Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Кэнто представляет себе приятное, спокойное небо. Немного затянутое облаками, но не настолько, чтобы это портило настроение. Он воображает плывущие облака причудливых форм, что возвращают его в прошлое — в то время, когда кто-то когда-то сидел рядом и называл их вместе с ним. Он представляет мягкий свет — не обжигающий, но согревающий. Представляет тонкую рубашку на себе — возможно, с каким-нибудь нелепым узором. Солнцезащитные очки на глазах, чуть великоватые, с широкими оправами. Теплую и уверенную рукоятку чемодана в ладони. Ветер, играющий с его волосами. Плечи, наконец-то расслабленные. И долгий, медленный выдох, которого он ждал, наверное, всю свою жизнь… — Нанамин, ты меня слушаешь? Кэнто так резко вдыхает обратно этот выдох, что едва не захлёбывается воздухом. — Нет, — сухо отвечает он, прекрасно понимая, что его признание ни капли не повлияет на происходящее. Потому что Годжо Сатору — это Годжо Сатору, сама стихия, не подчиняющаяся ничьим законам, кроме собственных. Годжо не связан с этим миром. Он танцует под музыку, которую слышит только он один. Ему всё равно, что думают о нём окружающие, чего от него хотят. Можно кричать в лицо цунами. Можно вопить на надвигающийся шторм. Это ничего не изменит. Годжо Сатору не остановится. Кэнто уже давно устал кричать из-за выходок Годжо. Этот порыв ушёл вместе с его молодостью. Люди взрослеют, теряют ту энергию, что раньше казалась бесконечной, и становятся теми, кого молодёжь называет «скучными». Таков порядок вещей, течение времени, природа берёт своё, а тело — подчиняется. Но Годжо Сатору, похоже, не получил это уведомление. Он по-прежнему полон энергии, словно время не властно над ним. Словно он может бросить вызов самому времени. Скорее всего, он действительно может. Если сильно захочет. Кэнто с лёгкостью представляет себе Годжо Сатору — восьмидесятилетнего, столетнего, даже век с лишним прожившего — и всё же такого же, как сейчас. Безумно бодрого. Невероятно живого. До абсурда энергичного. Это и есть тот самый образ, что будет преследовать Кэнто в кошмарах сегодняшней ночью. Он заранее желает удачи тем, кому выпадет участь заботиться о Годжо в будущем. По крайней мере, самого Кэнто к тому времени уже не будет. Ему не суждено жить так долго. Он уже сейчас чувствует, как хрустят кости и ломит спину. Если доживёт до пенсии — будет чудом. Умрёт раньше — вполне в духе профессии. Так что он не рассчитывает на долгую жизнь. Ему бы просто немного больше времени. Но с тем темпом, в котором Годжо сводит его с ума, — Кэнто даёт себе максимум ещё пять лет. Потом его разорвёт от инсульта, вызванного хроническим стрессом. И убежать от этого безумия невозможно. Сейчас только проклятие особого ранга, орудующее в центре Токио, могло бы остановить Годжо от очередной волны интеллектуальных пыток. Хотя даже тогда — с тем рвением, с каким Годжо относится ко всем этим «встречам», — он, скорее всего, уложит проклятие за пять минут, а потом снова примется мучить Кэнто своими бесстыдными теориями. Кэнто даже не может выразить, насколько он не получает за это достаточно. Он вообще не получает за это ни йены. На этом этапе Кэнто готов принять отпуск вместо любой денежной компенсации, лишь бы сбежать от Годжо Сатору. Но он знает — уже слишком поздно. Годжо увяз в этом ещё глубже, чем он. Настолько глубоко, что не позволит единственному слушателю своих излияний просто так исчезнуть. И этот слушатель, к несчастью, — Кэнто, который теперь таскает на себе эмоциональный груз за двадцать других магов, сброшенный на него самим Годжо Сатору. Что хуже — Кэнто даже не может рассказать об этом в групповом чате «поддержки выживших после общения с Годжо Сатору». Он уверен, что Иэйри, Идзити или даже Яга-сэнсэй сказали бы что-нибудь сочувственное. Может, Яга даже придушил бы Годжо за всё, что тот натворил с Кэнто. Но это означало бы рассказать Яга-сэнсэю о теориях Годжо Сатору. А тот может и правда откинуться от перенапряжения. Этот человек и так пережил слишком многое, и это вполне может стать последней соломинкой, что сломает его хребет. Кэнто не пожелал бы такого даже злейшему врагу. Ну, может, вот тому проклятию из канализации он бы и пожелал встречу с Годжо Сатору. Но это неважно. Кэнто тяжело вздыхает. Он хотел бы перестать это делать. Но каждый его вздох — уже не просто вздох, это мольба о помощи. И никто не отвечает. Так что он просто вешает пиджак на спинку дивана — того самого дивана, что уже стал свидетелем слишком многих предательских теорий. Он этого не заслужил. Как и Кэнто. Но вот они — вместе. Прикованные к месту. И вынужденные слушать измену. Диван не могут казнить. А Кэнто — вполне. — Ты упомянул проклятие, — говорит Кэнто, просто чтобы Годжо ускорился и не затягивал его мучения. Кэнто жаждет сна, того сладкого забвения, что приходит с полным отключением сознания. Но это чувство давно ушло вместе с молодостью. Теперь в его редких ночных снах звучит лишь безумный смех Годжо и старейшины, тыкающие в него пальцем и говорящие: «Ты знал», — а Кэнто сражается в суде, отчаянно пытаясь оправдаться. Кэнто уже слишком далеко зашёл. Он буквально чувствует, как где-то на горизонте маячит сердечный приступ от стресса. — Ладно, так вот… — начинает Годжо, и Кэнто уже заранее слышит его следующие слова, как заевшую пластинку какого-то бесконечного кошмара. — Представь себе. Кэнто совсем не хочет себе это представлять. Вообще не хочет об этом думать. Он хочет, очень хочет забыть всё это, забыть о запретных проклятиях и ужасающей истории мира дзюдзюцу. Хочет снова быть тем невежественным собой, который не знал, на какие пытки способен Сатору Годжо, просто открыв рот. Но время не отмотать назад. И вот Кэнто сидит, вынужденный слушать какую-то древнюю историю, которую он бы никому не пожелал, в то время как Годжо без капли сочувствия использует его как живую доску — потому что настоящая белая доска, видимо, слишком банальна. Или «не стильная». Или что-то вроде того. Кэнто мечтает, чтобы Годжо завёл себе хобби. Или хотя бы изучал свои изменнические теории в одиночку, без публики. Но, увы. Годжо Сатору — это само воплощение театральности. Он не слушает никого и плевал на общественные нормы, включая такие элементарные вещи, как быть нормальным человеком рядом с другими людьми. Он один из тех людей, которых ты отправляешь на курсы актёрского мастерства, чтобы они выплеснули всё своё желание устраивать шоу куда-нибудь… подальше. Только вот Годжо — это следующая стадия эволюции таких детей театра. У него просто не было выхода в детстве, и теперь весь мир — включая Кэнто — стал его сценой. — Ну же, Нанами, ну подыграй мне хоть немного! — говорит Годжо раздражающе весело. Ему и не надо видеть, чтобы понять: Кэнто ни о чём не думает. Наоборот, он старательно очищает разум от любой мысли, надеясь, что так он избавится и от самой идеи выслушивать ещё одну изменническую теорию. Но Кэнто понимает: если ты уже влип в одну измену, значит, влип и в остальные. — Представляю, — сухо говорит он. Сухо до такой степени, что воздух вокруг кажется сухим. Но энтузиазм Годжо это, увы, не остановит. — Представь себе, — повторяет тот, возможно, просто чтобы раздражать. — Ты из клана Хатаке. Запомни это имя, кстати, — Кэнто чувствует себя студентом на каком-то экзамене по предмету, который он никогда не выбирал, и теперь его заставляют зубрить термины под руководством худшего учителя на свете. — Когда-то великий, теперь — остался только ты. О чьей истории вообще идёт речь? Кэнто не знает. И не хочет знать. — Ты изо всех сил стараешься сохранить честь своего рода. У тебя получается. Ты привлекаешь внимание достойной женщины, — продолжает Годжо, всё ещё театрально раскинувшись на кофейном столике Кэнто. Почему? Кэнто тоже хочет знать. Но подозревает, что пожалеет, если спросит. — Она из клана Годжо. Ага. Вот и оно. Начало измены, от которой у Кэнто заболит голова и поднимется давление до каких-то невозможных высот. — Твой предок, — говорит Кэнто. Он уже догадывается, о ком идёт речь. — Мы говорим о твоих предках. — Не просто о каком-то предке, — поправляет его Годжо с хитрой улыбкой и назойливым помахиванием пальцем. — О том самом. Бесполезном. С именем. Всё ещё не таком красивом, как я. Вот он. Тот самый. Изменник, связанный с тем самым проклятием, которое они уже обсуждали. И всё это упаковано в одну красивую теорию, достойную уничтожения. Предок, на которого Годжо, судя по всему, затаил какую-то мелочную злобу. Ну, это же Годжо. Если бы Кэнто пришлось выбирать человека, который бы вляпался в спор с собственным предком… он бы без колебаний выбрал Годжо. Это, между прочим, не комплимент. — Хотя это ещё не та часть истории, — отмахивается Годжо, как всегда раздражающе. — Сейчас мы говорим о его отце. Почему, думает Кэнто. Почему? И не может найти другого объяснения, кроме того, что Сатору Годжо — это природная сила. Скажи ему «не трогай» — он обязательно тронет. И притом приведёт родителей этой вещи, чтобы доказать: он может всё. Потому что он — Годжо Сатору. Кэнто надеется, что те, кто когда-то вычеркнул этого предка Годжо из летописей, счастливы. Потому что они лишь раздразнили зверя. И теперь этот зверь копает всё глубже и глубже в его родословную. Надеется, что они счастливы. Потому что он — нет. Он уже почти смирился с тем, что к концу этой «экскурсии» он будет знать о предках Годжо больше, чем о своих собственных. — Ты — последний из умирающего клана. А она — дочь Годжо, — резюмирует Годжо, и Кэнто ненавидит, что он уже видит, куда это всё ведёт. Тысячи встреч. Тысячи финалов. Все они — трагичны. Все — измена в самом худшем смысле этого слова. — Клан Годжо, вероятно, был против, — говорит Годжо. И Кэнто понимает почему. Ему противно, что он понимает. Это чистая политика. Клан, возвышенный настолько, что всё остальное кажется ниже их. Союзы, заключаемые через руку дочери. Мир дзюдзюцу, который вертится и вертится вокруг силы и чести. И ни того, ни другого не хватает у клана, где остался один-единственный человек — каким бы сильным или благородным он ни был. Ценность клана — в его численности. И клан Хатаке (Кэнто ненавидит, что запомнил это имя) стоит ровно столько, сколько стоит один человек. И в тот момент — это даже не клан, это тень. На ступеньку выше обычных магов. Если повезёт. — Но это не имело значения, — продолжает Годжо. — Одобряют они или нет. Она вышла за него замуж. Это история о любви. Но Кэнто уже знает, что закончится она плохо. Иначе и быть не может, когда речь идёт о восстании против клана Годжо. Женщина, что бросила свою фамилию ради любви. Ради мужчины, у которого нет ни силы, ни положения. Ради любви, что обернулась жертвой. — Она умерла при родах. Родился сын, — продолжает Годжо. И Кэнто уже видит, как рождается трагедия. Конфликт, которому никогда не прийти к концу. Ребёнок, раздавленный под всем этим. — У него были Шесть Глаз, — говорит Годжо. Вот и всё. Кэнто знал, что всё сведётся к этому. К этому моменту. Рождение тех самых Шести Глаз. Кэнто не из внутреннего круга мира дзюдзюцу. Но даже он понимает, что это поворотный момент. Не просто трагедия — это перелом. Это событие, что определит расстановку сил на годы вперёд. Ветры власти снова начинают дуть в сторону клана Годжо. Потому что именно из-за Шести Глаз их клан стал тем, кем он стал. И судя по тому, что только что сказал Годжо… — Он родился в клане Хатаке, — произнёс Кэнто. Это был не вопрос, а утверждение. Он представляет себе это — прорисовывает в воображении картину умирающего клана. Конфликт между теми, кто по-прежнему силён, и теми, кто уже давно не на пике. Хрупкий мир, который держится только пока никто не качает лодку. Мир, которому суждено рухнуть. Потому что она умерла. А теперь остался лишь ребёнок, с рождением которого в мир дзюдзюцу придёт новая эра. Но он не носит имя Годжо. Он носит фамилию Хатаке. — Если бы ты был его отцом, что бы ты сделал? — спрашивает Годжо. Это не лёгкий вопрос. Это тяжёлое, невыносимое воображение — преклонить колени перед телом жены, в котором уже уходит тепло, и перед кричащим младенцем рядом. С глазами, благословлёнными самими небесами, и со всем, что это значит. Сила — как политическая, так и настоящая — заключённая в теле младенца. В этих крохотных глазах. Оставить его — значит обречь себя на вражду с кланом Годжо. Отпустить его — значит отпустить своего сына. Отпустить его в клан, где не будет места для тебя, как для отца. Значит быть мёртвым для него, как и его мать. Значит, он будет мёртв для тебя, как его мать. И даже если мужчина не любил своего сына. Даже если он не любил его мать, как должен был… Может ли кто-то добровольно отказаться от Шести Глаз? От этой единственной возможности за целую жизнь, особенно если твой клан на грани исчезновения? Кэнто не знает, что произошло тогда, в тот момент. О чём думал тот человек. Какие мысли приходили к нему как к отцу, когда он смотрел на своего сына с небом в глазах. Какие мысли приходили к нему как к мужу, когда он смотрел на тело своей жены, зная, что она умерла, чтобы их ребёнок жил. Какие мысли приходили к нему как к главе клана, когда он видел шанс на возрождение своего рода, сосредоточенный в теле младенца. И какие мысли приходили к нему как к магу, когда он смотрел в Шесть Глаз — зная, что клан Годжо этого не простит. Он не знает всех этих тонкостей. Этого конфликта между отцом, мужем, главой клана и магом. Но он знает вот что: Клана Хатаке больше не существует. — Его звали Хатаке Какаши, — произносит Годжо. Напоминая Кэнто, что это история, которая уже давно завершилась. Герои её прожили свои жизни — история шла своим чередом. Здесь нет «а что если» и нет разветвлённых путей. Есть только один-единственный конец. Один путь, который вёл к рождению проклятия особого ранга, сотворённого руками сильнейшего. И тот человек — отец, муж, глава клана, маг… Он выбрал оставить ребёнка. Своего сына. Решение было принято давным-давно. Века назад. Кэнто не знает, было ли это правильным решением. Может ли вообще быть правильное решение в такой ситуации? Это решение, в котором столько же потерь, сколько и выгод. Это решение, которое определило всю жизнь Хатаке Какаши. Но к чему это привело? Кэнто не уверен, что хочет знать. Но он догадывается, что узнает всё равно. — Хатаке Какаши вырос в тени конфликта между кланом Годжо и своим собственным, — говорит Годжо, его взгляд устремлён в какую-то неразличимую точку на потолке Кэнто. — Он понимал ситуацию даже в юном возрасте. Это трагическое начало жизни — той, что с самого начала была вплетена в конфликт, в который ребёнок никогда не должен быть втянут. Который, тем более, не должен понимать. Даже если жизнь Хатаке Какаши уже завершилась, Кэнто всё равно чувствует сострадание к тому ребёнку, каким он когда-то был. Ребёнок должен расти в семье, что примет его, в мире, что обнимет. А не в политической вражде между кланами, которым плевать на ребёнка и важны только глаза в его глазницах. — Он жил этой жизнью, какой бы противоречивой и запутанной она ни была, — продолжает Годжо. — Пока однажды его отец не ушёл на задание. Между изгнанием проклятия и спасением товарища — он выбрал жизнь. Но проклятие не было изгнано. Кэнто уже видит это. Начало конца. Конфликт, который не остановится. Клан, который будет рыться в каждом твоём промахе. Старейшины, которые с готовностью склонятся перед волей сильных. Он сам — чужак в мире дзюдзюцу, но даже он знает это. — Последствия пали на него. Его обвинили во всём, что случилось потом. Он был опозорен. Скорее всего, клан Годжо приложил к этому руку, — в голосе Годжо звучит что-то мягкое, почти прозрачное. — Он покончил с собой, чтобы очистить имя своей семьи, — здесь и заканчивается одна история. — Хатаке Какаши было шесть, — а вот продолжение другой. — Он сам нашёл тело своего отца. Кэнто не может представить, каково это было. Что чувствовал этот ребёнок, когда увидел тело своего отца. Кровь, растекшуюся по полу. Тело, в котором больше не было жизни. Мужчину, что воспитывал его. Для Хатаке Какаши, который уже тогда понимал шаткое положение своего клана… Наверняка несложно было сложить два и два — что именно клан Годжо подлил масла в огонь. Что они сделали это потому, что он существует. Из-за глаз в его глазницах. Из-за силы, с которой он родился. Кэнто не может представить, каково это — знать, что твой отец мёртв, и именно клан твоей матери толкнул его к этому. Знать, что он мёртв из-за твоих глаз. Что именно они стали причиной его гибели. Мир дзюдзюцу подвёл этого ребёнка. Безвозвратно и трагически. Он подвёл Хатаке Какаши. Подвёл его отца. (Кэнто не знает, был ли тот мужчина добр. Он не знает, как тот выглядел, не знает даже его имени. Но он знает вот что: Если бы перед ним встал выбор — спасти Юдзи или изгнать проклятие… Кэнто выбрал бы жизнь.) Мир дзюдзюцу подвёл Хатаке Какаши в тот момент, когда позволил шестилетнему мальчику увидеть тело своего отца — и осознать, что всё это случилось из-за его глаз. Что именно они привели всех к этой точке — к этой развилке в истории. Он не может представить себе это зрелище. Не может представить себе, что чувствовал Какаши, будучи ребёнком. Одних только эмоций в этот миг хватило бы, чтобы… Это одна из тех историй, что вполне могли породить как минимум проклятие первого ранга. Годжо не обязан вдаваться в подробности — Кэнто и так чувствует, как в его животе поднимается волна ужаса от всей этой бессмысленной трагедии. Всё было вызвано лишь жаждой силы — и притяжением к технике Шести Глаз. И от этого только больнее, думает Кэнто. Потому что эту историю стёрли. Потому что Хатаке Какаши не существует ни в каких архивах, а вместе с ним исчезли и все несправедливости, что были ему причинены. — Хатаке Какаши решил повзрослеть и стать магом, чтобы возглавить клан. Хатаке Какаши было шесть. Мальчишка, едва доходивший Кэнто до пояса. Ребёнок, даже не достигший двузначного возраста, уже был вынужден взрослеть. Годжо сказал «решил» только потому, что другой выбор был бы… — Он не хотел идти к клану Годжо, — заключает Кэнто. И догадаться об этом было нетрудно. — Можно представить почему, — невесело отзывается Годжо, хотя суть сказанного никак не вписывается в его лёгкий тон. Это был последний свободный выбор Хатаке Какаши как ребёнка — перед тем как на него надели маску взрослого. Мальчик, понимающий, что больше не может оставаться ребёнком, иначе имя и наследие его отца исчезнут. Мальчик, вынужденный принять, что бросить вызов клану Годжо — страшно и безнадёжно. Это ребёнок, который понимает, насколько иррационален его выбор, и всё равно делает его — потому что отказывается позволить клану Годжо победить. Это решение, которое не должен был принимать никто. Но мир загнал его в угол, и Хатаке Какаши ответил миру отказом. Кэнто не может представить себе шестилетнего мага. Не может представить себе ребёнка, сражающегося с монстрами, которые должны бы прятаться под кроватью, ожидая, когда взрослые прогонят их. Он не может представить ту тяжесть, ту ответственность, которую Какаши нёс на себе — тяжесть всего клана и смерть отца. Ни один ребёнок не должен встречаться со своими кошмарами. А Хатаке Какаши встретился с телом отца в шесть лет. Теперь, когда всё это разложено перед ним, Кэнто даже удивляется, что единственное, что сделал Какаши — создал проклятие из человека, к которому у него были сложные чувства. Ведь были маги, что сходили с ума и по меньшему поводу. Кэнто бы не стал винить Какаши, если бы тот сошёл с ума. И всё же он этого не сделал. Даже когда вырос и начал понимать больше о том, что произошло на самом деле. — В итоге он стал учеником человека по имени Минато, — продолжает Годжо. Имя, которое Кэнто не узнаёт. — А в одиннадцать к нему присоединились Учиха Обито и Нохара Рин, им тогда было по двенадцать. Он не знает ни имени третьего участника, ни имени наставника. И что-то подсказывает Кэнто, что они просто не дожили до того, чтобы стать частью истории. Либо были целенаправленно стерты из неё. Голос Годжо становится ироничным, когда он называет их возраст — с какой-то искривлённой усмешкой. Кэнто понимает, почему. Одиннадцать и двенадцать. Возраст, совершенно не подходящий для поля боя. Чтобы сражаться с проклятиями, когда тело ещё растёт, когда ребёнок даже не перешёл в категорию «подростка». И пусть Кэнто уже слышал эти цифры раньше — слышать их снова не становится легче. Дети, шагавшие на смерть, в водовороте истории дзюдзюцу. Тела, которые бросали в топку мира магов. Ведь проклятий хватало. И тел было нужно ещё больше. И никому не было дела до того, насколько молоды эти тела. Он вспоминает Юдзи. Молодого, неуклюжего, но такого живого. Он пытается представить себе Юдзи ещё моложе — ещё более неуклюжего — ребёнка начальной школы. Слишком маленького, чтобы сражаться с проклятиями. Слишком маленького, чтобы драться. Тем более — с чудовищами из кошмаров, воплощением всего худшего в людях. Он задаётся вопросом, сколько лет было их учителю — надеется, что «Минато» был хотя бы старше Юдзи. Надеется, хоть и понимает, насколько это ничтожная планка. Но мир дзюдзюцу снова и снова умудряется танцевать под ней. — У Хатаке Какаши были Шесть Глаз, у Нохары Рин — обратная проклятая техника, — Годжо называет их имена с осторожностью, будто может вызвать их обратно в этот мир только своими словами. Но не может. Они давно умерли. Утрачены. Либо временем, либо насильно. — Учиха Обито. Неталантливый сирота. И вот мы снова здесь. В точке отсчёта, с которой начался конец Учихи Обито. Узел во времени, перемещённый вперёд — словно капсула, закопанная в землю, готовая взорваться и потрясти до основания весь мир дзюдзюцу. — Он не вписывается, — спокойно говорит Кэнто. Потому что это действительно так. Это очень неравная команда. И даже если клан Учиха пользовался престижем — они бы отправили в команду другого ребёнка, если не того же возраста, то хоть кого-то более способного. Даже кто-нибудь постарше подошёл бы больше, чем слабый сирота. Может быть, дело в том, что клан Годжо не жаловал Какаши — но если бы это было так, в команду не включили бы магов с обратной техникой. Настолько редкий и ценный дар. Сёко Иэйри могла бы это подтвердить. Что-то явно не так с включением Учихи Обито в команду, состоящую из таких выдающихся талантов. Он не вписывается. Шесть Глаз. Обратная техника. Это не обычная команда. Это команда, которой суждено было вырасти вместе и сражаться с сильнейшими проклятиями. Клан Учиха вписался бы в это уравнение — если бы Обито был гением. Но он не был им… пока не… — Он не должен был быть в этой команде, — подводит итог Годжо. — Его кто-то туда поставил. Кэнто начинает складывать кусочки в одну картину. И он чувствует, что она ему не нравится. — Единственные, кто имел власть вписать туда Учиху Обито, — это, конечно же… — Годжо нарочито замолкает, как будто устраивает шоу для единственного зрителя, который совсем не хочет в нём участвовать. — Его собственный клан. Клан Учиха. Это имело бы смысл. Достаточно влиятельны, чтобы управлять судьбой одного из своих. И вряд ли кто-то другой вообще стал бы заботиться об Обито. А причина, конечно же… — Они хотели довести его до предела, — произносит Кэнто осторожно, будто боится произнести страшную правду. — В такой команде… — Проклятия, с которыми им пришлось бы сражаться, были бы сильными, — заканчивает за него Годжо. Улыбка не сходит с его лица, но в ней нет ни капли тепла. — Достаточно сильными для Шести Глаз. Но для Учихи Обито… он всего лишь неудачливый сирота. Обито был сиротой без дара. Без надежды, кроме как пробудить свои глаза. Кто-то очень хотел, чтобы он это сделал. Чтобы он пробудил глаза. А также… Чтобы оказался на грани смерти. История разворачивается перед глазами Кэнто. Это история, которой давно пришёл конец. Обломки, врезавшиеся в кожу проклятия, и кровь отца, что пал жертвой, давно уже обратились в пепел. И всё же. Это история, от которой Кэнто не может отвести глаз — и которую не хочет слышать до конца. Потому что это ужасная, трагическая история, и ничего уже нельзя сделать, чтобы изменить предначертанный исход, записанный века и века назад. Это до предела человеческая история, а потому — с до предела человеческими людьми. И всё же теперь осталась лишь одна проклятая душа, чтобы рассказать её. — Это была авантюра, — объясняет Годжо. — Подробности отвратительны: люди играют судьбами детей ради власти. Были и другие до него, но именно Учиха Обито стал тем, кто выжил и добился успеха. Это страшное определение «успеха». Одержать победу над остальными — и жить, вечно проклятым, в теле, которое должно было быть мёртвым, но живо лишь потому, что внутри него гнездится проклятие. Обрести силу и семью, о которых ты всегда мечтал, но ценой утраты самого себя. — Это не совпадение, что Учиха Обито оказался в той команде. И вот она — страшная правда. Это шахматная партия между кланами, в которой фигуры на доске ничего не знают — и не имеют ни силы, ни воли сопротивляться. Это зов силы. И для слабого сироты, как Обито… Мог бы он по-настоящему отказаться от шанса оказаться в команде, предназначенной для величия? Кэнто сомневается. Даже если бы это стоило ему жизни — возможно, ради мальчика, который верил, что любовь приходит только к тем, кто силён, это было того достойно. Ведь как и все дети, он жаждал любви — любви своего клана. — Между тем, как Учиха Обито был принят в команду, и его смертью прошёл ровно год, — говорит Годжо. — Он продержался год на миссиях, и всё же его глаза не пробудились, — тихий вдох. — Почему? Отложим это пока. Год, наполненный смертельными заданиями. И даже если Хатаке Какаши разруливал большинство опасностей, Кэнто понимает: для того, кого считали слабым, это был путь через ад. И всё же — для Учиха Обито на том месте было куда страшнее, что даже при всей боли и страхе его глаза не проснулись. Кэнто задаётся вопросом — о чём думал тогда Обито. Хотел ли, чтобы глаза пробудились? Мечтал ли о чести и силе? Хотел ли, чтобы клан принял его? Хотел ли быть на одном уровне с товарищами? И что чувствовал он потом — когда его желание исполнилось, и он перестал быть собой? Было ли это тем, о чём он мечтал? Кэнто хочет верить, что да — чтобы хоть мгновение счастья озарило жизнь того мальчика. Чтобы хоть на секунду тот обрёл радость в своей мрачной судьбе. Но он сомневается. Сомневается, что что-то стоит твоей жизни — и последующей гибели того, кого ты любил. Быть переделанным до неузнаваемости, пока от «тебя» не останется ничего — лишь чужой голос в твоём теле. — В то время, — продолжает Годжо, сплетая воедино давно забытые нити, — клан Учиха, вероятно, искал новый сосуд, ведь предыдущий был потерян. Учиха Обито был не первым ребёнком, на котором они ставили эксперимент. Его глаза ещё не пробудились — а сосуд без клановой техники им не был нужен. Годжо всё ещё смотрит в потолок Кэнто. Кэнто задаётся вопросом, что именно он видит за своей повязкой. — И всё же они потратили на него целый год, не заменив другим ребёнком, у которого могли бы пробудиться глаза. Кэнто не знает, что творится в голове Годжо. И уже не хочет знать, но чувствует — скоро узнает, хочет он того или нет. — Почему? — спрашивает Кэнто. Годжо моментально садится, будто предвидел, что Кэнто так и поступит. — Рад, что ты спросил, Нанамииин! — говорит Годжо с фальшивым энтузиазмом, который не соответствует мрачной истории. — Видишь ли, чтобы ответить на этот вопрос, нам нужно вернуться в детство Хатаке Какаши! Кэнто не понимает, к чему это. — Смотри, Хатаке Какаши и Учиха Обито были друзьями в детстве. Хотя, наверное, Обито и не стоило бы дружить с тем, кто связан с конфликтом против клана Годжо… но знаешь, какими дети бывают. Потом, правда, отдалились — после смерти отца Хатаке Какаши. Тогда Какаши стал ярым сторонником правил. Но — снова воссоединились в одной команде, — Годжо продолжает, не сбиваясь. — Вроде как не особо ладили — частые ссоры, Обито не разделял идеалов Какаши, тот всё о правилах. А Обито считал отца Какаши героем. Но в итоге — Обито всё равно заботился о нём, а Какаши — казалось бы, нет. Кэнто всё ещё не видит, куда ведёт рассказ. — Год прошёл. И всё это время Учиха Обито так и не оказался в достаточно смертельной ситуации, чтобы пробудить глаза, — Годжо улыбается, озорно, но без истинной радости. — Помнишь, я говорил, что, вероятно, есть причина? Он даёт Кэнто короткий миг на ответ. — Так вот, причина — Хатаке Какаши! Годжо не нужно продолжать — Кэнто уже всё понял. — Он защищал его, — произносит Кэнто медленно. — Потому что тоже заботился. — Именно, — подтверждает Годжо, покачиваясь из стороны в сторону. — Хатаке Какаши, вероятно, спасал Обито от большинства опасностей — и потому его глаза оставались спящими. Ирония, думает Кэнто. Клан Учиха поместил Обито в команду Какаши, чтобы пробудить его глаза — а вышло наоборот. — А заменить участника команды сложно, если наследник клана Годжо не одобряет это, — продолжает Годжо. — Даже если сам Какаши не из клана Годжо — сослаться на их имя несложно. А если клан Учиха осмелился бы проверить границы — клан Годжо всё равно встал бы на защиту Какаши, даже не особо жалуя его, просто чтобы не допустить подрыва авторитета. Теперь понятно, почему Учиха Обито прожил так долго. Без пробуждения глаз, несмотря на встречи с такими проклятиями, от которых и взрослые маги шарахаются. — А что до причин — всё просто. Учиха Обито, если его убрали бы из команды… — Годжо почти не говорит, но всё же заканчивает мысль: — Такому сироте, как он, не светит ничего хорошего. Без Какаши он бы скорее погиб, чем пробудил бы глаза. Страшно — когда ребёнка так легко можно вычеркнуть из жизни. — Хатаке Какаши не бессердечен. И не настолько жесток, чтобы отправить Обито на гибель, — добавляет он. Кэнто может представить. Тогда Какаши было одиннадцать, ну, может, почти двенадцать. Даже если его заставили взрослеть… Его сердце всё ещё не окаменело. — Но что-то должно было случиться. Проходит год — а ни один сосуд не подходит, и клан Учиха не может стерпеть такого унижения. И всё идёт своим чередом — к предначертанному финалу, которого не остановить. Даже если Хатаке Какаши пытался. — Та миссия произошла. Они вынудили Какаши принять решение, — говорит Годжо. Его голос теперь звучит как-то особенно не так, по-зловещему. — Учителя команды отправили на другое задание. Какаши снова спас Обито. И потом — что-то пошло не так. Развязка близка. Смерть Учихи Обито неизбежна. — Нохара Рин была захвачена. Нужно было сделать выбор — отправиться спасать её или закончить задание. И вот оно — зеркальное отражение той самой миссии, что унесла жизнь отца Хатаке Какаши и столкнула его в бездну. Миссии, что нависла мрачной тенью над жизнью самого Какаши — теперь она снова встаёт перед ним. Твой товарищ — или миссия. Пусть даже обладатель Шести Глаз, пусть даже признанный сильнейшим… Хатаке Какаши не мог быть уверен, что сумеет изгнать проклятия достаточно быстро, чтобы успеть спасти Нохару Рин. Особенно если учесть, что этот выбор встал перед ним, когда ему было всего двенадцать — когда смерть отца всё ещё тенью давила на грудь и лишала дыхания, когда в сознании ещё пульсировал красный отпечаток отцовской крови и всего, что пришло после… Такой выбор должен был парализовать. Повторить историю? Или попытаться её изменить? Если это трагедия… То становится ясно: Хатаке Какаши выбрал изменить ход событий. А что насчёт Учихи Обито? — Учиха Обито выбрал спасать её, а Хатаке Какаши — завершить задание, — отвечает Годжо. Таков, видимо, и был план. Использовать страхи и кошмары Какаши, чтобы разорвать их. Потому что даже по их ссоре ясно: Обито бы точно пошёл за Нохарой Рин — из-за своих убеждений, веры в то, что отец Какаши был героем. — Но после этого Хатаке Какаши всё же вернулся за Учихой Обито — и они воссоединились, — Годжо криво улыбается. Кэнто точно знает: в этом воссоединении не будет ничего светлого. — И в тот самый момент глаза Учихи Обито пробудились — как они и хотели. А затем… Вот оно… — Пещера обрушилась. Но история на этом не заканчивается. Годжо продолжает. — Но до этого Учиха Обито сказал Хатаке Какаши: «Увидь будущее за меня». В голове Кэнто прокручивается начало этого разговора — откуда всё началось и к чему всё пришло… — Он его проклял, — говорит Кэнто едва слышно. — Он его проклял, — повторяет Годжо, кивая. Это было доброе пожелание. И всё же… Учиха Обито проклял Хатаке Какаши в момент своей смерти. Последними словами. Всеми сожалениями, обидами, болью мальчика, которому слишком рано умирать — но он умирает, несмотря ни на что… Он проклял Какаши. Обрёк его на жизнь, в которой тот больше никогда не сможет забыть. Мальчик под обломками. И желание, возложенное на плечи одиннадцатилетнего ребёнка. Жить. Увдть будущее — за Обито. Последние слова нельзя воспринимать легко. Потому что редко кто умирает без сожалений. Редко кто умирает, не желая чего-то. Последние слова — страшная вещь. В них заключена последняя искра жизни, возможно, самое концентрированное проклятое намерение, что человек когда-либо излучал — всё это вплетается в фразу, и результат… Это почти как проклятая речь Инумаки. Только подпитанная не техникой, а самой жизнью — сожалениями, желаниями, последним дыханием. Это будет преследовать того, кто их слышал, до конца его жизни. Это приказ, приказ, от которого не отвернуться, не сбежать. Он будет звучать в ушах, когда ты сам окажешься на пороге смерти. Он может вытянуть тебя вперёд, но может и утянуть вниз. А для Учихи Обито — того, кто произнёс эти слова… Наверное, это было что-то, призванное вдохновить. И всё же — перед нами лишь ужасные последствия. «Увидь будущее за меня.» Это приказ — жить. Жить и смотреть вперёд. Смотреть в будущее за Учиху Обито. Эти слова не исчезнут, даже если Обито однажды воскреснет — потому что он однажды уже умер. А те слова навсегда выгравированы на коже Хатаке Какаши. В его разуме. В его сущности. И что произойдёт, когда Учиха Обито умрёт снова? — Представь себе, — говорит Годжо. Финал. — Вместо «Увидь будущее за меня» — это станет… Он улыбается. Не по-доброму. — «Я позволю тебе самому увидеть будущее.»