Какаши, он жаждал, чтобы его грехи были признаны, услышаны. — Тогда зачем ты это сделал? — спрашивает Сатору. Причин поступить против своих принципов может быть множество. И редко какая из них действительно достойна, но достаточно весомая, чтобы подтолкнуть человека. — Я сказал себе, что это необходимо, — отвечает Учиха Обито. Вот и всё. Причина не слишком веская, но причина. Для него тогда, каким бы он ни был по возрасту, её хватило. — Отказаться значило бы быть слабым, а я отказался быть слабым, — тихий вдох. Воспоминание. Сатору думает, какое выражение было тогда на его лице — искажённое, ужасное — когда он оправдывал себя ради поступка, что будет преследовать его и в могиле, и после неё. Рационализация облегчает сам акт, но не снимает тяжесть с души. Она не делает решение правильным — лишь позволяет его довести до конца. — И часть меня хотела этого. Мне казалось, что так правильно. Это была бы справедливость. За то, что они сделали. В словах Учихи Обито слышалось что-то обнажённое. Стыд, переплетённый с такой остротой ярости, что ею можно было резать воздух. Слово «справедливость» он произнёс с такой силой, что Сатору почти видел, каким праведным тогда казался себе Обито. Вот она, причина, что гнала его вперёд, заставляла перешагнуть через себя. Справедливость. А справедливость всегда подразумевает, что было совершено зло. Необходимость и возмездие. Мотивы сильные. Достаточно сильные, чтобы оправдать жестокость. Чтобы оправдать почти всё. Сатору не знает всех тонкостей истории Учихи Обито, но чувствует — он приближается к очередной точке, к событию, что сломало мальчишку и сделало его проклятием. В создании существа вроде Учихи Обито нет единственной причины. Это всегда сумма. Ряд ключевых событий, что лепят человека, придавая ему ту или иную форму. Добрую или жестокую. Для магов чаще всего это именно жестокие события. Они или калечат, или толкают вперёд к силе, но всегда оставляют новый груз, новый кошмар. И вот теперь они близки к важному узлу судьбы Учихи Обито — тому, что случилось после его первой смерти. Великой несправедливости. Такой сильной, что даже теперь он помнит её боль. Не так, как свою смерть — та была скорее рабочей травмой. Больной, да, травмирующей, да. Но всё же для Обито это была рана физическая. А вот это… нет. Санби. Джинчуурики. Сосуд. Они к чему-то приближаются. И Сатору не уверен, будет ли удовлетворён ответом. Каждая часть жизни Учихи Обито — трагедия мира дзюдзюцу. И это, похоже, не исключение. — Кто такие «они»? — тихо спрашивает Сатору. — Кири, — резко отвечает Учиха Обито. В его голосе нет ничего хорошего при этом слове. — Ты вряд ли о них знаешь. Ты ведь почти ничего не знаешь о моём времени. Сатору кивает. Верно. Он не слышал о «Кири». По крайней мере, о чём-то значимом. — Всё, что тебе нужно знать, — это то, что Каратачи, джинчуурики Санби, должен был стать лидером Кири, — говорит Обито. — А я контролировал его. Сказано прямолинейно, почти жестоко. Без утайки. Только правда, вырванная из его уст. И в этой фразе — множество информации. «Кири» — судя по контексту, это не клан. Иначе Обито сказал бы «клан». Скорее фракция, объединение разных кланов. Такое случалось, особенно в эпоху феодалов. Маги тогда редко были едины. Хотя и сейчас особого единства нет. Просто ныне всё держится на трёх знатных кланах. Каратачи. Имя, неизвестное Сатору. Ещё один сосуд, стёртый временем. И главное — последняя часть фразы. — Контролировал? — повторяет Сатору, пробуя слово на вкус. — Как ты это сделал? Он не спрашивает «зачем». Этот вопрос слишком личный. «Зачем» — ключ к головоломке. Но «как» тоже важно. Сначала «как». Потом «зачем». Так будет правильнее. Учиха Обито бросает на него осмысленный взгляд. — Ты ведь уже знаешь, что Учиха Мадара мог контролировать Кьюби. Сатору кивает, шестерёнки встают на место. — Значит, ты хочешь сказать, что у тебя было то же самое умение? Опаснейшая способность, если предположение верно. Управлять не только проклятием, но и сосудом — угроза для любой силы, у которой есть джинчуурики. Неудивительно, что Учих к сосудам не подпускали. — Наши глаза в своей основе уже способны подчинять тех, у кого слабая воля, — говорит Обито, монотонно, словно цитируя учебник. — Насколько далеко это развивается — зависит от таланта. Талант. Снова это слово. Будто «талант» в клане Учиха не значит что-то ужасное. Будто это не значит… — Этот «талант» связан со стадией, на которой находятся глаза? — спрашивает Сатору. Мороз по коже. Он почти уверен в ответе. Губы Обито кривятся в усмешке. — Да. Как я и говорил: чем дальше развиваются глаза, тем сильнее становится их сила. А с силой приходит и власть над чужой волей. И, в конечном итоге, над проклятиями особого ранга. Ужасная способность. Жестокая, страшная. Лишить человека его воли — что может быть подлее? Сатору понимает, почему клан Учиха считали угрозой. Их сила всегда была опасной. Высокий риск — высокая награда. Таков был девиз их клана, даже если они его ненавидели. Выхода не было. Лишь шаг вперёд. И каждый шаг ломал их всё больше, превращая в нечто смертельное, безжалостное. Клан Учиха становился единым со своими глазами на каждой новой ступени. Всё больше они отдавали. Всё больше — забирало. В конце концов именно их глаза определяли их суть. Зловещий бог, что дарует без разбора — и проклинает так же. То, что растит эти глаза, — сами Учиха. Всё то, что ломается в них, становится пищей для глаз. — Значит, ты контролировал его. Этого Каратачи, — произнёс Сатору, возвращаясь к теме. Он задумался, насколько обезумел тогда Учиха Обито. Что потерял он по пути, сколько в нём осталось от мальчишки, каким он был в начале. Наверное, почти ничего. — Да, — спокойно признал Обито. Ответ дался ему слишком легко — в отличие от большинства случаев. И именно эта открытость немного тревожила Сатору. Но разговор должен идти дальше. — Я использовал его, чтобы поддерживать разруху, что уже происходила в Кири. В этих словах слышалась прямая жестокость. Беспощадная, отвратительная. И Обито этого не отрицал. И Сатору тоже. Обито продолжил: — Я использовал его ради собственных целей. Мы были чужими, незнакомыми. И я твердил себе, что всё это ради великого дела, ради чего-то правильного. Что так я получаю силу, необходимую для успеха. Кири изначально гнила, так что я лишь продолжил то, что уже было… или, по крайней мере, так я говорил себе. Тихий вдох, острый, будто режущий изнутри. — Но была и другая причина. Я ненавидел его. И ненавидел Кири. И хотел их разрушить, — его слова прозвучали не без эмоций. Там была скорбь, сожаление, стыд — тяжёлый и неочищенный. — Я ненавидел то, чем он был. Ненавидел зверя внутри него. Я видел, какие они были, видел, что они творили, — и понял, что они не изменились. Я видел, как управляли ими лидеры, и понял: теперь я могу исполнить свою справедливость. Обито посмотрел на него. Встретил взгляд. В его лице было что-то ломающееся, словно одна из множества его масок рвалась прямо сейчас, — и рвал её сам Обито. По слову, по куску. — Я никогда особенно не задумывался о том, что творил. Я считал, что поступаю правильно, даже если знал, что это неправильно, — сказал Обито наконец. — Мне позволили действовать, как я решу, и я был жесток, потому что сам для себя решил: это и есть правильно, даже если это не так. Впервые, пожалуй, Обито так много говорил о себе. Не о других, не об истории сосудов, а о себе. Это было откровение. И он хотел, чтобы его осудили. Хотел, чтобы его признали виновным. Он и так это знал. Он уже знал, что виновен. Знал, что сделал то, чего не исправить. Знал, что многие назовут его мерзавцем. И Сатору не знал подробностей, но чувствовал — это были жестокие дела. Совершённые ради «праведности». Ради «справедливости». Его легко было бы осудить. Легко возненавидеть. Как легко было бы возненавидеть и Гето Сугуру. Сугуру тоже был жесток. Он шёл к своей справедливости. К «великой цели», которой не мог даже осознать в полном масштабе. Он желал невозможного — и за это его легко было бы осудить. Правильно было бы. Но даже в последние его минуты Сатору не смог. И не только он. Многие маги тоже не смогли. Сугуру шёл за своими идеалами. Первые шаги были возмездием, попыткой исправить несправедливость. И Сатору понимал: он бы поступил так же. Он сам хотел убить тех, кто убил Аманай Рико. И тогда он бы не почувствовал ничего. Было бы так легко — быть жестоким. Так легко — совершить «справедливое возмездие». Это было бы правильно, даже если бы это было неправильно. Так легко заглушить боль её несправедливой смерти божественным наказанием. И только Сугуру остановил его тогда. Забавно, что Сатору не смог остановить Сугуру. Теперь Сатору жив, а Сугуру мёртв. Он умер, гнавшись за своей справедливостью. За своим добром. Он умер, потому что мир оказался слишком несправедлив, чтобы он выдержал. Из них двоих именно Сугуру всегда был идеалистом. Всегда более нравственным. И именно он не смог примириться с этим миром. Его чувство справедливости не позволило ему жить спокойно. Даже Нанами, человек прямой и честный, не смог в итоге осудить Сугуру. Сатору задумался — смог ли его предок осудить Обито? Скорее всего, нет. Сатору выдохнул. Он понял: стоит в тех же следах, что когда-то оставил его предок. Пытается примириться с тем, что сделал Обито. И, возможно, впервые в жизни поступает так же, как тот — его мерзкий, никчёмный, уродливый предок. — Что из себя представляла Кири? — легко спросил он. — Что они сделали такого ужасного? Какая несправедливость была совершена против тебя, Учиха Обито? Он хотел знать. Что превратило тебя из мальчишки в того, кто стоит передо мной? Что причинило тебе боль такую, что даже теперь ты помнишь её? За какими идеалами ты гнался? И насколько жестоки были твои действия? На лице Обито мелькнуло удивление от такого вопроса. Он ожидал иного. Конечно, ожидал. Любой нормальный человек осудил бы его. И Сатору должен был бы. Но не смог. В мире дзюдзюцу нет «нормальных». А он — сильнейший. И он никогда не притворялся нормальным. — Кири… ну, они были в состоянии смуты, — медленно произнёс Обито, словно вытаскивая из памяти то, что хотел бы похоронить. — Их система каст всегда вела к нестабильности. Сатору прищурился. Это было новым, возможно, уникальным явлением именно для Кири. Но и не таким уж чуждым миру магов. Там тоже существовала иерархия кланов. — Высшая каста — это изначальные кланы-основатели, — продолжил Обито, вспоминая. — Вторая — те, кто заключил с ними союз вскоре после основания Кири, — да, это знакомо Сатору. В феодальные времена кланы часто заключали союзы. Игра силы и власти. Сильные правили, слабые склонялись — или их уничтожали. — А низшая каста — это кланы, что отказались войти, но были побеждены и силой включены в Кири. Это и стало причиной нестабильности, которой почти нигде больше не было. Большинство других хотя бы не делили касты так явно. Сатору кивнул. Да, это было очевидно. Строгая каста всегда ведёт к недовольству. Те, кого притесняют, рано или поздно восстают. — Неудивительно, что они скатились в хаос, — заметил он. Такие вещи редко длятся долго, если низы угнетены. А Кири явно был жесток с ними, если судить по словам Обито. — Так и случилось, — согласился Обито. — Недовольство было легко разжечь. Тех, кто принадлежал к низшей касте, заставляли брать на себя самые опасные и тяжёлые задания, чтобы держать их измотанными. Губы Сатору сжались в тонкую линию. Конечно. Их жизни ценились дёшево. Успех — выгода для фракции. Провал — просто потеря ненужных людей. Классическая практика. В знатных кланах — Камо, Годжо, Зенин — всегда можно было отлынивать от тяжёлых миссий. А вот простые маги тонули в опасной работе, часто без должной подготовки. — А ещё у Кири были свои «выпускные экзамены», — сказал Обито. Его голос стал глухим. — Их проходили только те, кто относился к низшей касте. Сатору не знал, что он услышит дальше, но нутром чувствовал — ему это не понравится. Не по тому выражению лица Учихи Обито, что было сейчас: мрачному и тяжёлому, будто он вспоминал то, что лучше бы не вспоминать. — На «выпускном экзамене» Кири ученики должны были сражаться насмерть. Выпускался лишь тот, кто переживал натиск остальных в течение оговорённого времени. Кровь Сатору стыла. Он подумал о кодоку. О проклятой отраве, созданной из самого свирепого яда: когда десятки, если не сотни насекомых запирают в сосуде, позволяя им пожирать друг друга, пока не останется одно. Из него-то и делают самый мощный яд — достаточно капли, чтобы убить. Только теперь — вместо насекомых люди. Их жизни пускают в переплав, пока не останется самая концентрированная отрава. Мысль выворачивала, особенно потому, что он понимал… — И сколько им было лет? — В Кири средний возраст выпуска был ниже, чем в большинстве школ, — тихо произнёс Учиха Обито. — Около десяти–одиннадцати в «мирные» времена. О хаосе он промолчал. Сатору сомневался, знает ли Обито, что в его понимании значит «мирное». Сам он вышел на поле в двенадцать. Можно ли назвать это миром? И что меняют эти ничтожные пару лет? Одного намёка хватило, чтобы его подташнивало. Десять–одиннадцать — это средний. Значит, могло быть и ниже. Десять–одиннадцать. Они были детьми, думал Сатору. Совсем маленькими… Как такое вообще могли делать? С детьми? Они были даже не подростками. Десятилетние. Некоторые — даже до двузначного возраста не дотянули. Внутри поднимались злость и бессилие. Кодоку. Самая концентрированная отрава. И тот ребёнок, что выживал, несомненно становился сильным — телом и психикой, раз выдержал это. Но какой ценой — какой тенью это преследовало бы его всю жизнь… Победители? Проигравшие? На самом деле не выигрывал никто. Некоторых убивали. Другие оставались живы — но навсегда в крови. Их жизнь с той секунды окрашивали в красный. Раз они из низшей касты — значит, либо приносить пользу, либо быть ничем. А быть ничем — значит быть отходом. Отходы приговаривают к смерти. Мера силы. Мера «таланта». Чтобы жить, надо доказать, что заслуживаешь. В такой фракции, как Кири, стать магом, вероятно, было хоть какой-то тропой к лучшей доле для низшей касты. Или обязанностью — иначе ты не просто отходы, ты хуже пустоты в глазах верхов. Значит, докажи свою ценность. Докажи, что заслуживаешь жить. Сатору понимал: это ещё и способ ломать низы. Держать их порознь, стравливать друг с другом, видеть врагов — а не соседние мазки одной картины. Сильные всплывают, слабые тонут. Жестокая жизнь. — Обычно экзамен останавливали, когда оставалась примерно четверть, — продолжил Учиха Обито. — Но, разумеется, на одном из экзаменов вживых остался лишь один ребёнок. Кодоку. Отрава получилась особенно крепкая. Смертельная. И неизбежная… — Ему было девять, когда он убил всех из своего выпуска. Слишком. Слишком маленький. Девять. На год меньше среднего. Сатору гадал, каким был этот мальчик. Какая отрава из него получилась, какое проклятие. — После этого экзамен отменили ещё до моего времени, — заключил Учиха Обито. — Решили, что это слишком расточительно. Последняя капля, значит. Но какая же чудовищная «последняя капля». До того погибли многие, и сотни детских судеб исковеркали — и ради чего? Сатору был рад, что это прекратили. Хоть и не должно было начинаться вовсе. — Что стало с тем мальчиком? — спросил Сатору. — Его отдали в элитную группу. Он пресытился Кири, ушёл. Позже погиб на задании, за которое не должен был браться. Значит, дезертировал. Сатору не знал, была ли его дальнейшая жизнь — жизнь проклинателя — действительно свободной. Хотелось верить, что он успел испытать хоть каплю свободы — подальше от этих жестоких рук. — Теперь видишь, как легко при таких условиях рождается нестабильность, — продолжил Учиха Обито, отходя от трагедии. — Недовольство разгоралось просто, а я позволял всему идти своим чередом. Бесконечный конфликт, бесконечные дни кастовых стычек — какой же это был хаос. И какая трагедия для тех, у кого мало власти — их гнали к цели, которой им не достичь. — Каратачи не предназначался настоящим лидером, — сказал Обито. — Его ещё до меня собирались использовать. Он был достаточно силён, не слишком спорил. И всем было ясно: кто бы ни занял пост, к нему будут относиться плохо, и работать придётся много, чтобы вывести Кири на иной курс, — губы Обито изогнулись в кривую усмешку. — Разумеется, Каратачи не был обречён на успех. И это тоже знали все. Марионетка. Обычный ход. Сатору понимал, почему никто не хотел брать на себя руководство. В такой раскаченной лодке «лидер» — первый на плахе, если что-то пойдёт не так. Каратачи, сосуд, стоял в идеальной точке: снизу — ненависть, сверху — эксплуатация. Какая трагическая роль. Какое бремя для одного человека. Интересно, сколько ему было лет. Хорошего ответа он не ждал. — Значит, ты использовал его, — произнёс Сатору. — Забрал рычаги у тех, кто до тебя дёргал за нити, и стал управлять им сам. — Да. И дал всему катиться дальше, — коротко кивнул Учиха Обито. — В итоге начался внутренний распад, Каратачи свергли и убили. Разумеется, все грехи возложили на него и на его наследие. Обвиняли во всём — даже в том, что началось задолго до его времени. Нужен был козёл отпущения. И пусть Каратачи продолжал жестокие порядки и укреплял касту — ясно, что он был не их автор. Но виновный всё равно нужен, а символического «лидера» убить проще. Сатору не знал, что стало с «Кири» позже. В хрониках о таких фракциях редко остаётся след. Они умирают, распадаются, перерождаются — прошлое стирается. Возможно, именно этого «Кири» и хотел — чтобы их ужасная история умерла вместе со страницами, и о ней не вспоминали в новую эпоху. — Для чего ты его использовал? — спросил Сатору уже без привычной игривости. Для такого разговора она не подходила. — Сам по себе Каратачи почти не имел власти, — сказал Учиха Обито. — Но в моих руках я вернул ему ту силу, что он «должен был» иметь, и направил её на свои цели. Ресурсы. Сведения. Возможность давить врагов. Всё то, что доступно лишь человеку такого положения, как у Каратачи. Вот он — другой облик Учихи Обито. Сатору знал Учиху Обито как талантливого мага. Он не знал, что у того есть иные таланты. Похоже, отточенная выправка Обито рождалась не только на поле боя, но и в интригах. Отношения между сосудами оказываются куда сложнее. Судя по словам Учихи Обито, родства там было немного, если сосуды принадлежали разным фракциям или враждующим кланам. Во всяком случае, таков вывод Сатору. В речи Учихи Обито звенит холод — вычерченный план, доведённый до конца. Нет сомнений: он поступал неправильно. Хорошим человеком он не был. Да и вообще, мало кто в мире дзюдзюцу вправе называть себя «хорошим». А теперь — главный вопрос: — Почему? Почему ты это сделал, Учиха Обито? Что заставило тебя пойти на такое? Каким было то «благо», к которому ты стремился? Какие идеалы толкали тебя — без оглядки? — Это было ради чего-то хорошего. Так я думал. Так хотел думать, — говорит Учиха Обито почти молитвенно. В его голосе — отчаянная вера, как будто он до сих пор жаждет этих идеалов, спустя столько лет после смерти. — Я хотел изменить мир. Отчаяние прилипает к его словам. И вера такая сильная, будто способна искривить небо. Вот оно. Идеалы, за которыми гнался Учиха Обито, становятся различимы. Пусть не в подробностях — Сатору уже понимает их подтекст. Этот мир… В нём Сугуру не находил сил улыбаться. Значит, он захотел его изменить. Подогнать реальность под свои идеалы. Какая трагедия — когда идеал недостижим, потому что его воплощение слишком ужасно для мира. Сатору задаётся вопросом, к какому финалу стремился Учиха Обито. Какой мир он видел. И спрашивает: — Во что ты хотел его изменить? Учиха Обито лениво моргает. В выражении — горечь. — В совершенный мир, где не будет ни печали, ни слёз. Никогда. — Это невозможно, — говорит Сатору. С ощущением, будто он уже произносил это. Дежавю — в худшем смысле. — Ты знаешь, что это невозможно. — Да. Реальный мир не изменишь так, — признаёт Учиха Обито. Лицо у него при этом — неприветливое. — Но если бы все могли жить в своих снах и никогда не просыпаться — разве этот идеальный сон не стал бы для них миром? Подтекст — того, что он хотел сделать… Сатору не знает, как именно намеревался этого добиться Учиха Обито. Но цель он видит в его глазах. Намёк прозрачен. Цель ужасна. Сатору бы этого не допустил. Ужасна — и всё же он не находит в себе осуждения. Гнаться за невозможным, почти недостижимым — со всем жаром сердца, потому что иначе в этом мире не выжить. Не устаёшь? Ты бежишь от мира. Хочешь изменить мир. Знаешь, что так радикально его не поменять. Ты знаешь: скорби не исчезнут, несправедливость не прекратится. Но иначе тебе в этом мире не жить. Ты не будешь доволен. Ты не посмотришь на мир — и не будешь счастлив. И потому гонишься за ускользающей мечтой. Потому что это единственный способ жить и иметь цель. Не устаёшь ли ты, Сугуру? Не устаёшь ли ты, Учиха Обито? Как далеко ты зашёл? И что толкало тебя вперёд? Хотя бы раз оглянулся? Помнишь ли ты меня — тогда? Смог ли я в конце концов заставить тебя улыбнуться? Сатору смотрит на Учиху Обито — и будто говорит с призраком. Кажется, их встрече было суждено случиться. Сатору редко верил в судьбу. Но теперь он думает: возможно, вот что она значит. Нить, связывающая прошлое и настоящее. Наматывающая годы, скручивающаяся, расплетающаяся — пока не свяжет их, как сейчас. Нить, притянувшая их жизни, заставившая столкнуться. Их встреча будто предначертана. Словно они должны были однажды оказаться здесь. На крыше заброшенного здания — где прошлое отзывается так громко, что звенит у Сатору в ушах. Всё сходится. От первой встречи до этого момента. Будто их сюда вело. Все пути сходятся здесь. Шатающиеся перила, крошащееся, но всё ещё крепкое покрытие под ногами, горизонт, уходящий за край зрения, огни вдали — как крошечные звёзды. Рядом — Учиха Обито, проклятие. Рядом — Годжо Сатору, сильнейший этой эпохи, рядом с ним — человек из ушедшего времени. Все пути — сюда: к этому месту, к этой картине, к этому человеку. Похоже на судьбу — самую изломанную её версию. Сатору не верит в сказки, но глядит на перчатку на руке Учихи Обито — и на свои ладони. Он вспоминает старую легенду о красной нити. Но между их руками нет красной нити. Разумеется. Они не в сказке. И всё же Сатору невольно думает — а вдруг существует нить, что связывает его с Учихой Обито? Если да — какого она цвета? Может, чёрного — цвета проклятия. Логично. Друг другу они — отражённые сожаления. Может, белого — цвета благословения. Логично. Друг для друга — последний шанс на правильную развязку. Сатору не знает, почему им «суждено» встретиться. Не знает, как их судьбы сошлись. Но ему хочется увидеть цвет этой нити Шестью Глазами — чтобы понять, обречены ли они проклясть друг друга или принести друг другу мир. — Ужасная мечта, — наконец произносит Сатору с кривой улыбкой. — Нельзя заставить людей жить во сне. Это не жизнь. — Зато они были бы счастливы, — так же мрачно улыбается Учиха Обито. Сатору смеётся: — Ужасно. — Я знаю, — кивает Учиха Обито. — И путь к этому тоже был жесток. Конечно, Сатору это знал. Дорога к мечте Учихи Обито устилена телами и сожалениями. Точно так же шёл Сугуру. Красная нить, связывающая меня и тебя. Но между ними нет красного. И, может быть, они ещё не встретились по-настоящему. — Так зачем ты это сделал? — наконец спрашивает Сатору. Тот же вопрос, что он когда-то задал Сугуру. Что с тобой случилось, Учиха Обито? Какая боль вынудила тебя сказать «довольно»? Какую несправедливость обрушил на тебя мир, что выход ты увидел лишь в мире снов? Какая боль стала столь невыносимой, что ты отверг реальность? Что тебя сформировало, Учиха Обито? Он глядит на него — и вот оно, развязка. На гладкой поверхности — трещина. Сначала крошечный скол на ровной плоскости, тёмное пятно на пустом холсте. Потом — изгиб, бегущая линия вниз, ломая прежнюю гладь. От скола расползаются трещины, пересекают плоскость. Дробление. Разрушение. И всё это — на глазах Сатору. Одна из множества масок Учихи Обито крошится. Достаточно лишь коснуться — и всё обвалится. Его сердце пусто, как могила, и всё же Сатору будто слышит его. Ритм нестабильности, уродливое биение. Диссонансная мелодия, искривлённая, неверная — внутри что-то рвёт и ломает Обито из-за бури, поднимающейся в нём. Сатору видит это. Видит, как обычно сдержанная проклятая энергия Учихи Обито рвётся наружу, будто чем-то питается. А питается она только одним — зловонием злобы. Сейчас он почти у цели. Достаточно протянуть руку — сказать ровно то слово — и всё посыплется. Удар — и падение. Урок силы. Их танец становится более жестоким — интимно близким. Заглянуть за фасад — и не отвести взгляд — это уже близость. Разбить всё самому — положить руки на поверхность и дать ей рассыпаться — ещё ближе. Кто там, под маской? Проклятие? Человек? Игра вопросов и ответов. Поиск клада. Перетягивание каната. Сатору почти там. Он может дёрнуть — и распустить весь клубок. Нестабильность. Трещина. Шанс. Ещё чуть-чуть… — Что сделал с тобой этот мир, Учиха Обито? Пусть нить размотается. Пусть всё встанет на места. Пусть всё рухнет — и они впервые увидят друг друга лицом к лицу. Трещина — и падение. И вот ты, наконец, Учиха Обито. Прищур. Нелицеприятное выражение. В его чертах — нечто страшное. Он — человек из иного времени, их встрече не суждено было быть. Тёмные глаза. Светлые волосы. Благородные линии лица. Половина — шрамы. Эмоции процарапаны на лице — и ни одна не радостна. Жестокость во взгляде. Безумие в глубине. Боль, выжженная чертами. Учиха Обито, подо всем этим, смотрит на Сатору. Сатору улыбается в ответ. Вот ты какой — под всем этим. Наконец, мы встретились. Покажи мне всё. — Они убили её, — говорит Учиха Обито, голос низкий, напитанный скорбью и тысячью других чувств. — Тогда я понял: её смерть и всё, что было потом, — доказательство, что этот мир неправильный. — Кого? — кто это — «они», Учиха Обито? Кого они убили — того, кто был так близок твоему сердцу? — Рин, — произносит Учиха Обито. Почти с горячечным благоговением. Он произносит её имя бережно, будто боится — скажи он чуть резче, и она разобьётся. Её давно нет. Но её след на Учихе Обито — как его шрамы. Так вот о ком ты делал то лицо. Теперь — кульминация. Губы Сатору размыкаются: — Кто её убил? — Кири. Мир, — губы Учихи Обито изгибаются в нечто неописуемое. — Какаши. Ах. Нить, что связывает меня с тобой. Окрашенная в красный. Цвет крови.