Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

В этот момент Сатору мог бы сказать Учихе Обито многое. На кончике языка у него вертелись тысячи историй, и ещё тысячи — таились в глубинах памяти. Тысячи счастливых концовок — и столько же трагедий. Он мог бы подарить Учихе Обито красивый финал для Годжо Какаши. Такой, где тот умирает от старости, в теле, уже не таком сильном, как прежде, с морщинами на лице и складками смеха у глаз. Окружённый семьёй, уходит в мир иной, любимый и почитаемый. Он мог бы завершить их историю красиво и развязать тот узел, что до сих пор тянет сердце Учихи Обито. Одержимость, не отпускающая даже спустя века, тень человека, навсегда застывшая внутри проклятия, и конец, которого так и не случилось. Сатору задаётся вопросом — каким Обито представлял себе их финал? Смог бы он воссоздать этот образ и тем самым обрести покой? Обрести мир для Учихи Обито — человека, не проклятия. Убедить его, что Годжо Какаши был счастлив, что ушёл достойно. Что, пусть конца и не было — но хотя бы есть это: хотя бы есть возможность представить себе Какаши, уходящего с лёгкой улыбкой, а не с горечью на губах. Потому что Сатору знает — он знает хотя бы вот это: Счастливого конца для Годжо Какаши не было. Он знает это по тому, как Какаши предал весь мир ради Учихи Обито. По тому, как сам изгнал Обито — проклятие — и испытал такое раскаяние, что был готов поставить под угрозу всё ради искупления. Он знает это по тому, как Какаши предал собственное имя. Не смог защитить Учиху Обито — а потом отвернулся от всего мира ради одного человека. Ради шанса, пусть даже в форме проклятия, вновь вдохнуть с ним один воздух. Сатору представляет себя на месте Годжо Какаши. А Сугуру — на месте Учихи Обито. Он пытается почувствовать такое раскаяние, что перечеркнул бы свои обязанности, мораль, и поднял бы мёртвого — как проклятие. Он не может представить себе это. Такое горе… сжато до предела — настолько, чтобы породить проклятие. Проклятие, сотканное из скорби и сожаления. Сатору размышляет: сколько из проклятой энергии Учихи Обито — это он сам, как личность? А сколько — это проклятие, рождённое Какаши? Где грань между человеком и тем, что породил его, уже мёртвый, но всё ещё живущий в нём? И нет способа это узнать. Сатору не видит, где заканчивается скорбь Учихи Обито и начинается горе Годжо Какаши. Он даже не уверен, имеет ли это значение. В большом счёте — наверное, нет. Главное — то, что Учиха Обито был создан. Всё остальное — малозначимо. Потому что человек, которым он был, давно стёрт. И человек, которого он любил — тоже канул в небытие. История между Учихой Обито и Годжо Какаши почти ничего не значит. Её нет в летописях. Нет в настоящем. Проклятие уже существует, человек давно мёртв. И всё же… Сатору не может оторвать взгляд от прошлого. В конце концов, Учиха Обито и Годжо Какаши — всего лишь имена, стёртые временем. Исчезнувшие под нажимом руки, которая решила — им не суждено всплыть вновь. Но вот — Учиха Обито стоит перед ним. Почти как неправедная месть, цепляющаяся за жизнь, которая уже не принадлежит ему. С сердцем, что не бьётся, но дыханием, что всё ещё с ним. Он вырывается из забвения, из могилы, вырытой слишком мелко. И приносит с собой историю, которую давно похоронили. И шанс. Что-то, что Сатору пока не может назвать, но чувствует — словно зов крови в его венах. Теперь Учиха Обито смотрит на него. И спрашивает — о судьбе Годжо Какаши. У Сатору нет ответа. Того, который бы был достаточен. Потому что этот ответ давно ушёл — унесённый переменчивыми ветрами веков. Погребённый под современной метрополией. Судьба Годжо Какаши — загадка. Имя этого человека Сатору впервые услышал из уст Джуби всего месяц назад. Он не знает, как тот умер. Почти уверен: Годжо Какаши пережил всех из своего поколения. Таков удел клана Годжо — пережить своих сверстников. Сатору почти убеждён, что Какаши умер от старости. Его тело, возможно, уже не выдерживало, а сердце… возможно, умерло задолго до него. Но он не знает, как тот жил. Смог ли двигаться дальше или потерялся в скорби. Умер ли в одиночестве, или окружённый тайнами и осознанием того, что Учиха Обито однажды снова вдохнёт — а он не будет рядом, чтобы это увидеть. Было бы проще, если бы Учиха Обито спросил, как умер Годжо Какаши. Но он не спросил. Вместо этого — Сатору должен ответить, жил ли тот хорошо. А правда такова: Годжо Какаши не значится ни в одном архиве клана Годжо. Сатору ничего не знает о жизни, что тот вёл после смерти Обито. Он не знает даже, с чего она началась. Он не знает, как тот выглядел. Знает лишь — примерно — оттенок его волос, но не его глаза. Были ли они мягкими или суровыми. Было ли лицо его вырезано нежной рукой или острым лезвием. Улыбался ли он чаще, чем хмурился. Он не знает ничего о Годжо Какаши. Это будет больно — такой ответ. Потому что это значит только одно. Не будет разрешения. Не будет успокоения. Одержимость не уйдёт. Сатору мог бы соврать. Или сказать правду, но слишком неполную, чтобы она что-то изменила. Он смотрит на Учиху Обито. Тот смотрит в ответ. В его нейтральном лице — что-то подспудное. Напряжение челюсти, едва заметный опуск глаз. Что-то похожее на скорбь, пережитую вновь. И траур, который никогда не заканчивался. Будто он уже знает ответ, который Сатору не решается произнести. И это ответ, который не нужен ни одному из них — но это всё, что у них осталось. — Слишком много времени прошло, — говорит Сатору. Это правда. А может, и нет. Он не знает, почему имя Годжо Какаши было стёрто. Но хотя бы вот это — он может дать Учихе Обито. Мысль о том, что имя забыто не по злому умыслу, а лишь потому, что история ненадёжна. Что потомки забыли не из-за связи с Учихой Обито и всей той трагедией, но просто потому, что время стирает следы. (Вероятно, именно так и решили старейшины тогда. Стереть всё. И имя Годжо Какаши. И Учиху Обито. И сам клан Учиха. Пусть их поглотит время — чтобы никто не смог раскопать остатки прошлого. Не смог найти куски сердца, которые, быть может, Годжо Какаши слишком бережно хранил. Не нашёл следов человека, что когда-то стоял рядом. И клана, из которого он произошёл.) Лучше стереть всё подчистую. Чтобы никто не смог раскопать могилу, которая и так едва прикрыта. Никто не станет копать, если даже не знает, что она существует. Эта мысль — поразительно знакома старейшинам его времени. Так же поступили бы и они, окажись в похожей ситуации. Это, пожалуй, единственное, что остаётся неизменным, размышляет Сатору. Даже если эпоха давно ушла, и на её месте выросли города. Учиха Обито почти не реагирует. Но, возможно, это и есть реакция — молчаливая, застывшая. Словно невидимая сила сковала его на месте. Его дыхание ровное, как всегда. Моргание — безупречно ритмичное. Но Сатору чувствует: проклятая энергия внутри Обито сжимается. Тихая боль, не ослабшая за века. Как волны, что всё это время сдерживались неподвижной стеной. Учиха Обито жив перед ним. В каком-то смысле. Жив не так, как должно быть — но всё же жив, дышит. И Сатору невольно задаётся вопросом — а что бы почувствовал Годжо Какаши? Он думает: не это ли Какаши представлял? Цвет волос Учихи Обито, когда-то чёрный как ночь, теперь выцвел до тусклого белого. Метка — очевидная, не скрыть. Символ того, что он больше не человек. Больше не тот, кем был. Годжо Какаши, должно быть, видел это. Видел, как происходило превращение. Сатору задаётся вопросом — что он тогда чувствовал? В тот миг, когда чернила стекали из волос Обито, вместе с его пульсом, пока тот превращался в само то, от чего Какаши поклялся защищать мир. Что он чувствовал, когда держал в руках целый мир — и погубил всё остальное вместе с ним. Когда обнимал Учиху Обито — и понимал, что это то сожаление, на которое уже нельзя повлиять. Что это — его единственный шанс изгнать проклятие… и снова стать сильнейшим. Знать всё это. Знать цену. Чести, славы. Понимание, что имя его осквернено. Что он подвёл себя, и клан, и всё, чему служил. И всё равно — шагнуть с обрыва. Утонуть в этой бездне. Ради одного: чтобы Учиха Обито снова задышал. Белые волосы Учихи Обито, если смотреть так, — это физическое воплощение трагедии. Сатору задумывается: каким он был — с чёрными волосами. И имеет ли это значение? Наверное, имеет. Сатору представляет себе человека с густыми чёрными волосами и такими же тёмными глазами. С лицом, изрезанным шрамами, с эмблемой Учиха на спине. Лицо его, наверное, было таким… Сдержанным. Непроницаемым. Сатору думает: а мог ли Годжо Какаши распознавать мельчайшие изменения в его лице? Нюансы дыхания, моргания, движения бровей. Наверняка — мог. Наверняка — видел. Наверняка — находил в этом радость. Наверняка — любил это настолько, что был готов отдать всё, лишь бы Учиха Обито снова дышал. Сатору думает: ненавидел ли Годжо Какаши эти белые волосы? Эти бледные, тусклые пряди. Наверное, нет. Потому что, даже если это и знак трагедии, даже если это — материальное доказательство того, что их история не получит счастливого конца… Для Годжо Какаши это также символ выживания. Знак того, что Учиха Обито снова дышит. Что Какаши смог. Может быть, это даже своего рода признание чувств Годжо Какаши к Обито. Даже если их имена смоет прилив, даже если сменятся эпохи, даже если горы уйдут под землю… Это не изменится. Эти пряди — обесцвеченные его же рукой — останутся. И в этом жесте — вся привязанность, выставленная напоказ перед всем миром. Это раздражает, думает Сатору отстранённо. И, чем больше он об этом думает — тем больше понимает, насколько ужасно логично всё это. Он задаётся вопросом: осознаёт ли сам Учиха Обито всё это? — Остался только ты, — наконец нарушает он молчание. И в этом — вся суть. Всё либо исчезло, либо стёрто. Потеряно в потоках времени или уничтожено злым умыслом. Остался лишь Учиха Обито. Учиха Обито вдыхает резко, рвано. — Я даже не уверен, существовал ли он вообще в нашем клане, — продолжает Сатору. — Но твоё проклятие, похоже, считает, что мы с ним похожи. Ты так не думаешь? Это не столько вопрос, сколько попытка. Попытка добиться хоть какой-то реакции. Вырвать Обито из молчания, заставить сказать хоть что-то. — В каком-то смысле, — наконец произносит Учиха Обито. Голос его по-прежнему ровный, но в нём звучит нечто иное. Что-то тихое. Печальное. Почти ностальгическое. Молчание возвращается. Сатору почти решает, что пора снова его прервать, но… — Вы даже не из одного клана, — говорит наконец Обито. И на его лице — лёгкая, кривоватая улыбка. Горькая. Как будто он тоже скорбит. Но уже не по Годжо Какаши. А по тому, кто им не является. Годжо моргнул — что-то пошатнулось внутри, едва уловимо. Если Какаши не носил имя клана Годжо, тогда… — Его клан назывался Хатаке, — продолжил Учиха Обито. И это тоже — клан, который больше не существует. Точнее, по официальным записям — никогда и не существовал. И всё же, если… — Его волосы были не такими, как у тебя, но… — вдох, потом ещё один. — Но ты ощущаешься похоже. Годжо чувствует, как разум его бешено работает, взгляд сосредоточен на мельчайших движениях лица Обито — но мысли блуждают в сказанных им словах. Учиха Обито и глазом не моргнул, будто не придаёт никакого значения тому, какой вес они несут для Сатору. Хатаке Какаши. Не носил имя Годжо, но был похож на него. Хатаке Какаши — с серебристыми волосами вместо белоснежных, с Шестью Глазами, но не из клана Годжо… Ответ напрашивается сам собой. Далёкий, но ясный. Союз между Годжо и Хатаке. Рождение ребёнка с Шестью Глазами. Но он не принял имя Годжо. Он остался Хатаке. Это против всех норм. Клан Годжо — яростно охраняет Шесть Глаз, их влияние неоспоримо. Любого ребёнка с такими глазами незамедлительно забирали в клан. Никто и не пытался спорить. Да и зачем? Клан Годжо держит мир магии дзюдзюцу в кулаке, и все знают, что лучше с ними не ссориться. И всё же… Клан Хатаке — пошёл против них. — Хатаке, — медленно повторил Сатору. Мысли неслись с бешеной скоростью. Что-то внутри загорается жаром, язык тянется к сладкому. — Хатаке, — отозвался Учиха Обито. — Не думаю, что ты их знаешь. Годжо качает головой. Что-то совсем рядом — почти на кончиках пальцев. Если бы только он мог дотянуться… Обито выдыхает. Тихо, но весомо. Смотрит на Сатору — долго, пристально, будто выискивая что-то, а потом, будто решившись, говорит: — Я расскажу тебе о них. Бесплатно. — Щедро, — отвечает Сатору. Но без своей обычной насмешки. Он хотел бы её изобразить, но все его силы уходят на то, чтобы в голове перекроить страницы собственной истории, вырезать, подчистить, переписать с новыми фактами. — Ему никогда не было дела до своего наследия, — говорит Учиха Обито. На губах — кривая улыбка. — А вот мне есть. В этих словах — что-то большее, чем поцелуй. Что-то более тёплое, чем любые признания. Что-то в голосе мягкое, чего Сатору никогда не слышал прежде. И горечь на лице — та, что рождается только из привязанности. Сказать ему нечего. — Когда-то клан Хатаке был уважаем, — начинает Обито, будто спеша выговорить всё. Будто хочет вложить в голову Годжо всё, что только можно знать о Хатаке Какаши. Чтобы кто-то живой запомнил его. Чтобы тот, кто не станет проклятием, сохранил память. Чтобы Какаши… — Хотя для тебя, наверное, это ничего не значит. Но в своё время они имели вес. Не так, как Учиха в мою эпоху, но всё же. Особенно благодаря отцу Какаши. Но сам клан уже не играл особой роли, ведь на тот момент Какаши и его отец были последними из Хатаке. В голосе Обито звучит странная нота — почти нежность. Годжо уверен, что Обито знал этого человека при жизни. И, судя по тону, был к нему неравнодушен. — Его мать? — спрашивает Сатору. — Умерла при родах, — отвечает Обито быстро, почти легко. Но речь его ускоряется, будто он торопится выложить всё, пока не передумал. Смотрит на Сатору с вызовом — спрашивай, мол, всё, что хочешь. Лишь бы это касалось Какаши Хатаке. Теперь Сатору понимает — почему клан Хатаке сражался за то, чтобы Годжо не забрали Какаши. Когда-то уважаемый клан, имя которого ещё что-то значило… Но дело было даже не в клане. А в человеке, способном это имя пронести. Отец Какаши. Он, несомненно, был сильным. Настолько, что даже на закате эпохи смог поднять клан до нового уровня. Но этого было мало. Клан ценен лишь теми, кто в нём. А если жена умерла при родах… Какаши был единственной надеждой отца. Вдовец, у которого осталась только память о жене — и сын, ради которого она отдала жизнь. Может, это была договорная свадьба? Годжо сомневается. Клан Годжо даже не взглянул бы в сторону умирающего клана. Значит — это был союз по любви. Или, по крайней мере, по привязанности. И потеря жены стала ударом, который означал: отдать сына — значит потерять всё. Даже воспоминания о любимой. Что ему было терять? Наверное, именно так думал тот мужчина. Без сына не осталось бы ни клана, ни памяти о жене. Это решение не из разряда логичных, но для человека в трауре — вполне естественное. Сын стал последней связью с прошлым. И он поступил, как привык… Он сражался. Годжо почти уверен — это был громкий скандал в своё время. Ребёнок с Шестью Глазами — ради чего клан Годжо не пошёл бы? В такое хаотичное время, в которое родился Какаши, устранить умирающий клан было бы хлопотно. Но ради Шести Глаз — любая проблема ничтожна. И всё же… Какаши остался Хатаке. Имя Годжо он так и не принял. И для Обито он навсегда остался Хатаке Какаши, а не Годжо Какаши. Это беспрецедентно. И, скорее всего, тоже было вычеркнуто из всех записей. Позор, который клан Годжо хотел забыть — связь с Какаши, который всё больше ощущается как тень, которую Годжо старались стереть по мере того, как он всё глубже врастал в своё имя — Хатаке. — А что случилось с его отцом? — спрашивает Сатору. Он не верит, что тот мужчина победил. С кланом Годжо не побеждают. И он оказывается прав. Выражение Учихи Обито меняется — редкость сама по себе. Оно становится более мрачным, бесконечно горьким. — Миссия пошла наперекосяк. Он пожертвовал ей ради товарищей, — поясняет Обито. — А в итоге его обвинили в последствиях. Даже те, кого он спас. Это довело его до самоубийства, — пауза. Другая. — Какаши тогда было шесть. Он был единственным в клановом доме. Догадайся сам. Против клана Годжо никто не выигрывает. Это знает весь мир дзюдзюцу. И, вероятно, именно в тот момент это знание укоренилось в маленьком Хатаке Какаши. В тот день, когда он нашёл тело своего отца. Возможно, тогда он ещё не понимал причин, знал только одно — отец провалил задание. Но когда подрос, правда должна была открыться ему. Правда о том, что за этим стоял клан Годжо. Никто не смеет бросать тень на Годжо безнаказанно, и они искали повод, чтобы сокрушить отца Какаши — чтобы забрать его в свой клан. Чтобы исправить ошибку, которую не смогли исправить шесть лет назад. Сатору задумывается — преследовало ли это Какаши до самой смерти? Мысль о том, что отец умер, чтобы он мог сохранить своё имя. Может быть, именно поэтому Хатаке Какаши так и не стал Годжо Какаши, несмотря на все заманчивые предложения, которые давали ему представители влиятельного клана матери. — Что было потом? — спрашивает Сатору. Уголки губ Учихи Обито едва заметно приподнимаются. Это не улыбка. — Он вырос, — звучит ответ. Тихо, горько. — Он и так был гением своего поколения, просто перешёл в поле. Стал взрослым. Взрослым — в шесть лет. Оставшись один на развалинах собственной жизни, с образом мёртвого отца перед глазами. Расти, слушая, как шепчутся за спиной, как называют отца слабаком. Чувствуя напряжение между собственным кланом и кланом матери. Осознавая, что он наполовину Хатаке, наполовину Годжо — но именно Годжо довели отца до смерти. Каково это — в шесть лет увидеть, как рушится весь твой мир? Потерять отца вслед за матерью? Остаться последним из клана? И знать, что клан матери хочет вернуть тебя только ради твоих глаз? Каково это — в шесть лет понимать, что тебя судят не по тому, кто ты есть, а по тому, что ты можешь. Что ты — гений. Что ты — оружие. Сатору когда-то представлял, будто Хатаке Какаши жил в роскоши под фамилией Годжо. Это было совсем не так. Жизнь Хатаке Какаши, похоже, была трагедией с самого начала. Смерть матери. Детство в напряжении между двумя кланами. Клан, который хочет воспользоваться его гениальностью. Отец, который сражался… и в итоге больше не смог. В шесть лет Какаши понял, что терять клан Хатаке он больше не может. И он вырос. Он вырос в шесть лет, чтобы взять на себя роль главы клана. Он стал магом дзюдзюцу, чтобы вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. Использовал ту же самую систему, что убила его отца, чтобы обрести власть над собственной судьбой. Он стал взрослым — по титулу. Получив титул главы клана, как подобает магу. Используя свой гений как оружие, он стал взрослым в шесть лет. С головой погрузился в мир взрослых, в мир боли, предательства и власти. Потому что это было единственным способом остаться Хатаке Какаши. Он должен был быть гением, ещё и сильным. Потому что его ставка сыграла. Он остался Хатаке Какаши вплоть до той самой встречи, когда Учиха Обито видел его в последний раз. Он победил. Но цена победы… Была невообразима. Потому что ему было всего шесть. Он был ребёнком. Ребёнком, который только что увидел остывающее тело отца, а потом должен был встать и начать сражаться. Мир дзюдзюцу — отвратительно уродливая вещь. Особенно в эпоху, которую называют золотым веком. Нет золота без крови. Нет процветания без страдания. Нет чести без боли. Хатаке Какаши, маг в шесть лет, стал воплощением этого. Он стал уважаемым. Стал сильным, влиятельным. Но цена… Цена была опустошающей. Сражаться с проклятиями в шесть лет. Изгонять их в то время, когда другие дети играют. Учиться убивать, выживать, когда тело ещё не окрепло, а голос не сломался. Пусть у него и были Шесть Глаз. Пусть он и был гением. Он всё равно был ребёнком. Но, как догадывается Сатору, миру было плевать. И так же сильно, как клан Годжо ненавидел Хатаке Какаши за то, что он не подчинился им, они точно так же наслаждались его силой — его гениальностью, его мощью. — Мы были друзьями до этого, — делится Обито. В его голосе — тихая тоска. — А потом он стал другим. Для меня больше не было места в его жизни. А я был слишком слаб, чтобы догнать его, — горькая улыбка, тонкий изгиб губ. — Он стал послушным. Завершал миссии любой ценой. Но он ненавидел это. Он просто… Вдох. Выдох. — Он просто не хотел быть как его отец. Стать как его отец — вот, что не сказано. Обито не произнёс этого вслух, будто говорить так — слишком жестоко. Слишком неуважительно к Хатаке Какаши, который уже мёртв. И к его отцу, который ушёл ещё раньше. Сатору понимает, почему. Какаши должно быть, боялся до смерти стать как отец. Быть опозоренным, оклеветанным за провал. Нести на себе смерть отца, этот проклятый груз, с юных лет. Он должно быть и ненавидел это. Потому что, несмотря ни на что, наверняка любил отца. Дорожил его памятью. Потому и сражался так отчаянно за имя Хатаке. Он был между двух огней. Или предать идеалы отца, или стать без чести. И Хатаке Какаши выбрал быть совершенным. Стать идеальным настолько, чтобы сохранить имя Хатаке в одиночку. Быть идеальным настолько, чтобы клан Годжо не нашёл в нём ни малейшей трещины. Выполнять миссии. Изгонять проклятия. Делать всё, чтобы он — и в его лице весь клан — был достоин уважения. Есть здесь ещё один момент. Незаметный, но всё же ощутимый. Учиха Обито подружился с Хатаке Какаши ещё до всего этого. Как — неизвестно. Но важно лишь то, что они были знакомы ещё до начала трагедии, до того как отец Какаши умер и оставил сына в пепле. Клан Учиха, вероятно, не придавал значения тому, с кем водится Обито. Но сам Обито, несомненно, знал — слышал разговоры, чувствовал напряжение, знал, как относятся к отцу Какаши. И всё равно считал его другом. И даже после… Даже после того, как Какаши оставил его позади в своей погоне за совершенством, Обито всё ещё хотел догнать его. Возможно, и это было началом новой трагедии. Мальчик — наивный, считавшийся слабым звеном в своём клане. Глупый, порывистый, бросавшийся в битвы, в которых у него не было ни шансов, ни права участвовать. Но всё равно — тянувшийся к другому мальчику, чьи шаги уже звучали как у взрослого. К гению, овладевшему сильнейшей техникой своего поколения. Без расчёта. Просто — с искренним желанием подружиться. Возможно, именно эту руку Хатаке Какаши и тянулся схватить. В самом конце. Когда, должно быть, ему и пришлось стать палачом для Учихи Обито, даже несмотря на то, что носил имя Хатаке, а технику — клана Годжо. А началось всё с простого — с двух детей, которые не знали ничего о мире и просто хотели быть друзьями. Два протянутых друг к другу силуэта, две руки, что схватились. Мальчик из уважаемого клана, которому не было до него дела. И мальчик из угасающего рода, в жилах которого с рождения бурлила борьба. Сатору задумывается — каким же был Обито в детстве. Был ли он таким же угрюмым? Или всё-таки сиял наивностью, ещё не раздавленной камнем и проклятием, которое позже он сам и стал? Он представляет себе ребёнка с нахмуренными бровями — того, кто пытается казаться взрослым, несмотря на нехватку таланта. Он представляет себе мальчика с тёплой улыбкой — того, кто отчаянно тянется к любым проблескам связи, потому что у него их не было. И в конце концов в его голове остаётся один образ… Мальчик с чёрными глазами и тёмными волосами. С круглым лицом, которое когда-нибудь станет лицом Учихи Обито. Без выдающихся способностей, но с мечтой. Без поддержки клана, но с желанием быть увиденным. Тот, кто однажды вырастет и станет страшным проклятием. Сатору не знает, что ответить. Ни о воспитании Какаши, ни о факте того, что шестилетний ребёнок должен был сражаться с проклятиями на поле боя. Даже с Шестью Глазами… Сатору понимает, почему Какаши так мало заботился о наследии. Когда ты просто пытаешься выжить в одной из самых нестабильных эпох в истории мира дзюдзюцу — тебе не до завещаний. Наследие — это дело мёртвых. А Хатаке Какаши, похоже, давно смирился с тем, что умрёт рано. Оставив после себя лишь сноску, если вообще. Это бесчеловечно. Как и большинство вещей в мире дзюдзюцу. — Он вырос. В конце концов стал учеником у нашего сенсея — Минато-сэнсэя, — голос Обито снова уносится вдаль, в поток времени. Глядит сквозь Сатору, а не на него. — А потом, когда Какаши исполнилось одиннадцать, мы с Рин стали его командой. — Рин? Что-то меняется в воздухе. Тихая, липкая скорбь. — Рин, — повторяет Обито. — Нохара Рин. Умная и добрая девочка. Наш медик. Обито не говорит, что с ней стало. Лишь кем она была. И, возможно, в этом и кроется ответ. Ничего доброго, наверняка. — А тебе сколько тогда было? — спрашивает Сатору, уловив начало хронологии. — Нам с Рин было по двенадцать, — Обито отвечает спокойно. Как будто в этом нет ничего ужасного. Между двенадцатью и тринадцатью — всего год. Год между тем, как Обито-мальчик стал Обито-мужчиной. Год между тем, как он умер… и вернулся совершенно другим. Сатору ясно видит это. Команда из трёх человек и сенсэй, имя которого, может, и не вошло в историю, но, видимо, вызывало у Обито уважение. Команда, где один обладал Шестью Глазами, второй — исцеляющей обратной техникой, а третий — шаринганом. Команда смерти. Сокрушительной силы. И политического веса тоже — ведь кланы Учиха и Годжо имели в ней своих представителей. Кем были остальные — уже не так важно. Опасная команда, отправленная на опасные миссии. Та, в которую ребёнку без дара не было места. И всё же Обито оказался среди них — по неизвестной причине. Вероятно, что-то политическое. Если в команде был представитель клана Годжо с Шестью Глазами, и талантливый медик — значит, Обито туда включили не из-за силы. Значит, был другой фактор. И Сатору догадывается, какой. — Мы не ладили, я и он, — Обито говорит, и на губах у него появляется не столько горькая, сколько тёплая улыбка. — Ему не нравилось, что я слабый, но шумный. А мне не нравилось, что он козёл, но при этом такой талантливый, — короткий смешок — скорее выдох. Но Сатору узнаёт в нём смех. Тот самый, который Обито, наверное, издаёт в редкие дни. — Мы часто спорили. Я не понимал его взглядов, он — не понимал, почему я такой идиот. Он вдыхает. — Но мы всё равно были теми же щенками, которые делили жареную рыбу в пустом поместье его клана. И я заботился о нём. Как и он обо мне. Ещё один смешок. На этот раз уже сухой, с привкусом сомнения. — По крайней мере, я так думаю. Сатору не может представить, чтобы Обито был идиотом. Или шумным. Не может вообразить мальчика, что кричит, спорит, бросается в глупые конфликты со своим другом. Не может представить, как Обито выглядел в движении. Не может даже представить его голос — громким. Или молодым. Кажется, будто Обито всегда был таким, каким он и стал — тяжёлым, как камень, холодным, как снег. Неподвижным. С пустым сердцем. А не шумным ребёнком, полным эмоций, без достаточной силы. Тем, кто спорил с товарищем и всё равно не сдавался, продолжал верить в него. Тот мальчик умер под тем камнем. Он умер. И больше никогда не вернулся. Наверное, Хатаке Какаши думал так же. Поскольку человек, стоящий перед Сатору, никогда не был ни громким, ни эмоциональным. Учиха Обито умер, и мир дзюдзюцу убил его. Сначала — валуном, потом — проклятием, и, в конце концов… Руками самого Хатаке Какаши. Сатору задумывается, как же так вышло, что когда-то два мальчишки делили ужин в тишине пустого кланового дома, а потом один из них оказался с рукой, пробившей грудь другого. Должно быть, это всё — мир дзюдзюцу. Суть всех бед — в нём. Во всей этой политике, что управляла жизнями тех двух мальчиков, и во всех конфликтах, что возникли из-за неё. — Ты заботился о нём, — говорит Сатору. Это не вопрос. В этом нет ни капли сомнения. В том, как Учиха Обито говорит о Хатаке Какаши, — нет и тени лжи. Несомненно, Учиха Обито заботился о Хатаке Какаши так, как не заботился почти ни о ком. Обито, будучи мальчиком, дорожил мнением Какаши. Он изо всех сил стремился быть частью его мира. Хотел догнать гения, не задумываясь о том, что это значит — догнать. Хотел быть рядом с другом, снова и снова делить с ним ужин — пусть даже всего лишь с жареной рыбой — в пустом доме. Этот ужин наверняка был для Обито настоящим счастьем. Раз он всё ещё помнит его — спустя годы, десятилетия, века. Сатору задаётся вопросом — случилось ли им когда-нибудь разделить тот ужин. После того, как обрушились валуны, и Обито стал тенью самого себя. Ты заботился о нём, говорит Сатору, и это не столько повторение, сколько подтверждение. — Заботился, — спокойно отвечает Учиха Обито. Будто нет на свете более очевидной истины. Небо — синее, снег — холодный, а Обито навсегда, безвозвратно заботился о Какаши. Это, пожалуй, самый простой ответ, который Сатору слышал от него. И всё же. Этот ответ не приносит ему облегчения. Никакого удовлетворения. Лишь одна мысль: Учиха Обито всё ещё заботится о Хатаке Какаши, о его памяти, даже теперь. Даже несмотря на то, что Какаши убил его и сделал проклятием. — И что случилось потом? — спрашивает Сатору. Он хочет, чтобы тема сменилась. Чтобы это откровенное чувство перед ним исчезло. — Мы были в одной команде около года. Мы с ним так и не помирились. Рин застряла между нами, а Минато-сэнсэй не смог уладить конфликт, — Минато-сэнсэй и Рин — эти имена звучат уже не впервые. Люди, которых Сатору не знает. Люди, о которых, скорее всего, не написано ни в одном учебнике. Но он всё равно проверит, на всякий случай. — А потом началась та миссия. Выражение лица Учихи Обито меняется: от задумчивости — к тяжёлой, затянутой печали. Сатору сразу понимает, о какой миссии речь. — Тогда Какаши был нашим капитаном. Минато-сэнсэй должен был быть в другом месте, — и вот оно, начало конца. Смерть мальчика. Рождение призрака. — Сначала всё шло нормально. Какаши опять спас меня, потому что я был слишком слаб. Но всё было нормально… а потом… Он делает тяжёлый вдох, резкий и срывающийся. — Рин похитили. Выражение лица Обито становится каменным. В нём нет ни капли мягкости. — Если бы мы пошли за ней, миссия считалась бы проваленной, — говорит он, но не объясняет, почему. Видимо, не нужно. Сатору и так всё понимает. Он слышит невысказанное. Он видит параллель между Хатаке Какаши и его отцом. Тот самый выбор, что однажды разрушил жизнь Какаши, вернулся снова. Спасти товарища — или выполнить миссию. Спасти друга — или изгнать опаснейшее проклятие. Друга — или проклятие. Друга — или возможные разрушения, хаос, которые проклятие может обрушить на деревню, на мирных жителей, если оставить его без внимания хоть на несколько часов. А ещё — риск, что, спасая товарища, ты не сможешь вовремя доставить её туда, где ей окажут помощь. Хатаке Какаши мог быть владельцем Шести Глаз. Мог быть гением своего поколения. Но в то же время… Ему было всего двенадцать. Он был мальчиком. Ошибающимся. Ему не место было на таком поле боя, где тебе нужно выбирать между жизнью друга и безопасностью мирных жителей. — Я не понимал его, — говорит Обито. Голос снова становится глухим, тяжёлым. — Мы поссорились. Я ударил его. Мы решили разойтись. — Ужасная сводка событий, — комментирует Сатору. И это заставляет Учиху Обито усмехнуться. Лёгкая, кривоватая усмешка. — Мы поссорились. Он сказал, что я пожалею. А я сказал ему, что его отец — герой, — продолжает Обито. — Он запомнил это на всю жизнь. Наверное, думает Сатору, не стоило спрашивать вовсе. — Я переоценил себя. Я был слабым, жалким — и он снова пришёл, чтобы меня спасти, — Обито улыбается, но улыбка его — как рана. — Он получил ранение. Тогда проснулся мой шаринган — чтобы защитить его. Мы пошли спасать Рин. В ту проклятую пещеру. Вместе. А потом они обрушили потолок, и… Он неопределённо машет рукой. — Я сказал ему — увидь будущее за меня.

***

Кэнто застаёт Годжо Сатору развалившимся на его журнальном столике. Это — буквально воплощение его кошмаров. — Нанамин, — начинает Годжо, нагло. — А ты знал, что мой бездарный, ужасно уродливый и совсем-не-Годжо-предок был проклят Учихой Обито первым? — Что?