Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Юта знал, что его клан — это не то тёплое, чем он когда-то наивно его представлял. Это не было мягким уютом дома, как у Тогэ, или тихой, привычной нормальностью семьи, какой он видел её в детстве. С теплом, родителями, которые всегда рядом, и сестрой, способной утешить не только голосом в телефонной трубке. С того дня, как он приковал Рику к себе, о нормальной жизни можно было забыть. Мечта о семье умерла тогда же — быстрой и безжалостной смертью. Потому что, хотя их кровь и была одна, он и его семья никогда не смогли бы жить в одном мире. Мир магии дзюдзюцу и мир обычной жизни не смешиваются. Его родители и сестра не понимали его тяги к мечу, а он — ничего не понимал в их жизни. Как бы он ни старался, говорить друг с другом им было просто не о чем. Родители не могли обсуждать с ним свою работу. Сестра не могла делиться с ним своей университетской жизнью. А он не мог рассказывать им о том, как изгоняет проклятия. Была черта, которую нельзя переступать. Преграда между миром дзюдзюцу и миром обычных людей. Даже семья не может переступить эту черту. Учиха Обито дал ему шанс. Шанс на «а что если». Шанс помечтать о клановом дворе, полном людей с такими же тёмными волосами и ещё более тёмными глазами. О клане, где улыбаются или нет, но живут в одном мире. Где по жилам течёт одна кровь. Семья. Семья, которая живёт в том же мире, что и он. Семья, которая не будет спрашивать, почему он всегда носит при себе меч, почему его мучают кошмары, и почему он не видит для себя будущего за пределами старшей школы. Семья, которая могла бы подшутить над его навыками и всё равно поддержать. Семья, с которой можно было бы сесть за тёплый домашний ужин и поговорить о прошедшем дне, о проклятиях, о делах, которые он смог бы понять и обсудить. Семья. Но мечты в мире дзюдзюцу не длятся долго. И вот они разбиваются. Как мелкий песок… Скользят сквозь пальцы, рассыпаются миражами того, что могло бы быть, но никогда не станет. Юта тоскует по нормальной жизни. По семье, которая жила бы в его мире. По теплу и общению, по близости. А получает он вот что. Клан, который питается виной и отчаянием, и всем тем, что способно довести до безумия. А получает он вот что. Клан Учиха. Благородный и престижный, но под золотой оболочкой и парадными залами таится бездна. Он мечтал о семье, которая будет согревать. А получил — огонь и пламя, способные сжечь дотла. Он мечтал о семье, которая будет близкой. А получил — семью, где все держат друг друга на расстоянии вытянутой руки, и каждый думает: — Это я сойду с ума? Или ты? А потом: — Это мне выпадет честь нанести последний удар? Или тебе? Он получил семью, увязшую в кровопролитии. Клан Учиха. Кровь на золоте. Учиха Обито смотрит на него. Возможно, с жалостью. А может быть — с удовольствием. Но что-то в этой ситуации его забавляет. То ли эта отвратительная усмешка, за которой всегда прячется скорбь, граничащая с истерикой, то ли желание рассмеяться до боли в животе от безумной иронии — никто бы не сказал точно. Учиха Обито не смеётся. Ему не нужно смеяться, чтобы выразить свои чувства. Он просто чуть приподнимает уголок губ. Жуткая, искажённая гримаса. В его глазах — тысяча и одна память. И Юта не может прочитать ни одной из них, кроме той, что говорит… Когда-то, возможно, Учиха Обито тоже стоял здесь. Стоял на месте Юты. Сирота, возможно, жаждущий семьи. Возможно, думающий, что как только заслужит почёт, у него появится семья. Его мечты тоже, должно быть, рассыпались сквозь пальцы, словно самый мелкий песок. Когда-то и мечты Учихи Обито были разбиты. А теперь настал черёд Учихи Обито разбить мечту Юты. Обряд посвящения. Круг, который начинается и заканчивается лишь трагедией. Когда-то, Учиха Обито тоже стоял здесь. Сразу после того, как кто-то дорогой его сердцу погиб, а его глаза расцвели кровавыми цветами. Когда-то, Учиха Обито тоже стоял здесь. Юта задаётся вопросом, было ли у Учихи Обито хотя бы половина того времени, что было у него, чтобы оплакать свою потерю. — Что, если да? — спрашивает Юта, скорее теоретически. Его голос звучит не его собственным. Кажется, выражение лица — что-то среднее между смирением и желанием зажать себе уши ладонями, чтобы не слышать, или же наклониться ближе из болезненного любопытства, которое неизбежно сломает его. Что-то вспыхивает в глазах Учихи Обито. Кровь и алые цветы. Краткий намёк на колебание. Что-то, застывшее на кончике языка Учихи Обито. Он не говорит. Между ними падает тишина — гнетущая и обжигающая дыхание. Учиха Обито смотрит на него. Кажется, вот-вот что-то скажет. Эти слова стоят на кончике языка. Юта знает, с уверенностью, что пронизывает до костного мозга: что бы ни сказал Учиха Обито, это необратимо изменит его жизнь, приведёт к какому-то краю пропасти. Но Учиха Обито молчит. Тишина обволакивает их, душная и липкая. Как одеяло, оставленное на плечах в слишком жаркий день, от которого только задыхаешься и теряешь дыхание. На языке Учихи Обито застряли жестокие слова. Острые, что режут; грубые, что оставят синяк; ужасные, что способны разрушить. Но он их не произносит. Мгновение колебания перерастает в цепочку натянутых пауз. — Ты не слепнешь, — замечает Учиха Обито, голос его совершенно ровный. Какие бы слова он ни держал наготове, они либо отброшены, либо отложены — пока. И это не вопрос, а утверждение. — Нет, — без колебаний признаётся Юта. И ощущает очень отчётливо: под этим взглядом невозможно скрыть ничего. Чем-то это похоже на то, что он испытывает рядом с Годжо-сэнсэем. Когда чувствуешь себя муравьём под микроскопом, готовым быть разобранным на части внимательным и просчитывающим взглядом, который почти не отражается на лице Годжо-сэнсэя. Когда ты можешь солгать, и он почти никогда не укажет на ложь, но ты точно знаешь, что он всё понял. То ли по изгибу его губ, то ли по приподнятой с лёгким юмором брови — как будто находя забавным сам факт того, что ты осмелился солгать именно ему. Учиха Обито производит впечатление того, кто позволит тебе уйти с твоей ложью, только чтобы внушить тебе уверенность в этом — и дать лжи укусить тебя в самый неожиданный момент. Если Годжо-сэнсэй пропускает ложь мимо ушей, потому что ему просто нет дела до таких мелочей — выше он мелкий лжи и всего подобного — то Учиха Обито оставляет её без внимания лишь потому, что знает, что сможет безжалостно использовать её позже. Между ними двоими, думает Юта, лгать — себе дороже. На лице Учихи Обито промелькивает тень раздумья. Тихая, почти неуловимая — моргнёшь, и упустишь. Глаза Юты всё же ловят это движение, мимолётную складку на бровях. Лёгкую, легко пропустить, если бы он не смотрел внимательно. Он и близко не так наблюдателен, как Годжо-сэнсэй или Учиха Обито, но всё же лучше, чем большинство. Это его техника. Всё — в глазах. Это, похоже, всегда было в его крови. Взгляд размышления рождается и умирает, всё за один вдох. Короткий, чёткий. Отработанное движение, думает Юта. Как вдох, которым встречаешь проклятие, готовясь к бою, который может растянуться на часы, только это ощущается куда тяжелее. Он задаётся вопросом, сможет ли когда-нибудь достичь уровня Учихи Обито — распознавать ложь и правду одним взглядом — или этот шанс упущен в тот момент, когда его глаза остались чернильными, а не пролились алым. — Если бы ты ослеп, — наконец произносит Учиха Обито. — Тогда моя обязанность — рассказать тебе о последнем шаге. Его голос — тянущийся, зловещий, балансирующий на грани злорадства, но не переходящий её. Какая обязанность? — третья мысль Юты. Табу, — вторая мысль Юты. А первая… Выражение Учихи Обито никак не совпадает с его голосом.

***

Оно помнит её — женщину. Женщину, что возвышалась над всеми, с волосами и глазами цвета убывающей луны и с норовом, холодным, как её свет. Оно помнит, как было её частью. Чувствовало её радости, её печали. Чувствовало, как её улыбки обнимали его, и слышало ровный стук-стук-стук её слёз в глубине души. Хотя тогда оно не знало ни о таких вещах, как дождь из страдания, ни о женщине, преданной и озлобленной. Оно было всего лишь чудовищем без имени, рождённым в тот миг, когда женщина вкусила то, чего касаться не должна была. Оно помнит, как впервые встретило её взгляд — цвет падающей луны — и не подумало ни о чём. Ведь оно было зверем, в котором не рождалось ни одной мысли, кроме исполнения её желаний. Её желания тогда были о мести. О мире, построенном на вечной грёзе. И оно склонилось перед её волей. Оно помнит, как она смотрела на мужчину, которого некогда любила. Помнит, как её пальцы скользили по его волосам — мягко, бережно. Помнит горячую боль в глубине её души. Пыль на её одежде. Тишину, окутавшую её мир. Дождь, что падал из её глаз. Слёзы — теперь оно знает это слово. Слёзы. Горячие, влажные, человеческие. Та женщина, богиня, возвышавшаяся над всеми, — она плакала. В последний раз. Ведь больше она не плакала никогда. Тогда родились её дети. Они выросли, скрываясь в тени того мужчины. Ведь их волосы и глаза не были лунного цвета, а скорее земного. И, как их отец, они тоже предали её. Она не пролила слёз тогда, возможно, потому, что знала — этот день наступит. Вместо этого осталась лишь тихая, пустая зыбь ничто. Тихая, глухая… Понятно, — лишь это было сказано. Лишь это было услышано. Тогда оно не понимало, что она имела в виду, да и не стремилось понять. Теперь оно думает, что догадывается. Она не пролила слёз. Она стояла перед ними вместе с ним. Десять рук взметнулись к небу, готовые разорвать мир в клочья. Оно ждало её приказа: рвать, крушить, уничтожать. Но не было ничего — только спокойная тишина. Тихий выдох и ещё тише: Понятно. Перед лицом двух мужчин, что несли в себе половину её крови и половину его, она не опустила голову и не согнула спину. Лишь задержалась на полсекунды. На полвздоха. И этого хватило. Она не отдала приказа. Она не произнесла ни слова. Она не сделала ничего. Она лишь смотрела. Приказа не было — и оно тоже лишь смотрело. Так всё и было. Они были запечатаны в её ребёнке, её сыне. А потом их разорвали на девять частей. Так всё и было. В конце концов… Оно до сих пор не понимает её и её поступков. Оно не понимает… Понятно, — Одинокий выдох, одинокий вздох, шёпот, унесённый ветром. Мгновенная, застывшая пауза, хотя она тоже, должно быть, знала цену грядущей битвы. Всё, что оно понимает, — это её ярость, её горе, её гнев, её злобу. Женщины давно нет. Мужчины нет ещё дольше. — Тэнджи… — тихий выдох, тихий вопрос. — Между миром и мной… ты выбрал мир. И всё же… — Пусть же ты живёшь в этом мире вечно. В своих снах. И всё же… — Что до Хагоромо и Хамуры… — тихая, мирная пауза. — Думаю, им и не найти имён лучше. Тогда оно не знало, что такое «ненависть», и не могло её чувствовать. Но теперь оно знает. Она пропитала его насквозь. С того самого дня, как появилась тень Учиха Мадары, привкус смерти на языке и кровь мёртвого брата на руках. Оно думает, что ненавидит того мужчину, хотя до конца не знает — за что.

***

Табу, вспоминает Юта, — что бы оно ни значило, остаётся на догадку Годжо-сэнсэю. Но, судя по всему, ничего хорошего там быть не может. Юта может поклясться, что это не убийство. По крайней мере, не обычное. Ведь что ещё может сильнее потрясти душу, чем смерть кого-то дорогого? Должно быть, это нечто ещё более ужасное, куда более гнусное, что-то такое, о чём ты проклянёшь тот день, когда когда-либо пожелал себе такой силы. Это, несомненно, могущественно, что бы собой ни представляла третья стадия. Сильнее того, чем Юта обладает сейчас, — он даже не знает, что она собой являет, но чувствует, как жажда запретной силы таится на краю его сознания, словно мерзкая пиявка, которую невозможно отцепить. — Мангекьё слишком могущественен для одного человека, — начинает Учиха Обито, его голос ликует, почти издевается. Но в выражении лица что-то меняется. — Эти глаза дают силу, куда превышающую пределы того, на что ты должен быть способен. И за это, разумеется, придётся платить. Это почти жестоко, думает Юта. Получить силу ценой смерти того, кого любишь, лишь для того, чтобы мир медленно и неумолимо ослепил твои глаза, потому что эта сила слишком велика, чтобы ты мог её удержать. Это жестоко. Это ужасно. И это… Когда-то здесь стоял Учиха Обито. И когда-то Учиха Обито сам услышал приговор о своей надвигающейся слепоте. Но ему и вполовину не повезло так, как Юте. Ведь пусть Юта и никогда не станет таким же сильным, как его сородичи, его глаза не расцветают алым, а значит, он, похоже, не ослепнет. Он пытается представить: тебе сообщают, что ты ослепнешь, и что нет ничего, что ты можешь сделать, если только не нарушишь табу, если только не… — Ты слепнешь, — продолжает Учиха Обито, не моргнув, словно он и не стоял когда-то на месте Юты, не терял зрение и не сражался с собственными глазами за право видеть. — Твои глаза деградируют. Это не поддаётся лечению, повреждения необратимы. Юта отстранённо думает, что кто-то, должно быть, пытался — и потерпел неудачу. Иначе откуда бы они это знали? — Большинство соклановцев даже не знают этого, — признаёт Учиха Обито, его взгляд расфокусирован, словно затерялся в мыслях. Юта может догадаться почему. Паника, что это вызовет, тревога, что вспыхнет… Для клана, что гордится своими глазами, своей техникой… Как принять, что однажды твоя заветная техника иссякнет? Что ты навсегда потеряешь зрение из-за собственных глаз? Что мир погрузится во тьму, и ты больше никогда не увидишь ни оттенков неба, ни калейдоскопа красок вокруг? Потерять свою технику — и так страшно. Но потерять ещё и зрение?.. Технику, обретённую через смерть дорогого тебе человека. Технику, что, возможно, единственная связует тебя с ним. Технику, созданную на крови и смерти. Потерять всё — из-за той же техники, которая уже забрала у тебя близкого… Юта не может этого постичь. — Кажется неизбежным, — уголок губ Обито дёргается, зрачки вертятся, словно лопасти фугасного колеса. — Но есть один способ всё обратить. Табу. Юта ощущает, как эти слова давят на разум. Как далеко ты готов зайти, чтобы сохранить своё зрение, свою технику… всё? Он думает, что не хочет знать ответа. Но ему кажется, что ответ он всё равно получит. Юта думает, что он этого хотел. Семью. Что бы это ни значило. Он думал только о радостях семьи… Но получает лишь скорбь и безумие. Наследие, выкрашенное в алое, и последние сородичи, словно намеренные уничтожить само представление Юты о семье. — Забери глаза своего брата, — почти шёпотом произносит Учиха Обито. Голос полон яда, но выражение его лица… — И тогда ты проявишь себя. Юта думает, что он этого хотел. Семью. В радости и в горе. Семью. Это течёт в крови.

***

Семья — странное понятие для проклятий. Но не для Сукуны. Ведь он тоже когда-то был человеком. Таким же, из крови и плоти. Но те дни давно прошли. Давным-давно умерли вместе с теми жалкими остатками человеческого, что когда-то составляли его суть. Стерлись с течением времени, сгнили и исчезли вместе с наследием, что смогло уцелеть лишь потому, что он превратился в «оно». Но о семье Сукуна знает немало. И семей бывает множество — счастливые, ужасные и все те, что между ними. Но самая мрачная из всех — это, несомненно, семья королевская. Чем выше они возносятся, тем больнее падение. Чем ярче золото, тем гнилее руки, что его держат. Чем роскошнее дворцы, тем отвратительнее намерения тех, кто в них живёт. Придворная жизнь — предательская и мутная. Все её дела запутаны и переплетены. Сукуна не знает истинных глубин детства королевских наследников — ведь сам он был королём, и в людские дела не вмешивался, а человеком с высоким статусом так и не стал. Но представить их детство можно. И точно оно не было тем беззаботным и светлым, каким его описывают сказки. И уж точно это относится хотя бы к Учихе Мадаре и Учихе Обито. Там что-то пошло не так. Что-то, связанное с проклятиями, женщиной и её двумя детьми. Что-то, что начинается и заканчивается любовью… и отвергнутой возлюбленной. Императоры — существа переменчивые. Их милость — ещё более ветреная. А женщины не имели права на такую роскошь. Особенно придворные женщины. — Твоя мать, — произнёс Сукуна, задумчиво, — ты принадлежал только ей. Странное заявление. Возможно, Учиха Мадара просто отрёкся от своей отцовской крови. Но ощущалось, что за этим скрывается нечто большее. Что-то выходящее за рамки обыденного. Что-то о женщине, чья любовь была растоптана, и о проклятиях, которые она могла породить. — К счастью, — сказал Учиха Мадара, и в его словах слышалась злорадная насмешка. Губы изогнулись в откровенно злой усмешке. Его речь всё ещё казалась сшитой из чужих фраз, но теперь была ровнее, привычнее. — Я родился только благодаря её поступкам. Каким — Сукуна знать не мог. Но был уверен, что это было нечто куда большее, чем просто тайная связь с каким-то случайным мужчиной. Поэтому он спросил прямо: — Каким поступкам? Можно было бы обойтись намёками, осторожно подбираться к сути. Но зачем тратить силы, если существо перед ним и так готово говорить на своих условиях? Это исходило из детских эмоций и было крайне неразумно. Но в нём ощущалась глубина ненависти, которая никак не могла принадлежать младенцу. Она жгла кости и не смывалась ничем. Даже став другим, проклятием, перед Сукуной, оно всё равно не могло отпустить эту ненависть к давно умершему человеку. Дворцовые дела всегда были грязны и мрачны. А трагедии там случались десятками. Учиха Мадара, возможно, был одной из таких трагедий. В давние времена. — Она пошла против своей семьи, — произнёс он почти мягко. Осторожно, будто касаясь чего-то хрупкого, стараясь не разбить. Нежность, которой Сукуна никак не ожидал от существа, больше похожего на неуправляемого зверя, не знающего собственной силы. Но в семье, размышлял Сукуна, всегда есть особое — между матерью и ребёнком. — И создала меня, — продолжил Учиха Мадара, и в его голосе сквозила странная, чужая ностальгия. Будто он подражал кому-то другому, кем когда-то был. Смягчал резкость своей речи. «Создала», отметил Сукуна. Не «родила». Разница есть. И лежит она где-то в области неестественного. Искусственного. Близнецы, подумал Сукуна. Пара близнецов. Созданные в результате действий женщины. Действий, которые её семья не одобрила. Клановые интриги, рассеянно отметил он. И затем… Сукуна понял, что уже слышал о подобном случае. Совсем недавно. История, что начинается и кончается именем Камо Норитоси. Камо Норитоси, что создал те проклятые утробы — союз женщины и проклятия. Создание. Пара близнецов. Один — с небесно-сокрушающей проклятой энергией, другой — с телом, способным её выдержать. Раньше Сукуна думал, что это просто совпадение. Ничто ведь не указывало на обратное. Но он лучше всех знал: в мире магии совпадений не бывает. Совпадение — это лишь прикрытие чего-то куда более зловещего. И те близнецы… Возможно, они тоже были созданы. Рождённые из руки отвергнутой женщины.

***

Когда-то на этом месте, должно быть, стоял Учиха Обито. На месте Юты. С глазами, которым суждено ослепнуть, и с куском сердца, вырванным ради силы, способной отвергнуть саму реальность, которую его человеческое тело не в силах выдержать. Юта не может этого представить… Он не в силах постичь… Глаза твоего брата. Глаза твоей крови… глаза… Что ты готов сделать ради силы? Ради зрения? Ради того, чтобы просто видеть? Оказывается, ради этого приходится убить свою кровь. Оказывается, ради этого нужно убить родного и забрать его глаза себе, совершив какую-то безумную, извращённую жертвенную церемонию. Юта не может этого представить. Не может представить, что когда-нибудь ему придётся взглянуть в глаза своей сестре и понять, что ради того, чтобы сохранить зрение, технику, статус мага, он должен будет испачкать руки её кровью и забрать её глаза себе. Эти алые глаза, Юта не в силах оторвать от них взгляда. Глаза, подобные цветку в полном расцвете. Красные и настоящие. Глаза, которые только и делают, что берут, берут, берут… И растут на крови, трупах и скорби. Он не может представить, что посмотрит на сестру и подумает… Буду ли это я… или ты? Или… Кому суждено выжить и забрать глаза другого? Юта не может этого осмыслить. Его мутит до тошноты, и ему хочется что-нибудь раздавить в руках, чтобы ощутить хоть что-то реальное, чтобы удержать себя здесь. Сначала — жизнь. Потом — часть сердца. И, наконец… Свой род. Что эти глаза не заберут? Сила должна быть безмерной, думает Юта. Сила, полученная таким путём… из целого… Она должна быть безмерной, сокрушительной, исполнением любой мечты. Юта думает, что он хотел этого. Семью. Выходит, он желал только тепла, и даже вообразить не мог её бездну. — Конечно, идеальный вариант — родной брат или сестра, — произносит Учиха Обито так, словно говорит о погоде, а не о… — Близкие родственники тоже подойдут. Но никогда не будут столь же сильными, как родные брат или сестра. В его голосе скрежещет жестокое веселье, густое, как яд. А выражение лица… — Таков наш родовой рок. Когда-то, должно быть, на этом месте стоял Учиха Обито. Держа в руках клинок, и кто-то говорил ему: «Убей. Или ослепнешь». Должно быть, это было чем-то вроде обряда посвящения, отрешённо думает Юта. Учиха Обито смотрит на него, выражение лица едкое, но под ним есть тень тоски. Чуть заметная мечтательность под слоем осколков и шипов. Что-то, делающее его на мгновение ближе к человеку, ближе к его настоящему возрасту, а не к древнему чудовищу. Он смотрит на Юту, и голос его не соответствует глазам. Глаза почти мягкие, медленно вращающиеся, словно в вечном потоке. Голос же — жёсткий, и слова ещё жестче. Но глаза не способны полностью повторить за словами, даже если лицо меняется как угодно. В конце концов… Юта думает, что он хотел этого. Семью. Учиха Обито рушит эту мечту самым жестоким способом. Но, возможно, это ещё и… — Но клан Учиха давно мёртв, — говорит наконец Учиха Обито. — Твои глаза больше не пробудятся. Учиха Обито смотрит на него, и Юта понимает, что это, пожалуй, их первая настоящая встреча. Учиха Обито и он. — Мёртвое — мертво, — подытоживает Учиха Обито. — Ты не Учиха. Тонкая нить между ними. Учиха Обито перерезает её — чисто и резко. И с этим… Наследие клана Учиха, окрашенное алым и кровью, уходит в могилу. Когда-то Учиха Обито стоял на этом месте. Но он не получил и половины того, что получил Юта. Цикл повторился. Обряд продолжился. Но теперь… Стоя здесь, на месте Учихи Обито, столетие или больше спустя… Учиха Обито смотрит на Юту и разрезает их на двоих, чисто, пополам. Потому что Учиха Обито — из клана Учиха. А Оккоцу Юта — ничей. Юта думает, что теперь он может назвать выражение Учихи Обито, уловить этот миг в его глазах. Это… Юта думает, что он хотел этого. Семью. Он смотрит на Учиху Обито, чьи глаза не соответствуют словам, чьи глаза выдают правду, и кто… Юта думает, что он хотел этого. Семью. Он думает, что всё ещё хочет её. И в радости, и в горе. И в высотах, и на дне. Наследие их клана написано кровью, чернила его — алая резня. Его сородичи, должно быть, были подозрительными, может быть, злобными — точно так же, как говорил Учиха Обито мгновение назад. Но, возможно… Под кровью, под алым, под паранойей и безумием… Они были близкой семьёй. Даже сейчас, после веков, проведённых проклятьем, после столетий безумия… От того, что он сказал Юте правду, чтобы дать ему облегчение, до того, как сказал её самым жестоким способом, чтобы разорвать их связь — чтобы оставить ужасное наследие себе одному и отпустить Юту, свободного от этого груза… Даже сейчас, после веков… Учиха Обито всё ещё пытается защитить Юту. Тихий выдох. Потом второй. — Каково наше проклятье? — спрашивает Юта. Глаза Учихи Обито расширяются, он растерян. И впервые за эту ночь… Реакция Учихи Обито настоящая. И с этим… Он снова связывает их. Наше проклятье. В счастье и несчастье. В падениях и взлётах. В радости и скорби. Семья. Наследие клана Учиха кровавое и ужасное. Но Юта думает, что люди, его семья… Не должны быть забыты.