Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Кэнто отвратительно выспался этой ночью. Его сны были полны одного и того же навязчивого, раздражающего смеха, звенящего в ушах, и проклятых слов: «Представь», повторяющихся снова и снова, как заезженная пластинка, пока сновидческий Кэнто твердит: — Хватит. — А сновидческий Годжо Сатору снова смеётся и отвечает: — Представь. В какой-то момент старейшины врываются в дверь, как раз тогда, когда Годжо стоит над обмякшим телом Кэнто. — Предатель, — говорят они. — Это не то, что вы думаете, — возражает Кэнто. Они поднимают его телефон — и, разумеется, этот чёртов групповой чат просто разрывается от сообщений. Всё — от Годжо. — Меня подставили! — отчаянно восклицает Кэнто. Ему не верят. Годжо всё ещё что-то печатает. Сон заканчивается где-то посередине, когда Юдзи смотрит на него и говорит: — Всё нормально! Годжо-сэнсэй защитит тебя, как защитил меня! — а Годжо добавляет: — Ты ведь сможешь слушать мои теории даже в тюрьме для магов, верно? Кэнто вскакивает, резко просыпаясь. Пожалуй, это был худший сон… хотя нет — давайте называть вещи своими именами — это был кошмар. Его по-прежнему преследует в ушах эхо: «Представь себе». Возможно, это худшая форма пытки, известная человечеству. Он выключает будильник. Обычно этот звук для него — символ утреннего отчаяния, но теперь у него есть новый конкурент. С того самого детства Кэнто слышал этот монотонный писк, и, хоть он и приелся, привычки и сентиментальность умирают тяжело. Годжо называет это «поведением старика», что, откровенно говоря, иронично, учитывая, что Годжо всего лишь на год старше Кэнто. Но, с другой стороны, Годжо по-прежнему резв, как ребёнок, тогда как и Идзити, и Кэнто уже всё чаще задумываются, что спина может хрустнуть или волосы начнут сыпаться от одного неосторожного движения. В стиле Годжо — полностью отрицать саму концепцию взросления. Кэнто когда-то считал, что это просто дело молодости, и что, может быть, он сам странный, раз у него нет и половины той энергии, что есть у Годжо Сатору. Но нет, как оказалось. Годжо Сатору — просто Годжо Сатору. Кэнто сознательно решает игнорировать непрерывные уведомления, сыплющиеся на его телефон, и вместо этого проверяет что-то более полезное. Например, прогноз погоды. С каждым таким действием Кэнто ощущает, что обзаводится парой новых морщин. Когда-то он и представить не мог, что будет так ревностно следить за погодой, но это произошло где-то между стадиями «полный надежд член общества» и «офисный работник без всяких ожиданий от жизни». Испытания взрослой жизни, размышляет Кэнто. И одним из них стало то, что прогноз погоды теперь так же увлекателен, как когда-то были детские передачи… или, может, всё-таки нет. Он одевается к обычному дню. Пара проклятий, которых надо будет устранить в Токио. По пути — при случае заглянуть в новые пекарни или попробовать какие-нибудь деликатесы. Потом — домой. Абсолютно ничего больше. Его телефон снова вспыхивает. Кэнто даже не отрывается от глажки рубашки — он и так знает, что это снова этот чёртов предательский групповой чат. Если бы только день Кэнто мог быть таким же спокойным, как он мечтает.

***

В тот день Кэнто вернулся домой. Но на этот раз он не ощутил, как усталость и напряжение спадают с него, как бывало обычно. По простой и очевидной причине — из-за того, что должно было вот-вот произойти. Вместо этого он повесил пиджак на вешалку, ослабил галстук и приготовился к долгой ночи. И, конечно, вот он — Годжо Сатору, уже чувствующий себя как дома на кухне Кэнто, присев на корточки и заглядывая в холодильник так, будто тот принадлежал ему самому. Кэнто ощутил знакомый прилив раздражения. Чувство, с которым он был давно и глубоко знаком с того момента, как узнал это стихийное бедствие по имени Годжо Сатору. — Нанами, у тебя диета какая-то скучная! — бодро заявил Годжо, даже не оборачиваясь от содержимого холодильника. Напротив, он сунул руку внутрь и начал перебирать продукты, будто это были товары на рынке, а не, на секундочку, личный холодильник Кэнто. — Прекрати, — сказал Кэнто. Годжо коротко усмехнулся, но всё же подчинился, должно быть, заметив серьёзное выражение лица Кэнто. А может, и нет. С Годжо никогда нельзя знать наверняка. Он — человек, который живёт, чтобы рушить ожидания. Иногда, когда ждёшь, что он станет сопротивляться, он вдруг удивляет тем, что отступает. Хотя, если быть честным, Годжо Сатору не столько «уступает», сколько «делает шаг назад, чтобы потом обрушить на тебя лавину стресса». И, судя по тому, как он сейчас выпрямляется, Кэнто не сомневался: в этой коварной голове уже назревает какой-то план. — Нанами, ты опоздал на три минуты на заседание нашего супер-крутого и супер-секретного исторического клуба, — укоризненно сказал Годжо, закрыв холодильник с театральным жестом. — Считай, минус три очка членства. Что-то внутри Кэнто болезненно сжалось и умерло. Он не знал, что за «очки членства» такие, и знать не хотел. Чем меньше он будет вовлечён во всё это, тем лучше. Хотя, честно говоря, трудно быть «меньше вовлечённым», если ты уже в чёртовом групповом чате. Да и выйти из этого чата у него не получалось. Он, конечно, пытался — аккуратно покидал чат в благословенные часы между двумя и тремя ночи, надеясь, что Годжо будет занят каким-нибудь очередным заданием и не заметит исчезновения Кэнто. Но нет, всё напрасно. Через десять минут Годжо добавлял его обратно и моментально засыпал телефон Кэнто потоком бессмысленных сообщений. Ни одно из которых Кэнто, разумеется, не читал. Годжо, похоже, был совершенно невозмутим под тяжёлым взглядом, полным мрачного недоброжелательства. Напротив, он прошёл к дивану Кэнто и с развязной лёгкостью растянулся на нём, полностью устроившись по-хозяйски. Кэнто вдруг задумался — а его ли это вообще диван? Если кто-то лежит на твоём диване достаточно много раз, то с какого момента этот диван становится уже его, а не твоим? Он не знал точного ответа, но всё больше начинал сомневаться, что эта квартира действительно принадлежит ему, а не является с самого начала штабом Годжо для его теорий заговора. Он вырвался из этих мыслей, услышав шорох бумаги. Годжо достал из папки, что лежала на столе, пачку листов и с какой-то непостижимой радостью начал их перебирать. Впрочем, если быть честным, у Кэнто никогда не было хорошего предчувствия, когда рядом находился Годжо. В дверь постучали. Кэнто открыл её, даже не успев толком обдумать действие. На пороге стояли Юдзи и Юта. Оба держали в руках какие-то контейнеры, хотя с содержимым было неясно. Оба уже переоделись из формы — на Юдзи был спортивный бомбер, на Юте — уютный свитер. — Нанамин! — радостно воскликнул Юдзи, третий участник того самого злополучного группового чата. — Я не знал, что мы будем встречаться у тебя дома! — Нанами-сан, — вежливо произнёс Юта, слегка кивнув головой. Четвёртый и последний член этого сборища. Кэнто ощутил, как внутри у него снова что-то надломилось. Осознание обрушилось с полной силой: они действительно собирались всё это проворачивать в его священном месте отдыха — там, где никогда не должно было быть места предательским теориям. — Юдзи-кун, Юта-кун! — протянул из гостиной Годжо, лениво помахав рукой, приглашая их войти. — Давайте все дружно поблагодарим Нанами за его щедрость и за то, что он предоставил нам место для встречи! Кэнто не помнил, чтобы он хоть что-то предоставлял. Тем более свой дом. Если бы он был сильнее, мир, возможно, уже остался бы без одного наследника Годжо. Но, увы, сил у него было не больше, чем у самого Годжо Сатору. Поэтому мимолётная мысль придушить его умерла так же быстро, как и появилась. Годжо хлопнул в ладони — громко и нарочито. Юдзи и Юта послушно сделали то же самое. Хотя один явно с большим энтузиазмом, чем другой. — Спасибо, Нанамин, — сказал Юдзи, искренне веря лживым словам своего сэнсэя. — Благодарю, — повторил Юта, вежливо хлопнув в ладони. — Мы принесли еду в знак благодарности. Годжо посмотрел на него с видом гордого и довольного человека, словно говоря без слов: Видишь? Разве я не добрый? Годжо Сатору, подумал Кэнто. Точно был создан в лаборатории, чтобы быть максимально раздражающим существом на свете. — Признателен, — сказал Кэнто Юдзи и Юте, а не тому человеческому бедствию, что развалилось у него на диване. Годжо всё так же выглядел самодовольно, как кот, уверенный, что совершил великое добро. Разумеется, Кэнто вернётся к своей работе офисного клерка ровно в тот день, когда Годжо сделает что-то действительно из чистого альтруизма, а не по простой причине, что принесённая еда в итоге окажется в желудке самого Годжо. Годжо уже давно перестал обворовывать холодильник Кэнто, и это был всего лишь очередной способ обойтись без собственных запасов. Кэнто открыл сумки и контейнеры, что принёс Юта, и, неудивительно, нашёл там в основном сладости. Он достал несколько контейнеров — целый парад десертов: кикуфуку, кастелла, кофейное желе, сакурамоти и внушительный набор эскимо, хранившихся в специальном контейнере с охлаждением. И, в углу, лежал один-единственный аккуратный хлеб — явно купленный в какой-то местной пекарне. Единственная «дань уважения» лично Кэнто. Кэнто взял хлеб в руки — и только вера в святость еды помешала ему сжать его до крошек. На фоне он слышал, как Юдзи и Годжо обсуждают что-то своё, пока Юдзи удобно усаживался в кресло рядом с Годжо. Юта же тем временем доставал тарелки и приборы для предстоящего сахарного безумия. Он бросил Кэнто извиняющуюся улыбку, но Кэнто очень хотелось сказать, что никакой вины на нём нет, а вся ответственность за его страдания прямо сейчас лежит — вальяжно развалившись — за их спинами на диване. — Я не знал, что ты тоже в теме, Нанамин, — сказал Юдзи, отвлекая Кэнто от мыслей. Глаза у него были широко распахнуты, а улыбка — искренняя и беззаботная. — Не по своей воле, — резко ответил Кэнто. Ведь вдруг Юдзи решит, что Кэнто хоть чем-то похож на Годжо? Нет, этого нельзя допустить. — Вот именно, — подхватил Годжо, дружески положив руку на плечо Кэнто. — Нанами мой отличный друг, понимаешь? Так что он просто обязан быть с нами с самого начала. Хватка у Годжо была совсем не сильной, но от неё так и веяло: Ну и что ты сделаешь? Ну? Ну? Юдзи перевёл взгляд с одного на другого, соединил в голове две детали головоломки, которой никогда не существовало, и произнёс те самые ужасные слова: — Вау, а я и не знал, что вы так близки! Что-то в Кэнто внутри умерло. Быстро и безболезненно — ровно в тот момент, когда Годжо издал, по его мнению, смех, а по мнению Кэнто — злобный, безумный хохот. Где-то сзади Юта уронил что-то на пол. Кэнто посмотрел то на Годжо, то на Юдзи, открыл рот, чтобы возразить, но тут же закрыл — он понял, что и эта битва проиграна. Невозможно победить в схватке с коварным искажением реальности от Годжо и готовностью Юдзи безоговорочно верить словам своего «уважаемого» сэнсэя. Поистине, ужасное сочетание. Годжо не сказал больше ни слова, вероятно, уже поняв, что окончательно сломил психику Кэнто. Он убрал руку, отмахнулся и отстранился. Затем резко сел, с такой лёгкостью, на которую сам Кэнто уже давно был не способен — и получил бы за это лишь ноющую спину и напоминание о собственном возрасте. — Ну что, раз мы все здесь — начинаем первое, официальное, супер-секретное и супер-крутое собрание исторического клуба! — торжественно объявил Годжо. Он услышал, как Юдзи радостно закричал и захлопал в ладоши, лицо сияло невинной радостью. Рядом Юта тоже хлопал, хоть и с явной долей сдержанности. Перед ними уже стояли аккуратно расставленные тарелки с десертами. — И, разумеется, ничего отсюда не выносится. Всё, что происходит в нашем клубе, — остаётся в клубе. Кэнто даже не понял, в какой момент его квартира стала собственностью этого чёртового клуба. — Думаю, вы уже знакомы друг с другом, — сказал Годжо с серьёзным видом, словно он и впрямь был лидером клуба. И Кэнто прекрасно видел, что тот получает слишком много удовольствия от всей этой затеи. — Но на всякий случай давайте представимся. Юдзи-кун, начнём с тебя! Юдзи тут же выпрямился, но, как настоящий экстраверт, нисколько не смутился. — Эм, я Итадори Юдзи, — начал он, подбирая слова. Посмотрел на Годжо, тот жестом показал продолжать. — Сегодня утром я доел оставшееся мороженое на завтрак. — Великолепно — хоть и вредно! — Годжо захлопал в ладони, и все из вежливости последовали его примеру. По какой-то причине хлопал и сам Юдзи. — Юта-кун! — Оккоцу Юта, — легко произнёс тот. На секунду задумался. — Эм, сегодня утром я проснулся от того, что кто-то вломился в мою комнату. Что? — Всё в порядке, оказалось, что это просто мой предок. Что? — О, он ко мне тоже так заходит, — вставил Юдзи, показывая на себя. — Часа в три ночи, да? Юта кивнул, будто они обсуждали любимые цвета, а не, на секундочку, проникновение в жилище. Что… — мысленно произнёс Кэнто в полном шоке, наблюдая, как они спокойно болтают, словно это было обыденным делом. — Оказалось, я забыл у него свой кошелёк, — добавил Юта, как будто это объясняло всё. Не объясняло. — Отличное представление, Юта-кун! — сказал Годжо. И почему разговор просто продолжился?! Почему никто не задаёт вопросов? Почему Годжо не расспрашивает это в деталях? Почему именно в тот момент, когда Кэнто было нужно, чтобы он вник в ситуацию, этот человек просто идёт дальше?! — Следующий, Нанами! Кэнто смотрит на Годжо, потом на Юдзи, потом на Оккоцу — и все они смотрят на него. Ни единого намёка на то, чтобы хоть кто-то удосужился объяснить, какой же бардак приключился с Оккоцу этим утром. Кэнто уже знал — впереди его ждёт очень, очень длинная ночь. — Нанами Кэнто, — произносит он сухо. — Двадцать семь лет. Годжо смотрит на него так, будто хочет спросить: И это всё? Кэнто упрямо молчит. Он не собирался признавать, что всё утро его преследовала странная, пугающе-звучащая в голове фраза Годжо: Представь себе. — Ну, если отбросить скучное представление Нанами, — оживлённо говорит Годжо, — я Годжо Сатору, любимый учитель всех и каждого! — он улыбается, Юдзи хлопает — ну, потерянный случай, что тут сказать. — И сегодня утром ваш дорогой Годжо-сэнсэй готовил много всего для нашего первого заседания исторического клуба. Он вынимает на свет божий стопку бумаг, словно под аплодисменты. Весь такой самодовольный, будто ждёт бурю оваций, как актёр после окончания спектакля… или что-то вроде того. Честно говоря, миру стало бы только легче, если бы Годжо Сатору отправили в театральный кружок — выплеснуть свои явно театральные амбиции. Снова хлопает Юдзи, теперь к нему присоединяется и Оккоцу. Годжо нарочито прочищает горло. — Ну что, все в теме? — улыбается он, но голова чуть наклонена к Юдзи, немой вопрос в глазах. Юдзи моргает, но всё же понимает, на что тот намекает, даже раньше, чем Кэнто. Он кивает, улыбаясь в ответ: — Да, думаю, я справлюсь. — Тогда начнём, — кивает Годжо, принимая слова Юдзи за чистую монету. — Но, конечно, Юдзи-кун, ты всегда можешь уйти в любой момент. Примерно в это время Кэнто начинает догадываться, о чём идёт речь. С присутствием Оккоцу почти нет сомнений, что разговор коснётся клана Учиха. А вместе с этим — и истории их конца. Неприятного напоминания о том, как они были уничтожены. Кэнто это неприятно, хотя он старше Юдзи на несколько лет. И он прекрасно видит, что Годжо способен читать Юдзи так же легко, как и почти любого другого. Годжо действительно заботится о своих учениках, он лучше многих знает их пределы — что они могут вынести, а что нет. И да, Годжо может быть безрассудным, но в таких делах он осторожнее большинства. Конечно, это не значит, что он не доставляет проблем своим ученикам. О, отнюдь. Но Кэнто не может отрицать, что он всё же хорош для них. И Кэнто ясно видит: Юдзи, в отличие от Оккоцу, может быть куда более уязвимым. Это идёт от нормального детства и его характера. Да, он может быть невероятно сильным. Но в то же время — его свет — это его слабость. Как влажный цемент до того, как он застынет: любое оставленное на нём пятно останется с ним на всю жизнь (какой бы короткой она ни была). Юдзи, несмотря на то, как он справляется с проклятиями, всё ещё ребёнок. И детям не стоит слышать о таких зверствах. Но ведь Годжо это тоже знает. Была причина, по которой он до этого не приводил Юдзи сюда и почти не упоминал его. Что-то изменилось, и вот Юдзи сидит прямо перед Кэнто. Лёгкое напряжение в сжатом кулаке, но он не отступает. Смотрит прямо, глаза горят, выражение лица решительное. Тот же самый взгляд, что был у Юу в его последние минуты. (И их судьба, возможно, закончится одинаково. Оборванная слишком рано. Смерть до того, как они успеют вырасти. Юу умер с сожалениями; Кэнто надеется, что у Юдзи их не будет. Но это пустые мечты. Какой ребёнок умирает без сожалений?) — Итак, подытожим, Юдзи-кун: ты и Юта-кун встретились с Учихой Обито несколько ночей назад, верно? — Годжо смотрит то на одного, то на другого, и оба кивают. — Затем Учиха Обито рассказал вам историю о сосудах — вводный курс, так сказать… И, можно сказать, Юта-кун любезно отправил мне прямую «трансляцию» этого рассказа в виде сообщений. Ну… в том виде, в каком он сумел через текст, — Годжо поднимает несколько листов бумаги, на лице — игривое выражение. — Которые я распечатал! Эти сообщения наверняка всё ещё в телефоне Годжо, но его тяга к театральным эффектам, похоже, не знает границ. Он раскладывает листы бумаги на столе, предположительно в хронологическом порядке. Оккоцу при виде своих сообщений, разложенных перед всеми, выглядит слегка смущённым. Из этого хаотичного текста без особых знаков препинания и с ошибками видно, что он изо всех сил пытался передать каждую деталь. — Вау, Юта-сэмпай, ты реально много написал, — удивляется Юдзи, просматривая текст. — Я видел, как быстро ты печатал, но это прям целая простыня. — Я старался, — отвечает Оккоцу чуть неуверенно, будто ему неловко. — Но, разумеется, эти сообщения не могли охватить всё, — продолжает Годжо, откусывая сакурамоти. — Поэтому я и пригласил Юдзи-куна и Юту-куна, чтобы заполнить пробелы. И да, Юта-кун теперь настоящий мастер по переписке! Всё благодаря моему обучению, конечно же. Кэнто не понимает, как это работает, но молчит. Лучше не навлекать на себя неприятности. Даже обычный мягкий хлеб, который он ест, кажется менее вкусным из-за нарастающего чувства, что впереди — сплошные проблемы. Годжо переворачивает первую страницу сообщений. Всё начинается с того, что Юта пишет «Срочно», а затем просто засыпает телефон Годжо огромным куском текста. — Этот урок истории — введение в то, как работали сосуды во времена Учихи Обито, — чётко подытоживает Годжо. Похоже, у этого человека есть скрытый талант к бюрократии, если он умудряется свести внятно к паре предложений бешеную простыню текста Оккоцу. — Главные фигуры сегодняшнего рассказа — три человека: Узумаки Мито, Сенджу Хаширама и Учиха Мадара. Из всех этих имён Кэнто смутно знакомо только одно. Его взгляд скользит к Годжо. — Посмотрим… Узумаки Мито — это та, что создала печати для создания сосудов. Сенджу Хаширама — тот, кто мог подчинять зверей. А Учиха Мадара… ну, он умер. Что-то одно тут явно выбивается из общего списка. Кэнто слышит, как Оккоцу прочищает горло. — Эм, сэнсэй… — начинает он, но Юдзи перебивает, подняв руку так, будто они на уроке. — Насчёт Учихи Мадары… ну, он не просто умер. Годжо усмехается, явно довольный тем, что кто-то подыгрывает ему. — Хочешь рассказать нам, что же он сделал, Юдзи-кун? Конечно, именно сейчас Годжо больше всего на свете хочет быть учителем. — А? — Юдзи моргает, застигнутый врасплох, но постепенно возвращает уверенность, слегка наклонив голову и подняв глаза. — Ну… эм… Учиха Мадара когда-то был товарищем Сенджу Хаширамы, а потом что-то случилось, и Учиха Мадара решил притащить Кьюби, чтобы окончательно испортить их дружбу. Кэнто давится куском хлеба. Потому что… серьёзно, что? — А потом он умер, потому что Сенджу Хаширама вызвал свои деревья, а деревья, оказывается, бьют проклятия, как-то так… Учиха-сан толком не объяснил, но… эм… деревья, — Юдзи пожимает плечами. Оккоцу прячет смешок под видом кашля. Кэнто слышит это, сидя рядом. Годжо же вовсе не скрывает смеха. — Отличное резюме, Юдзи-кун, — хвалит он. Нет, что? Откуда вообще там взялся Кьюби? Зачем он там? Кэнто очень старается представить, кто вообще мог подумать: «Отлично, можно использовать Кьюби, чтобы побить бывшего друга». Нет, подождите. Он знает, кто мог бы так сделать. Кэнто смотрит на Годжо. Он не знает, что именно произошло между Годжо и Гето за эти годы, но он знает одно — их разрыв дружбы перед рестораном сети KFC закончился тем, что один стал ещё более Годжо Сатору, чем прежде, а второй… похоже, основал культ. Да, это, может, и не Кьюби. Но Кэнто знает, что бывают безумные разрывы дружбы — он видел это сам, как и Иэйри. И, боже, это может быть грязно. Притащить Девятихвостого лиса в разгар дружеской ссоры — это примерно на том же уровне безумия, что и начать культ после уничтожения целой деревни, по скромному мнению Кэнто. — Ого, Нанами, ты прям задумался, — вставляет Годжо, будто читая мысли Кэнто и точно зная, о чём он думает. — Но ладно, на этот раз прощаю. Щедро. Особенно от человека, который умудрился расстаться с другом перед чёртовым KFC. (Неподтверждённо, конечно, но по словам местного источника, слышавшего, как Годжо потом жаловался, они и правда расстались прямо перед этим долбаным KFC. Это, возможно, было худшим оскорблением, добавленным к травме Годжо. Кэнто понимает почему. Это даже не было каким-то значимым местом. Просто чёртов KFC — и вот там закончилась их дружба. Честно, если бы Юу бросил Кэнто перед KFC, он, возможно, тоже стал бы слегка безумным. Не то чтобы он превратился в Годжо Сатору, конечно. Но чёртов KFC… Гето мог оказаться гением своего времени, раз додумался именно там добить Годжо. Потому что, честно говоря, ничто не ломает человека так, как это — под улыбкой полковника Сандерса.) — А теперь к другому моменту. Это свойство «подчинения», которым обладали деревья Сенджу Хаширамы, — Годжо постукивает по другой странице текста. — Вы оба, и ты, и Юта-кун, это упоминали. Возможно, это связано с обратной проклятой техникой. Записей об этом, конечно, нет, но слово «подчинить» слишком специфичное. И хотя это могла быть просто его техника, я думаю, куда вероятнее, что оно было связано именно с обратной проклятой техникой. Почему? Ну, способность подавлять проклятия явно говорит о том, что это было не просто «сотворить кусок дерева». — То есть, как у Иэйри-сан? — спрашивает Юдзи, в голосе явное любопытство. — Вроде того, — кивает Годжо, похоже, довольный, что Юдзи начинает понимать. — Обратная проклятая техника лечит человеческое тело, но может ослаблять проклятия и всё такое — что и объясняет, как их можно «подчинять». Годжо кладёт руку на ещё один лист бумаги. — С другой стороны, у нас есть Учиха Мадара. Он мог управлять Кьюби с помощью своих глаз — и это важный момент. — Годжо улыбается, и в этой улыбке есть что-то неприятное. Будто в голове сложился пазл, но Кэнто даже не знает, что это за пазл. — Его в итоге убил Сенджу Хаширама, а затем запечатал Кьюби в своей жене, Узумаки Мито — с помощью её же печати, которую она и создала. Вот оно — исток. Какая же это была цепочка событий. Кэнто, конечно, бегло просматривал сообщения — они прямо перед ним. Но всё равно поражает, как всё сошлось. Создание сосудов — событие, в котором участвуют трое. Учиха Мадара, может, и «просто» умер, но он стал толчком, спусковым крючком. Тем самым домино, что повалилось и вызвало цепную реакцию. Он привёл Кьюби прямо к дверям Сенджу Хаширамы — к тому, кто случайно обладал способностью подчинять проклятия, даже такие, как Кьюби. И, наконец, Узумаки Мито с её мастерством в печатях. Идеальный шторм. Серия событий, что привела к одному-единственному исходу. Конечно, на самом деле он не так уж идеален. Под блеском скрывается кровь. А что за грязные тайны кроются в этой истории… Кэнто чувствует, что сейчас он их и узнает. — Итак, сосуды… В ту эпоху существовало девять великих проклятий, — Годжо постучал пальцем по очередному листу бумаги. — Сенджу Хаширама как раз заполучил одно из них — Кьюби, вероятно, одно из самых сильных на тот момент. Естественно, это нарушило баланс сил, и на клан Сенджу, а заодно и на клан Узумаки, обрушилась бы катастрофа, если бы ничего не предприняли. Кэнто прекрасно понимал, почему. Даже нынешние старейшины, при всём своём опыте и осторожности, не сомневались бы в необходимости уничтожить всё, что угрожает их власти. Не говоря уже о трёх великих кланах прошлого. И ни один из них не носил имени «Сенджу». Постой-ка… Кэнто осознал. Он никогда прежде не слышал о клане Сенджу. Точно так же, как не слышал ни о клане Узумаки, ни об Учиха. Что-то здесь связывалось воедино. Баланс сил. И сколько же нужно заплатить, чтобы его сохранить? — Тогда Сенджу Хаширама запечатал восемь других великих проклятий в предметах и решил раздать их остальным великим кланам. — Бесплатно, — вставил Юдзи, будто это был крайне важный момент. Годжо рассмеялся. — Верно, бесплатно. Конечно, он хотел заключить союз, и что может быть лучше для этого, чем вот так просто отдать в чужие руки подобную силу? Безумный план, несомненно. Но Кэнто видел в нём смысл. Когда сталкиваешься с великими кланами — Годжо, Камо, Зенин — между нарушением их власти и рискованной попыткой достичь мира выбор очевиден. Хотя, похоже, замыслы Сенджу Хаширамы в итоге провалились. — В конце концов, всё превратилось в сделку за деньги и земли, — продолжил Годжо. — Сенджу Тобирама счёл, что такого рода союз не будет достаточно прочным, — и Кэнто понимал почему: мир магов жесток. Он держится на выгоде и наживе. А союзы — всего лишь временные конструкции, построенные на обмене силой. Постоянное перетягивание каната — сколько можно получить, забрав у другого. — Хотя Сенджу Хаширама и не был настолько щедр, чтобы отдать печать, созданную Узумаки Мито, но всё же… — Годжо постучал по одному из посланий Оккоцу и, как прямо сказал сам Оккоцу: — Началась гонка вооружений. Кэнто легко представлял, как всё закрутилось. Жажда власти, вечное перетягивание сил. Если один клан вырывается вперёд — твой обязан перегнать его. Кэнто не сомневался, что у трёх великих кланов был каждый свой «конь» в этой гонке. И ни один не был бы таким яростным соперником, как именно эти три. Каждый рвался быть первым, кто найдёт решение. Ведь это означало превзойти остальных двоих. И какая же это была бы честь — для одного из трёх великих — растоптать тех, кто равен ему по статусу. Жестокая гонка, представлял Кэнто. Шпионаж, тайная работа, объединение всех ресурсов в одном проекте. Всё выполнялось в глубочайшей секретности, на скорую руку и без того мастерства, которым славился клан Узумаки. На что были готовы пойти кланы, лишь бы опередить соперников? Лучше спросить — на что они не были готовы. Гордость и честь — смертельно опасная игра для великих кланов мира дзюдзюцу. И никто не знал этого лучше, чем Годжо. Это была жестокая крысиная гонка. Наступая друг другу на головы, вырываясь к этой ускользающей силе. Власть и гордость… Какая отвратительная, и в то же время — опьяняющая смесь. Кэнто представлял, сколько жизней было потеряно в процессе. Создание печати — нелёгкое дело, особенно той, что может удержать проклятие особого ранга внутри человека. Ошибки, эксперименты, человеческие жертвы. И все эти жизни — не стоят того. Не ради силы. Кто знает, что сделали старейшины той эпохи ради власти? Кэнто не сомневался — тогда это было не менее жестоко, чем сейчас. — Все восемь кланов — если проклятия были розданы каждому из них — в итоге сумели создать собственные печати. Но, разумеется, они не были совершенны, — Годжо откусил очередной кусочек сладости, но в его взгляде проступил холод. — Юта-кун, твоя очередь. Оккоцу моргнул, быстро смахнув крошку с уголка губ: — Печати не были столь же надёжными, как у Узумаки Мито. Поэтому в них были изъяны, влияющие на то, как функционировал сосуд. А более слабая печать давала проклятию больше власти над сосудом. Опасная игра, подумал Кэнто. Сосуды — это сила, он понимал почему. Но в то же время — они вызывали страх. Это он тоже мог понять. Они были оружием. И не просто оружием — а таким, что может взорваться прямо у тебя в руках. Оружие с двумя лезвиями. Одно из которых способно обрушить массовое разрушение, если что-то пойдёт не так. Опасная игра ради власти. Но Кэнто понимал, почему они на этом настаивали. Он, конечно, с этим не соглашался, но логика их решений была для него прозрачна, как день. Для таких стариков, для тех, кто стоит на вершине мира магов, это был слишком лёгкий выбор. Между честью и гордостью, между этим и человеческими жизнями — у них всегда был только один вариант. Годжо, похоже, чувствовал то же самое. Он всегда презирал старейшин — ещё с тех времён, когда был старшим товарищем Кэнто, и до сегодняшнего дня. И Кэнто без труда распознавал презрительную, холодную усмешку, застывшую на его губах. — И… — внезапно вставил Юдзи, и на его лице проступило что-то мрачное. — Они выяснили, что чем младше человек, тем лучше он подходит, чтобы сделать его сосудом, — Юдзи произнёс слово «лучше» так, будто это было оскорбление. И, вероятно, так оно и было. Все прекрасно понимали, что стоит за словом «лучше» в данном контексте. Дети. Кэнто должен был догадаться. История, которую Учиха Обито до сих пор рассказывал Годжо, не содержала ничего приятного, и это тоже не должно было быть сюрпризом. И всё же его передёрнуло от мысли о том, что детей использовали подобным образом. Юдзи — отдельный случай, но знать, что возраст мог быть ещё меньше, было совсем другим делом. А ещё было и то, что этих детей не собирались казнить (и это — непостижимо низкая планка для «милосердия»), но собирались использовать как сосуды силы. Иными словами — как оружие. Это разные вещи, но в конечном счёте всё это — то, что не должно происходить с детьми вообще. — Не всех делали сосудами прямо с рождения, — уточнил Юдзи, хотя по его лицу было видно, что и эта разница его не радует. — Потому что тренировки и всё такое… но, лучше всего брать кого-то, кто только что родился. И снова Юдзи произнёс эти слова с отвращением. Кэнто не винил его. Каким бы весёлым и жизнерадостным он ни казался, в нём всё ещё было много эмоций, страсти и слишком мало опыта для мира, в который его втянули. Кэнто, закалённый в мире дзюдзюцу, всё равно чувствовал тошноту от одной мысли о том, что маленьких детей — младенцев — использовали в играх сильных мира сего. Что уж говорить о Юдзи, который только-только оказался втянут в эту жестокую игру власти и политики. К тому же Юдзи, вероятно, мог понять чувства тех сосудов, которых заставили принять роль, над которой у них не было никакого контроля. Конечно, у Юдзи был выбор. Но можно ли это называть выбором? Кэнто знал одно — Юдзи слишком молод, чтобы принимать такое решение. Он всего лишь подросток. Как можно возложить на него подобный выбор? А ведь эти дети не имели выбора вовсе. Они рождались и оказывались «выбранными» — вот и всё. Даже если нет, их тренировали, чтобы сделать сосудами, и на том этапе… это вообще выбор? Если тебя готовят к чему-то всю жизнь, то пути назад уже нет. И Кэнто сомневался, что эти дети знали что-то, кроме той жизни, которую им навязали. Он также не верил, что «тренировка» была хоть сколько-то ради блага детей. Годжо, кажется, думал так же — хоть он и молчал, в его усмешке была ирония, не сулившая ничего хорошего. Техника ребёнка проявляется примерно в пять лет. От рождения до пяти лет они — чистый холст. И Кэнто сомневался, что какой-либо старейшина согласился бы, чтобы его сосудом стал кто-то со слабой техникой или вовсе без неё. Назови это интуицией или чем угодно ещё, но Кэнто был уверен, что уже может предсказать ход мыслей старейшин, зная, что для них выгодно. Это трагедия — использовать детей как оружие. Но, с другой стороны, во времена Учиха Обито это, похоже, было нормой. Дети шли на войну, в которой им вообще не место. Учиха Обито было двенадцать, когда он попал в команду с Хатаке Какаши, и тринадцать, когда он «погиб». И вряд ли его тренировки и боевая практика начались только с формированием команды. — Всего девять сосудов, — задумчиво произнёс Годжо, продолжая эту мрачную историю. — Их жизнь переплетена с проклятием, что внутри них. Но если сосуд умирает, проклятие всё равно возрождается — предположительно потому, что печати не связывают жизнь проклятия с жизнью сосуда, а лишь односторонне. Годжо на миг погрузился в мысли, ирония мелькнула в его лице. — Разумеется, это лишь догадки, ведь мы не знаем точно, как создаются сосуды и каким образом их жизнь связана с проклятием. Мы лишь знаем, что даже если сосуд погибнет — проклятие нет. Он постучал по очередной странице из этих бесчисленных документов — в них всё уже сливалось воедино. Хотя порой попадались странности — как страница с вопросительным знаком посреди текста или та, где Оккоцу отправил бессмысленный смайлик. — Это всё лишь догадки, ведь ни клан Сенджу, ни клан Узумаки уже не могут ничего сказать в ответ, — и вот она, та самая строка, которая связывала воедино всю эту проклятую теорию. — Ты хочешь сказать… — Верно, Нанами! — Годжо поднял листок бумаги, будто объявляя шах и мат. На нём было написано: «Ко времени Учиха Обито кланы Сенджу и Узумаки были фактически вымершими». И вот она — та же закономерность. Эти три фамилии. Учиха, Узумаки, Сенджу. Кэнто прежде слышал только об одной из них — и её конец был трагичен. А теперь — их три. И у всех одна общая нить… Сосуды. Что-то таилось в глубинах мира дзюдзюцу. И это не было ничем приятным. Юдзи наклонил голову, не до конца понимая серьёзность ситуации. — А что в этом такого? Да, что такого, и правда? Кланы поднимаются и падают, как и всё в этом мире. Они восходят, и они исчезают. И если ты не один из трёх великих кланов — вечной славы не будет. Легко было бы подумать, что это просто очередной виток истории. Клан поднялся, прожил свой век — и мир больше не счёл нужным оставлять в нём Сенджу или Узумаки. — Хороший вопрос, Юдзи-кун, — ответил Годжо. — Хотя, боюсь, ответ может быть не очень весёлым. Он посмотрел на Юдзи из-под повязки — по-настоящему посмотрел. Улыбка оставалась, но в выражении лица появилась тяжесть. Последний шанс отступить, уйти от этой мрачной истории о политике, власти и тех жизнях, что они стоили. Юдзи вдохнул раз, другой. Его тело было натянуто, как тетива, прежде чем он шумно выдохнул, хлопнув ладонями по лицу. — Валяй, Годжо-сэнсэй, — сказал он наконец. Щёки у него покраснели от собственных рук, но решимости не убавилось. Сбоку тихо засмеялся Оккоцу, и вскоре к нему присоединился Годжо. — Ладно, Юдзи-кун, мы можем прерваться в любой момент, — сказал Годжо. Кэнто бы хотел, чтобы у него было хотя бы половина такой заботы о подчинённых. Но нет, похоже, его самого Годжо будет мучить до конца дней. — Видишь ли, обычно падение одного клана не стало бы проблемой. Если бы оно не было таким быстрым и… таким уж подозрительным, — Годжо поднял ещё один листок. — Узумаки Мито была жива, когда её клан уже был на последнем издыхании, и её последним поступком было передать Кьюби своей наследнице. Это значит, что при её жизни — скажем, щедро округлим, если ей было лет восемьдесят на момент смерти — клан Узумаки уже пришёл в упадок, — он перелистнул бумаги. — И к тому времени клан Сенджу тоже оказался в таком же состоянии. Слыша это вслух… Это отрицать невозможно. Что-то пошло ужасно, непоправимо не так. — Давайте щедро скажем, что это заняло четыре поколения. Четыре поколения, чтобы клан из обычного состояния оказался на последнем издыхании, — Годжо кладёт листы бумаги один на другой. — И оба этих клана, как назло, оказались связаны с созданием сосудов. Кэнто видит тот момент, когда это доходит до Юдзи. Словно поднялась мутная волна — лицо мальчишки бледнеет, челюсть обвисает, а решительное выражение сменяется чем-то похожим на недоверие. — Ты хочешь сказать… — Юдзи запинается. Эти слова трудно не то что произнести — трудно даже осознать. — Ты хочешь сказать, что их… — руки Юдзи двигаются вхолостую, словно он пытается ухватить логику, которой в этом безумном мире не существует. — Что их целенаправленно уничтожили? Лицо Юдзи бледное, руки заметно дрожат — похоже, жестокость ситуации ударила по нему со всей силы. На его лице смешалось всё: от неверия, до отвращения, до злости. Это бурлящий водоворот эмоций. Ты видишь трагедию и не можешь её понять, но всем существом ощущаешь, что это неправильно — и тело пытается отвергнуть эту правду изо всех сил. Кулаки Юдзи сжимаются, лицо застывает в гневе, дыхание становится тяжёлым. — Нет никаких записей о том, что Сенджу или Узумаки когда-либо существовали, — спокойно говорит Годжо. И это, похоже, сбивает часть его гнева, превращая его в ещё более глубокое отвращение. — Ни в библиотеке Годжо, ни в архивах других кланов, куда мне удалось пробраться. И тут Юдзи, кажется, снова что-то осеняет — как будто он слышит всё это по-новому. — То есть ты хочешь сказать… что почти нет информации о них, о сосудах, потому что… — Юдзи снова спотыкается на словах. Годжо кивает, будто уже заранее знает то, что Юдзи хочет сказать, но не может. Мальчишка бледнеет до белизны. Кэнто замечает, как Оккоцу тянет к нему руку в примиряющем жесте, но это мало помогает. Юдзи словно врос в место, опустошённый открывшейся правдой, будто его мир перевернули с ног на голову. В этом есть логика. Юдзи не знал, в какой мир он попал. Не знал о течениях силы и политики, в которые оказался втянут. И, возможно, сейчас он впервые по-настоящему понимает, что значит мир дзюдзюцу. Власть — на телах. Слава — на крови. Всё можно сделать ради силы. И всё можно сделать ради статуса. Вопрос не в том, что можно сделать, а в том, чего нельзя. В комнате воцаряется гнетущая тишина. Лицо Юдзи снова и снова меняется, как будто он пытается принять эту новую правду, но от неё его мутит. — Это пиздец, — наконец говорит Юдзи. Его голос тихий, но твёрдый — в нём и страсть, и гнев. — Это неправильно. Неправильно, да. И никто в этой комнате с этим не спорит. Неправильно, да… но что нельзя сделать в погоне за силой? — Пиздец, — легко соглашается Годжо, протянув руку и погладив Юдзи по голове. — И вот почему я здесь — чтобы всё исправить. И вот тут Кэнто может признать, что это не просто прихоть Годжо. Это ответственность, которую он взял на себя. С того самого момента, когда всё началось — от изучения темы сосудов до этого дня… Может, Годжо и правда чувствует, что должен исправить то, что натворили его предки. Потому что ясно, что без участия клана Годжо этого бы не случилось. Учиха Обито — живое доказательство. — Ладно, — говорит Юдзи, будто уговаривая себя. — Ладно, — он глубоко вздыхает, рука Оккоцу всё ещё рядом. — Ладно, что я могу сделать? Годжо улыбается, потом тихо смеётся и взъерошивает ему волосы. — Вот это настрой, Юдзи-кун! Но тебе ничего не нужно делать — твой супер-потрясающий учитель сам со всем разберётся. — И твой надёжный старший товарищ, — весело добавляет Оккоцу. Оба смотрят на него, и Кэнто понимает намёк. — Кто-то ведь должен присматривать за Годжо, — говорит Кэнто, и Юдзи слабо, но смеётся. Годжо отмахивается. — Продолжим? — это скорее не вопрос ко всем, а именно к Юдзи. Тот кивает — так, как всегда: решительно, до конца. Лицо всё ещё бледное, но вместо прежнего шока — твёрдость. У Юдзи редкая стойкость, которую многим не дано. Она будто встроена в его самую суть — как если бы он мог вынести всё и всё равно подняться. Он не должен был нести на себе ничего из этого. Но вот он, и несёт груз ужасной истории, тянущейся из глубины веков. — И вот мы подходим к клану Учиха, — продолжает Годжо, — всё ещё процветающему в то время, когда два других уже исчезли. Вероятно, потому что они не были так сильно связаны с сосудами. Но тут возникает противоречие, — его рука тянется к последним страницам текста. — С одной стороны, они вообще не были вовлечены в тему сосудов — из страха, что кто-то из Учиха получит способность управлять проклятиями и решит использовать её в своих целях, — Годжо поднимает другой лист выше. — С другой стороны, у них был сосуд. На листе — нарисованный человечек-палка. Кэнто понятия не имеет, кто это. — Есть ещё одно противоречие, — говорит Годжо с улыбкой кота, который только что сожрал канарейку. — Учиха Мадара мёртв, — он поднимает один из первых листов. — И тем не менее, Учиха Мадара был замешан в том, что Учиха Обито стал сосудом. — А-а… — выдыхает Юдзи, как будто только сейчас до него дошло. Оккоцу кивает, но выглядит не менее озадаченным. — Невозможный сосуд. Мёртвый человек, который вернулся к жизни, — Годжо склеивает листы скотчем. Скотч — из дома Кэнто, который Годжо прихватил, пока его не было, как заправский вор. — Джуби, — произносит Годжо. Берёт ручку — тоже Кэнто — и что-то приписывает на последней странице. — «Десятихвостый». Бессмысленное название, пока не задумаешься, что… — Было девять сосудов, девять запечатанных проклятий, — продолжает Оккоцу, хотя явно не до конца понимает, куда это ведёт. — Учиха Обито упоминал только девять проклятий, — подтверждает Годжо, улыбаясь. — Так откуда взялось десятое? И вот оно — последнее противоречие. Даже в этом уроке истории… Есть история, спрятанная между строк. Противоречия и куски пазла, которые никак не складываются. Противоречия и история, что давно похоронена. — Джуби — это то проклятье, что есть у Учихи Обито, кстати, — между делом добавляет Годжо, будто это не невероятно важная информация. — Я пытался искать, но ничего не нашёл. Годжо улыбается. Улыбка эта не добрая. — Итак, вот что у нас есть: невозможный сосуд, мёртвый человек, вернувшийся к жизни, и проклятие, которого не существует. Он обводит кружком имя «Джуби». — Ответ на это есть, — говорит Годжо. — Но он не очень приятный. Впрочем, приятного в этой истории нет вообще. Юдзи сидит на краю стула, и Оккоцу — тоже. Их тянет вглубь слов Годжо. — Но на всё это можно ответить, если ты просто дашь ответ на один вопрос: как Учиха Мадара до сих пор жив? — и тут пальцы Годжо скользнули по имени Учиха Мадара, выведенному на листе бумаги. — Он был убит, так как же он может быть жив? Что-то начинает доходить до Кэнто. Старая история разворачивается вновь. История повторяется. Кэнто и не предполагал, что это случится именно так… — Он не был жив, — произнёс Кэнто, отвечая на вопрос Годжо. — Он не выжил. Годжо кивнул, улыбнувшись, явно довольный. — Тогда как… — начал Юдзи, но вдруг осёкся, поняв нечто. Кэнто уже видел, как эта история разворачивается. Та же ситуация, та же ошибка… Та же самая извращённая и мрачная сказка. Она уже случалась прежде — и сейчас происходит вновь. История в движении… Неужели её невозможно остановить? — Когда маг умирает, шанс, что он станет проклятием, выше, — сказал Годжо. — Вот почему их нужно изгонять сразу после смерти, — он уже рассказывал эту историю прежде, только имена участников были иными. — Но для кого-то изгнание — это всё равно что убить во второй раз. История повторилась. — Ты хочешь сказать, что Сенджу Хаширама не смог, — Юта пришёл к той же мысли. — Человек не может жить дважды, — произнёс Годжо. — Но человек может стать проклятием. Та же проклятая история. Снова и снова. Сколько же на свете было этих нездоровых дружб? Убить человека и не суметь довести дело до конца — действительно… Что это за друзья такие? — Джуби. Проклятие, которого не существовало, — и вот они подошли к разгадке. — Десятое проклятие родилось в тот день. Та же история, тот же финал… История повторяется. — Учиха Мадара — десятое проклятие, которого не должно было существовать. Учиха Обито — десятый сосуд, которого не должно было быть. Безумие. Это безумие.