Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Чаще всего проклятие может возникнуть одним из двух способов, и один из них, на взгляд Юты, куда мягче другого. Или, по крайней мере, мягче в его собственном понимании. Проклятия, сформированные из конденсированной проклятой энергии, можно рассматривать вполне объективно. Это естественное явление — как дождь, который должен идти, или солнце, которое обязано когда-то уйти на покой. Конечно, ничего хорошего нет в том, что рождается новое проклятие — ведь кому-то всё равно придётся с этим разбираться. Но этот способ появления куда «добрее», чем альтернатива. В нём нет ничего, что вызывало бы глубокий отклик в душе. Второй же способ куда жестче первого. Возникновение проклятия из умершего мага — это тоже, по сути, естественное явление. Все рано или поздно умирают, но от этого встречать смерть каждый раз не становится легче — и не должно становиться. Со временем многие привыкают, черствеют, и большинство старших коллег, которых встречает Юта, уже давно прошли этот порог. Но он сам страшится однажды стать таким же. Боится взглянуть на смерть с тем же безразличием, с каким смотришь на дождь за окном. Боится ощутить, как его чувства тускнеют, как лезвие, утратившее остроту. Каждая смерть — это жестокое событие, и так должно быть. Это конец чьей-то жизни, оборванной слишком рано. Юта хочет оплакивать такие моменты, пока ещё способен, пока ещё может чувствовать ценность жизни, а не просто анализировать её с холодной отстранённостью. Когда проклятие было когда-то живым магом, тяжесть от встречи с ним куда ощутимее. С этим невозможно быть полностью отстранённым — это всегда напоминание: он жил, он умер, и вот он стоит перед тобой. Олицетворение его сожалений и последних мыслей в момент смерти. Юта видел такой случай лишь однажды — слабое проклятие из бывшего мага третьего ранга. Но и тогда это было тяжело. Безумие, поглотившее его… сожаления, вцепившиеся в душу в миг смерти и не отпустившие её. Если для мага и есть «правильный» способ умереть, то это — уйти человеком, а не остаться жить в виде проклятия. — Ты хочешь сказать, что Учиха Мадара не умер? — вдруг спрашивает Юдзи, полностью сосредоточившись на Годжо-сэнсэе и глядя на него своими искренними глазами. — Или… ну, умер, но потом стал проклятием? В голове Юдзи начинают складываться пазлы, и Юта готов признать, что парень соображает быстро. Это, в общем, несложная логическая цепочка. Но при этом большинство не приходят к такому выводу именно из-за того, что он влечёт за собой. Ведь в основе всего есть правило: как только маг умирает — его нужно изгнать. Это прописано в протоколах, вбивается в голову каждому будущему магу и повторяется старейшинами. Мрачная процедура, которой Юте пока не доводилось заниматься, но когда-то удача отвернётся, и ему придётся пройти через те же отвратительные шаги, что и его товарищи. В магов вдалбливают, что можно и что нельзя делать с телом погибшего товарища. Вот почему, хотя это и простая мысль, многие маги — особенно те, кто служит уже много лет, — никогда не свяжут одно с другим, просто потому, что «так не делается». Юта мельком бросает взгляд на Годжо-сэнсэя, затем отводит глаза. Хотя, разумеется, так делали. — Верно, Юдзи-кун! — весело подтверждает Годжо-сэнсэй, словно ведущий шоу, в котором никто не хотел участвовать, но Юдзи явно лидирует. Судя по выражению лица, Нанами уже выбыл из игры. — Потому что маги, которых убили, но не изгнали с помощью проклятой энергии, могут превратиться в проклятия, — повторяет Юдзи, наклонив голову и щурясь, как будто пытаясь вспомнить старый разговор с Годжо-сэнсэем на эту тему. Годжо-сэнсэй, каким бы великим он ни был, отнюдь не идеальный учитель. Лавров за педагогические успехи он точно не получит — всё его обучение в основном сводится к «сражайся». Так что тот факт, что даже он счёл нужным объяснить это ученикам, говорит о многом. Это важнейший момент, пожалуй, самый важный из всех — по крайней мере для Юты. Потому что он видел, что происходит с человеком, когда его переполняет тьма и она искажает его до неузнаваемости. — Верно, молодец, что запомнил, Юдзи-кун, — одобряет Годжо-сэнсэй, кивая в такт словам Юдзи. — Но то, чего я тебе не говорил, — есть и вторая часть. Неизгнание — это лишь первая половина уравнения. Вторая зависит от самого мага. — Вторая часть? — с интересом переспрашивает Юдзи. Годжо-сэнсэй кивает, выпрямляясь и чуть потягиваясь, будто готовится к уроку. — Ладно, пора научить тебя, как умирать правильно, — с улыбкой говорит он, наклоняясь вперёд. — Слушай внимательно, Юдзи-кун, это очень важно. Юдзи кивает, серьёзный и собранный. Энергия у него с Годжо-сэнсэем схожа, думает Юта. Разве что Юдзи гораздо добрее и не переживал расставания с KFC. — Смерть без изгнания не всегда ведёт к превращению мага в проклятие, — Годжо-сэнсэй поднимает палец. — Это лишь повышает шанс на это, понятно? Юдзи кивает, терпеливо и внимательно. Он хороший ученик, правда. Юта знает: Маки уже давно бы сказала «ближе к делу, старик», а Тогэ ограничился бы чем-то вроде «лосось». Они тоже хорошие ребята, просто их энергия с Годжо-сэнсэем смешивается, как вода и огонь. Особенно у Маки. — Проклятия рождаются из негативных эмоций, которые накапливаются, как осадок, пока из них не сформируется нечто, — объясняет Годжо-сэнсэй. Похоже, после провала в обучении третьекурсников (о чём Юта слышал) и перегруза второкурсников лишними подробностями, он методом проб и ошибок выработал для первокурсников — или, по крайней мере, для Юдзи — рабочую версию объяснения. — Чем больше накоплено негативной энергии, тем сильнее будет проклятие, когда оно появится. Так что если изначально негативных эмоций нет… — То проклятие вряд ли образуется, — заканчивает за него Юдзи. — Верно, Юдзи-кун! — хлопает в ладоши Годжо-сэнсэй. К хлопкам присоединяется и Юта. Поддержать младших товарищей никогда не лишнее. Юдзи принимает похвалу с довольной улыбкой. — Так что, чтобы маг стал проклятием после смерти, нужно не только, чтобы его не изгнали, но и… — Годжо-сэнсэй делает паузу ради драматического эффекта. — Он должен питать невероятно сильные негативные эмоции. Юдзи кивает, прижимая руку к подбородку, погружённый в раздумья. — То есть Учиха Мадара был очень зол, когда умер? Годжо-сэнсэй смеётся, и Юта невольно хочет улыбнуться вместе с ним. Простота Юдзи порой оборачивается недостатком, но чаще — как сейчас — заставляет относиться к нему с теплом. Возникает желание потрепать его по волосам. Иногда полезно смотреть на вещи просто. Жить, не заглядывая в самые тёмные глубины человеческой души… в те места, где скрывается нечто куда страшнее злости, приходящей вместе со смертью. Что-то вроде сожалений, боли, печали, ненависти — и всё это многократно усиливается в миг конца. Как же было бы просто, если бы единственной негативной эмоцией в момент смерти была злость. Тогда, возможно, душам было бы легче уйти в загробный мир, не застревая в вязкой трясине чувств, слишком сложных для осознания и слишком тяжёлых, чтобы их вынести. — Конечно, Юдзи-кун, — соглашается Годжо-сэнсэй. Несомненно, он знает, что всё далеко не так, но всё же идёт навстречу Юдзи. Возможно, часть его самого искренне хотела бы, чтобы мир был настолько простым — чтобы всё, что сопровождало смерть, сводилось лишь к несправедливой злости и ничему больше. Юдзи кивает, пытаясь осмыслить слова Годжо-сэнсэя. — Он был очень, очень зол, когда умирал, — продолжает Годжо-сэнсэй. — Вот так он и стал особым рангом. Юта же слышит совсем другое: Учиха Мадара умер с сожалениями, умер с чем-то куда большим, чем просто злость в сердце. Он умер и проклял мир. Он умер, и его сожаления переполнили его, как река, влившаяся в океан, пока он не стал проклятием особого ранга. Он умер… и умер не в мире с собой. Юта задаётся вопросом, какая же безумная буря охватила его в момент смерти. Погибнуть от руки того, кто когда-то был твоим соратником. Да, Мадара отрёкся от этой связи и сжёг все мосты, начав смертельную битву, но сожаления порой рождаются и из меньшего. И это ещё не говоря о безумии, что наверняка уже бурлило в самом Учихе Мадаре. Юте так и не сказали, на какой стадии тогда находились глаза Мадары, — но казалось, что это была как минимум одна из поздних стадий. Та, что забирает твой рассудок и даёт взамен силу, превосходящую любые представления. Подчинить себе Кьюби требовало не меньшего, чем нарушить табу… А подчинить себе такое проклятие особого ранга… Глаза Учихи Мадары, должно быть, обладали чудовищной силой. Но, как понял Юта, такая сила всегда идёт рука об руку с безумием. На этом, собственно, и держится клан Учиха — меняя рассудок, мораль, всё, что у них есть, на эти глаза, на ещё больше силы и славы. Они сходили с ума, и в конце их приходилось убивать своим же. Этот замкнутый круг продолжал вращаться бесконечно. С того самого момента, как твои глаза пробуждаются, как тебя объявляют «талантливым», на тебе появляется клеймо. Твой путь предрешён: безумие и сила — вместе. И да, Мадара сошёл с ума. Между Учихой Мадарой — талантливым наследником, и Учихой Мадарой — опозоренным изгнанником, лежала пропасть. Юта думает, что, возможно, клан отрёкся от него не только из-за его поступков — хотя, разумеется, это сыграло свою роль, — но и из-за того, кем он стал. Он стал примером того, чем Учиха могут быть — великими и ужасающими. Примером того, что бывает, когда безумие и сила переплетаются так тесно, что их уже не разделить. Клан Учиха понял, что Мадара — это их собственное будущее, то, во что они превратятся, если их отпустить. В отражении зеркала прячется зверь: Ты станешь им. Отрезвляющее осознание. Понять, что Мадара — лишь естественное развитие их крови, суть того, что значит быть Учихой. Учиха Обито говорил, что ни один Учиха никогда не достиг уровня Мадары — ни до, ни после него. Сила и безумие идут бок о бок. И если Мадара был вершиной того, что способен достичь Учиха… То каким же чудовищным было это безумие, что текло в его жилах. В истории Мадары есть нечто большее, чем говорил Обито. Юта это чувствует. Есть какой-то знакомый оттенок в голосе Обито, когда он упоминает того человека. Разгадать сложно, но между ними явно было что-то… что-то, что известно только Обито. Возможно, Годжо-сэнсэй догадывается об этом. — А потом что произошло? — с интересом спрашивает Юдзи. — А вот это и есть главный вопрос, Юдзи-кун, — отвечает Годжо-сэнсэй, опершись подбородком о кулак. — Учиха Мадара умер и стал проклятием, а потом, в какой-то момент, это проклятие оказалось запечатано внутри Учихи Обито. Либо же проклятие было запечатано при помощи самого Мадары. Оба варианта возможны, но я склоняюсь к первому, потому что… — Потому что Мадара был единственным проклятием, связанным с кланом Учиха в то время, — заканчивает за него Юта. Годжо-сэнсэй довольно кивает, хлопая в ладони. — Верно, Юта-кун! — широко ухмыляется он, расслабленный и довольный. Юдзи тоже начинает хлопать, куда более воодушевлённо. — Джуби мог быть каким-то случайным проклятием особого ранга, но именно связь Мадары с кланом Учиха меня и интересует. Юта кивает. Он тоже так думает. Он чувствует, что между кланом Учиха и Мадарой есть нечто особое. Что-то, что связывает Мадару и Обито сильнее, чем просто знание о своём предке. — Обито не особо много говорил о Мадаре, — почти с досадой замечает Годжо-сэнсэй. — Но ничего, ваш дорогой Годжо-сэнсэй может сложить что-то и из тех нитей, что у него есть! Юдзи улыбается — открыто и доверчиво. А Юта тем временем наблюдает, как остатки души Нанами словно покидают его тело. Похоже, он бы с радостью оказался в постели часа на три раньше, но судьба распорядилась так, что он вынужден терпеть выходки Годжо-сэнсэя. Юта решает, что потом обязательно поблагодарит его за то, что он пожертвовал своим вечером ради «великой цели». Или, по крайней мере, постарается сделать это до того, как Нанами окончательно рухнет. Юта почти уверен, что Нанами действительно рухнет — либо прямо во время этой встречи, либо, что вероятнее, сразу после того, как все разойдутся по домам. Потому что Нанами из тех людей, кто позволяет себе упасть только в одиночестве. (Или, по крайней мере, подальше от любопытных глаз Годжо-сэнсэя и его ещё более быстрых пальцев, которые наверняка немедленно отправили бы «апдейт о ментальном срыве Кэнто» каждому магу и его матери в (не)официальный общий чат, приложив аккуратную фотографию кататоничного Нанами с руками, сложенными на груди, словно он смирился со своей печальной судьбой. Это был бы далеко не первый «апдейт о ментальном срыве Кэнто», который Юта получил от Годжо-сэнсэя с тех пор, как год назад оказался в этом чате. И это, мягко говоря, сильно беспокоит Юту за психическое здоровье Нанами.) Хотя остальные в общем чате, судя по их едва завуалированным «пожалуйста, пощадите Нанами» соболезнованиям, похоже, считают, что всё это вина Годжо-сэнсэя. — Не нужно уж так восхищаться мной, — игриво говорит Годжо-сэнсэй, и Юдзи в ответ улыбается. — В конце концов, я — Годжо Сатору. Здесь Годжо-сэнсэй важно расправляет плечи, немного напоминая павлина. Юта знает, что это в основном ради забавы. Хотя, возможно, и ради того, чтобы ещё сильнее помучить Нанами. — Итак, начнём, — Годжо-сэнсэй кладёт ладонь на одну из множества страниц, которые он распечатал. Его тарелка уже давно пустая — десерты исчезли без следа. Юте неловко видеть свои наскоро набранные сообщения вот так, перед всеми, но, видимо, деваться некуда. — Во-первых, тут есть примечательная фраза — Учиха Обито сказал, что Сенджу Хаширама и Учиха Мадара были близки, но потом Учиха Мадара был «сыт по горло». Сыт по горло чем? Отложим это на потом, — Годжо-сэнсэй указывает на Юдзи, который быстро кивает и достаёт блокнот — новый, насколько Юта успел заметить. Юдзи начинает писать на первой странице. — Помни, Юдзи-кун, этот блокнот не покидает пределов этой встречи, ясно? Юдзи серьёзно кивает: — Да, сэнсэй, я оставлю его на столе нашего исторического клуба, когда уйду. «Наш исторический клуб» — это, по всей видимости, квартира Нанами. Юта бросает взгляд на мужчину, который, похоже, уже окончательно смирился с тем, что не сможет контролировать происходящее у себя дома. В борьбе с Годжо Сатору он бы тоже сдался. Годжо-сэнсэй показывает Юдзи большой палец, и тот радостно отвечает тем же. — Далее там сказано — и важно, как именно сказано — что Учиха Мадара считал, будто Сенджу Хаширама не имеет места в «мире, который Учиха Мадара хотел». Юта не помнил, чтобы писал такое, но теперь, когда Годжо-сэнсэй упомянул об этом, он вспомнил слова Учихи Обито. — Так что же это за «мир», который хотел Учиха Мадара? — риторически спрашивает Годжо-сэнсэй. — Сложно угадать, но ключ кроется в самом слове «мир». И что значит «мир» в данном контексте? — здесь Годжо-сэнсэй переводит взгляд с одного ученика на другого. — Эм… просто мир? — неуверенно отвечает Юдзи. — Ну, типа… общество? Годжо-сэнсэй качает головой. — Близко, но не совсем, Юдзи-кун. Подумай, к какому «миру» принадлежал Учиха Мадара? — К миру дзюдзюцу, — отвечает Юта, и слова сами срываются с его языка. Годжо-сэнсэй кивает. — Верно, Юта-кун, пять баллов! — он делает несколько преувеличенных жестов поздравления. — Конечно, Учиха Мадара мог желать изменить весь мир целиком, но куда вероятнее, что он имел в виду именно мир магов, — продолжает Годжо-сэнсэй. — Это мир, в котором он родился как наследник клана Учиха, мир, который он знал лучше всего, и мир, в котором он видел больше всего изъянов. — То есть он хотел изменить общество дзюдзюцу? — уточняет Юдзи, чуть наклонив голову. — Я так думаю, — отвечает Годжо-сэнсэй. — Всё это догадки, основанные на том, что наиболее вероятно, учитывая происхождение Учихи Мадары. Если исходить из этой предпосылки, то можно связать, что именно ему «надоело» с самим миром магов — или с ним целиком. Юта кивает — эта история начинает казаться пугающе знакомой. Он задаётся вопросом, видит ли это и Годжо-сэнсэй, эту схожесть между двумя историями. Скорее всего, видит. Ведь речь идёт о его единственном лучшем друге. Юта замечает, что Юдзи всё ещё не до конца понимает. Возможно, из-за недостаточного знания о мире магов. А вот Юта думает, что понимает мотивы Учихи Мадары. Потому что что такое мир дзюдзюцу, как не переплетение амбиций и жадности? Где сила значит всё, а человечность — ничто. Мир жестокий, особенно если ты родился в нём. Вдвойне жестокий в старые времена, когда правил и законов было ещё меньше, моральных принципов — ещё меньше, а смертей — куда больше. Возможно, Учиха Мадара разочаровался во всём этом. До или после того, как безумие захватило его разум. Возможно, его тошнило от мира, где сила и честь стоят выше всего. Возможно, его тошнило от этого из-за того, кто он был. Учиха Мадара из клана Учиха — клана, воплощающего идеалы магов. Сила прежде чести, сила прежде крови — сила и безумие. Отправка детей на поле боя, чтобы те либо пробудили свои глаза, либо умерли. Вынужденное наблюдение за смертью близких, иначе твои глаза так и не пробудятся. Кража глаз родственника, иначе ты ослепнешь. Вопрос не в том, что можно сделать ради силы, а в том — чего нельзя. Учиха Мадара знал это лучше всех, ведь он был самым печально известным Учихой своего времени. Самым талантливым, если талант измеряется безумием. Он возненавидел состояние мира дзюдзюцу — своего клана, и, возможно, именно поэтому сделал то, что сделал, опозорив их имя. — Тогда почему Сенджу Хаширама? — спрашивает Юдзи. — Почему пытаться убить его, если Мадара ненавидит сам мир дзюдзюцу? — Хороший вопрос, Юдзи-кун, — одобряет Годжо-сэнсэй, и Юдзи довольно улыбается. — Это именно тот вопрос, на который ваш дорогой Годжо-сэнсэй как раз собирался ответить. Так что задам встречный: как думаешь, согласился бы Сенджу Хаширама с Учихой Мадарой? Это ставит в тупик и Юдзи, и Юту. Он обдумывает вопрос, прокручивая его в голове. Это странная часть истории, та, где безумие Учихи Мадары проявляется ярче всего. Кьюби в истории, которую можно свести к разрыву дружбы из-за различий во взглядах на мир. Но если задуматься, кто такой Учиха Мадара — и кто такой Сенджу Хаширама, — ответ лежит где-то между ними. Они оба — талантливые наследники могущественных кланов магов. Они оба — товарищи друг другу. Оба были уважаемыми магами, без сомнения. И вот здесь начинается конфликт. Учиха Мадара больше не мог выносить мир, который считал гнилым. Ему всё это надоело, и он решил его изменить — будь то вспышка безумия или обдуманное решение человека, у которого осталась лишь тень рассудка. Решение было принято. А вот Сенджу Хаширама. Его друг, прошедший такое же детство, что и он. И всё же… согласился бы он с Мадарой? И ответ, вероятно, был бы: нет, Сенджу Хаширама не согласился бы. И, возможно… — Нет, не думаю, — медленно, с долей сомнения отвечает Юдзи. Ответ, пришедший изнутри. Годжо-сэнсэй кивает, раскладывая перед собой распечатанные сообщения. — Давайте подумаем, каким человеком был Сенджу Хаширама, судя по тому, что нам о нём известно, — Годжо-сэнсэй проводит рукой по началу текста. — Наследник великого клана, с огромным талантом и перспективами мага, женатый на наследнице другого клана, — идеальный мужчина с комфортной жизнью. Какое счастье это должно было быть… и какая гниль, должно быть, виделась в этом Мадаре. — Он идеалист, но при этом способен быть предельно рациональным, когда это нужно. Способен убить друга, если потребуется. И жену — если тоже потребуется. Умеет идти на компромиссы, но достаточно умен, чтобы не отдавать ключ к своей силе. Годжо-сэнсэй этого не озвучивает, но Юта и так всё понимает. Сенджу Хашираму можно назвать воплощением идеалов мира магов. Он — сила, он — слава. У него твёрдый разум, который не колеблется. И между «многими» и «немногими» он всегда выберет «многих». Он силён, но умеет идти на компромисс, чтобы сохранять баланс власти. Он — хороший маг и достойный глава клана. Но для Учихи Мадары… во что это превращается? Что значит быть идеалом мира дзюдзюцу, если сам Мадара считал этот мир гнилым? — И самое важное из всех имеющихся у нас улик — нападение Учихи Мадары на Сенджу Хашираму, — продолжает Годжо-сэнсэй. — Это говорит о том, что Учиха Мадара понимал: Сенджу Хаширама с ним не согласится. И поэтому он решил действовать сам. Возможно, в этом и была причина безумия Учихи Мадары. — Так вот, когда он погиб… как думаешь, Юта-кун, о чём он думал в тот момент? — спрашивает Годжо-сэнсэй, обращаясь именно к Юте, потому что, скорее всего, он знает: для Юдзи этот вопрос окажется сложным. — Что он проиграл, — тихо отвечает Юта. — Между миром магов и миром, который он хотел, победил мир магов. — Бинго, Юта-кун! — одобрительно произносит Годжо-сэнсэй. — Именно так. Если упростить — это столкновение идеалов, между желаемым им миром и статус-кво. И его идеалы проиграли. Так что… — он слегка улыбается. — Как думаешь, что он чувствовал? Что же действительно чувствовал Учиха Мадара в момент поражения? Сколько ненависти он испытал в миг своей смерти? Быть убитым когда-то близким товарищем… убитым тем, кто олицетворяет мир, который он больше не мог выносить? Каково это — осознать, что выбор между его идеалами и миром дзюдзюцу сделан в пользу мира дзюдзюцу, а он проиграл? Насколько невыносимо это чувство? Сколько безумия было в нём в этот момент? Ведь всё, что он потерял, всё, что он отдал своим глазам — рассудок, зрение, родных… И всё это — ради поражения. Все жертвы оказались недостаточны, чтобы победить мир. Каково это — понять? — Он был очень, очень зол, — отвечает Юта, и это, пожалуй, самое мягкое, что можно сказать. Проклятия рождались и из меньшего. Неудивительно, что Учиха Мадара стал проклятием, если рассматривать всё вот так. Его сокрушительное поражение, его разбитые идеалы, его бессмысленная битва, его незавершённая мечта. Сожаление, которое он испытал в тот момент… Оно должно было быть невыносимым. Проклятия рождались и из меньшего. — Давайте двигаться дальше, теперь, когда у нас есть хоть какое-то целостное представление об Учихе Мадаре, — говорит Годжо-сэнсэй, хлопнув в ладони. Юта замечает, что Нанами вяло ест десерты, возможно, просто чтобы хоть как-то заглушить боль. Он искренне надеется, что тот дотянет до конца вечера. — Переходим к главному вопросу — где Учиха Мадара был как проклятие и как он связался с кланом Учиха. — А что насчёт того, что было после того, как он стал проклятием? — спрашивает Юдзи. — А, ну… у нас об этом ничего нет, так что это может быть всё что угодно — от спячки, как у медведя, до сидения в пещере и планирования следующего шага, или что-то ещё, — небрежно отвечает Годжо-сэнсэй, отмахиваясь от этой части «нежизни» Учихи Мадары. Похоже, он вернётся к этому только тогда, когда найдёт больше улик, а пока это — забытая тема. Мысль о Мадаре, впавшем в спячку, как медведь, слегка забавляет Юту, но предательская история, разворачивающаяся перед ним, быстро стирает это чувство. — Как мы можем описать отношения между Учихой Мадарой и кланом Учиха?.. Нанами! — зовёт Годжо-сэнсэй, указывая на Нанами, который явно не готов к вопросу. — Без комментариев, — легко отвечает тот, чем тут же вызывает недовольство Годжо-сэнсэя. — Да ну тебя, Нанами, скучный ты, — обижается тот. — Ну скажи хоть одно слово — ты же расстраиваешь Юдзи-куна! — и тут же притягивает Юдзи к себе, словно его лицо могло бы растопить упрямство Нанами. В конце концов, видимо, чтобы Годжо-сэнсэй его больше не донимал, Нанами всё-таки отвечает. — Ненависть, — коротко говорит он. Годжо-сэнсэй внимательно смотрит на него, будто размышляя, стоит ли докопаться до большего. Но в итоге отступает. — Просто, но довольно точно, — соглашается он, отпуская Юдзи обратно к его делам. — Но, если пояснить — он когда-то был их наследником и должен был уйти с почестями, но этого не случилось из-за собственных действий Учихи Мадары, — здесь Юдзи кивает. — Его поступки опозорили клан Учиха, и им пришлось отречься от его имени, полностью лишив его чести, лишь бы отмежеваться. Юдзи немного обдумывает сказанное, но в итоге легко принимает слова Годжо-сэнсэя. — Но это не помогло, — продолжает тот. — Что видно хотя бы по тому, что даже после этого клан Учиха больше не допускали к процессу запечатывания сосудов и не давали им проклятия для работы над этим. Юта представляет, каким оскорблением это было. Восемь проклятий были розданы — и ни одного клану Учиха. — Так что они, естественно, недолюбливали Учиху Мадару и за испорченную репутацию, и за потерю власти, — объясняет Годжо-сэнсэй. — Но эта неприязнь ничто перед лицом силы, которую можно заполучить, если он станет их проклятием для собственного сосуда. Сила и желания… что побеждает в итоге?.. Сила. В конце концов, кроме неё, ничто не имеет значения. Возможно, Учиха Мадара знал это лучше всех — и именно поэтому предложил себя. Он ведь когда-то должен был возглавить этот клан — и кто, как не он, мог знать все его пороки? Кто, как не он, мог знать желания кланов магов? Кто, как не он, мог понимать мир магов и его устройство — кроме самого Учихи Мадары, человека, который ненавидит этот мир? Нельзя ненавидеть то, чего ты не знаешь, — ты не сможешь возненавидеть это, если когда-то не находил в этом радости. Нельзя стремиться изменить что-то, если в глубине души ты это не любишь, хотя бы чуть-чуть. — Но почему Учиха Мадара сделал бы это? — спрашивает Юдзи. И это, пожалуй, самый важный вопрос из всех — потому что почему кто-то добровольно согласится быть запечатанным? — Хороший вопрос, Юдзи-кун, — отвечает Годжо-сэнсэй. — Почему Учиха Мадара выбрал бы быть заточённым в сосуде, если мог бы просто быть свободным и делать всё, что пожелает? Что такого в сосуде, что побудило бы Учиху Мадару принять печать? Здесь Годжо-сэнсэй поворачивается к Юте. В голове Юты снова и снова прокручиваются мысли. Он думает о последних мгновениях Учихи Мадары, о том, что заставило того поступить именно так, о тех крохах сведений, что у него есть о его жизни. Он думает об Учихе Мадаре — и говорит: — Они не хотели сосуда и проклятия. Годжо-сэнсэй кивает. — Верно, Юта-кун. Представь: возможно, он и правда не хотел сосуда, но скорее… — Учиха Мадара, проклятие, захватывающее тело мага, — произносит Юта, сам не веря своим словам. — Понимаю, что ты запутался, Юдзи-кун. Подумай, что бы произошло, если бы твоё тело не было совместимо с Сукуной, и каковы были бы последствия, — говорит Годжо. Юдзи задумывается, затем отвечает: — Смерть? Годжо-сэнсэй усмехается, но не зло. — Это может быть смерть — если проклятая энергия окажется слишком велика для твоего тела. Но если твоё тело хоть немного совместимо, проклятие сможет завладеть им, не уничтожив его. Что ты готов сделать ради силы? Чего ты не сделаешь ради силы? В миг смерти, возможно, всё, чего жаждал Учиха Мадара… Изменить мир. Получить второй шанс. Потому что, если бы только он смог… Тогда, без сомнения, он бы его изменил. — Они просто доверились бы ему? Проклятию? Вот так? — с сомнением спрашивает Юдзи. — О, уж поверь, они ему точно не доверяли, Юдзи-кун, — смеётся Годжо. — На сердце выбранного сосуда ставят особые печати. Стоит ему выйти из-под контроля — и всё кончено. Это безумие, думает Юта, и, судя по расширенным глазам Нанами, тот с ним согласен. Это безумие — всё это. Порождение маниакальной одержимости одного человека перед смертью. Жажда второго шанса настолько сильна, что он согласен жить с клинком у горла. Даже во второй жизни он не способен отпустить свою навязчивую цель. Это безумие — то, что клан Учиха счёл достойным продолжать во имя силы. Юта задаётся вопросом, понимал ли Учиха Мадара лицемерие своих действий — ведь он получил этот второй шанс благодаря гнили клана, через то, что сам ненавидел. Может, он посчитал, что вправе использовать систему, которую презирал, ради собственных целей. Может, он пожертвовал средствами ради результата. И разве это не иронично? Средства ради цели — то, против чего он сражался — теперь же он использует это ради себя. И в итоге… что ты сделаешь, если получишь второй шанс на жизнь? Он ненавидел преступление, и всё же стал преступником. Сколько вторых жизней прожил Учиха Мадара? И сколько людей погибло, став его сосудом? Юта не знает, но он точно понимает одно — это безумие, сплошное безумие. Возможно, клан Учиха считал это приемлемым. В конце концов, их молодёжь отправляют либо умереть, либо вернуться с честью. А те, кто погиб или был искалечен… Что ж, разве их тела нельзя использовать с пользой? Они могут стать сосудом Учихи Мадары и обрести второй шанс. Разве это не милость? Разве это не благо? Их смерть не напрасна, а Учиха Мадара сможет жить снова и снова — и приносить клану славу. Учиха Мадара сможет жить ещё раз и умереть ещё раз — в погоне за бесконечной целью. Это безумие. — Но тогда Учиха Обито… — произносит Юдзи, всё ещё не в силах до конца осмыслить всю жестокость этого. — Он был первым полноценным сосудом, — поясняет Годжо-сэнсэй. — Что-то пошло не так… или наоборот, так, как нужно… во время его заточения, и потому он стал первым, кто служил хозяином, а не просто пустой оболочкой. Вероятность такого исхода — это же… Годжо-сэнсэй бросает на него взгляд, на лице — кривоватая усмешка. Мужчина тоже не считает это совпадением. Теперь есть веские основания полагать, что в Учихе Обито было нечто особенное ещё до того, как он был избран сосудом. Каково это было, думает Юта. Вернуться к жизни лишь для того, чтобы узнать, что ты потерпел поражение из-за того, что жив… ты проиграл, потому что остался здесь, а не стал своим великим предком. Ты проиграл, потому что жив. Каково это — знать, что твой клан добровольно отдал твоё тело другому существу. Что ты — вторая попытка прожить чью-то жизнь, тогда как свою собственную ты ещё даже не начал. Каково это было? Каково — знать, что ты лишь сосуд для чужой жизни. Что сила принадлежит ему, а не тебе. Каково это — быть неудачником только потому, что остался в живых. Сосудом Учиха Обито, возможно, и был, но незапланированным. И очевидно, что его не собирались причислять к прочим сосудам, ведь он был Учиха и вовсе не должен был существовать наравне с ними. — Я сначала полагал, что Учиха Обито — особый сосуд, потому что он должен был изгнать себе подобных, — говорит Годжо-сэнсэй. — Но теперь, узнав больше, можно предположить, что он особенный именно потому, что не должен был существовать. Быть «особенным» по такой причине — это, несомненно, проклятие. — Итак, вопрос, к которому мы подошли: что делает Учиху Обито особенным? Почему он выжил, когда остальные погибли? — Разве это не совпадение? — спрашивает Юдзи, распахнув глаза. — Я думал, ты уже догадался, — раздаётся язвительный голос, исходящий от Юдзи, но при этом — нет. Юдзи резко прижимает ладонь к щеке, но уже слишком поздно, чтобы скрыть появившийся на ней нечеловеческий рот. Юта чувствует, что тянется к мечу, а Нанами выпрямляется в полную стойку, готовясь к бою. Юдзи вскидывает руки в универсальном жесте «без насилия», заметив напряжение. — Я всё ещё контролирую себя! — спешит заверить Юдзи. — Честно, — его рука зависает неловко в воздухе. — Так что, эээ… Нанамин, кулак вниз, пожалуйста? — Нанами разжимает кулак. — И… постой, Юта-сэнпай, откуда у тебя мегафон? — На случай, если тебя придётся успокаивать, — отвечает Юта, быстро убирая его. — На случай, если меня придётся… ладно, как скажешь. В любом случае, Сукуна, какого чёрта это было? Юдзи звучит так, будто отчитывает Короля Проклятий — уже само по себе достижение. Юта обменивается ошарашенным взглядом с Нанами, который явно так же озадачен. — Мы же договаривались, старый эгоист, — ворчит Юдзи, явно журя Короля. — Мне плевать, что у тебя там два рта или что-то вроде того, я не хочу видеть… или, полагаю, слышать тебя вне твоего отведённого времени. Отведённого времени? — Нет-нет, дай ему высказаться, Юдзи-кун, — уговаривает Годжо-сэнсэй. — Мне очень интересно, что скажет наш дорогой Сукуна-кун. Будь Сукуна здесь в теле, думает Юта, он бы попытался перерезать Годжо-сэнсэю горло только за одно это обращение. — Заткнись и не называй меня так, — рычит голос, доносящийся с высоты щёк Юдзи, к немалому раздражению самого парня. — Ладно, Рёмен-кун, — легко парирует Годжо-сэнсэй. Как и ожидалось от него. — Я убью тебя на месте, как только выберусь отсюда, — мрачно обещает Сукуна, но из странного рта на щеке Юдзи это не звучит особенно угрожающе. — Конечно-конечно, — отмахивается Годжо-сэнсэй. — Давай пропустим угрозы и перейдём к чему-то более интересному. Даже не видя лица Сукуны, Юта уверен, что это — рот того, кто готов собственноручно придушить Годжо Сатору. В конце концов, видимо осознав, что угрозы смерти с Годжо Сатору соскальзывают, как вода с утки, Сукуна не продолжает. Это, пожалуй, мудро, учитывая, что Годжо-сэнсэй, по его собственным словам, получал угрозы ещё с младенчества. Что-то вроде «умри, младенец» от наёмных убийц. Он ведь как-то упоминал это между делом. — Ну? Что, по-твоему, я должен был догадаться к этому моменту? — спрашивает Годжо-сэнсэй, закинув ногу на ногу. — Не стесняйся, Рёмен-кун, ты поднял руку, теперь твой черёд отвечать перед классом. У Годжо-сэнсэя всего три ученика, и он ещё ни разу не проводил лекций, но Юта уверен — роль учителя для Сукуны (в каком-то смысле) его просто забавляет. — Не хочу долго объяснять, — произносит Сукуна, снова вернув себе самодовольный тон, теперь, когда ясно, что Годжо-сэнсэй ждёт его слов. Какая же раздражающая тварь, думает про себя Юта. — Так что скажу просто: Учиха Обито — родственник Учихи Мадары. — О? Довольно громкое заявление, — на губах Годжо-сэнсэя появляется острая улыбка. — Это мне сказали. А верить или нет — ваше дело, — отвечает Сукуна с той же самоуверенностью. — Можете и этого оболтуса спросить, он был свидетелем, хоть и вряд ли что-то запомнил из разговора. — Меня?.. С этим откровением… Король Проклятий исчезает так же внезапно, как и появился.