Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Семья — это гнусное слово для Учиха. Когда ты молод, оно звучит как надежда. Но однажды ты понимаешь его истинный смысл — и оно становится проклятием. В этом проявляется их любовь. Ведь Учиха не любят так, как остальные. Их любовь — не обычная. Не та, что заботлива, мягка и прекрасна. Не та, что воспета в древних сказаниях. Не та, что нежна, как тихий расцвет цветов и лепестков, что длится десятилетиями. Не та обыденная и счастливая любовь, что знакома обычным людям, или осторожная, защищающая любовь шиноби. Любовь Учиха — обжигающая и безобразная. Она начинается страстно, а кончается ужасно. Это любовь, обречённая закончиться огнём или кровью. Любовь, что уничтожает всё доброе и нежное, оскверняя его до основания. Любовь, что обжигает и оставляет шрамы на всю жизнь. Безумная, уродливая, но страшно живучая. Любовь, что кипит, как пламя, и выходит за границы жизни и смерти. Это неправильная любовь. И она распространяется и на семью. Возможно, вместо любви у них — проклятие. Проклятие любить и терять. Проклятие ненавидеть и уничтожать, или быть уничтоженным. Проклятие чувствовать — и ненавидеть сам факт того, что ты чувствуешь. Это — проклятие ненависти. Вырезанное в самих костях. Пульсирующее в крови, готовое проснуться от малейшего толчка. Как только проклятие вступает в силу — всё кончено. Это уже не вопрос «если», а лишь «когда». Ни один Учиха не может вырваться из его хватки. Даже Учиха Мадара. И уж точно не Учиха Обито.

***

Повисает пауза. Одна, другая. Никто не говорит. Нет ни звука. Дующий ветер — словно ураган, а редкие шаги по полу звучат как тяжёлое эхо. В центре бури стоят они вдвоём. Учиха Обито, похоже, наконец-то не знает, что сказать. По крайней мере, так кажется. Он больше не произносит ни слова. Его взгляд невозможно уловить, но в нём явно есть вопрос. Может быть, он не лишился слов, а просто Юта сказал то, чего Учиха Обито никак не ожидал. Обито кажется таким человеком, думает Юта. Тем, кто умеет читать мысли. Кто точно знает, что ты скажешь, и оставляет тебя с чувством, будто ты — марионетка, танцующая на чужой ладони. Это немного похоже на сэнсэя. Только если сэнсэй — это небрежное божество предвидения, то Учиха Обито — это осторожно накопленный человеческий опыт. В нём нет ничего случайного. И ничего божественного. Белые волосы Учиха Обито — это не сияние небес, как у Годжо-сэнсэя. Его глаза не благословлены богами, а само его имя теперь почти насмешка над тем, кем он стал. Наоборот — их сравнение даже кажется кощунственным. Но Юта не может отделаться от этой мысли. Они похожи. Две стороны одной монеты. Которые никогда не должны были встретиться. Но кто-то подбросил эту монету. Она упала на ребро. И теперь мир изменился. Юта думает, что за среда вырастила Учиха Обито в того человека, которым он был. В того, кто всегда на несколько шагов впереди всех, почти касаясь грани божественного. Они начали с разного. Но каким-то образом, шаг за шагом, Учиха Обито выцарапал себе место рядом с восхваляемым Годжо. Интересно, это был его выбор? Это тяжело, думает Юта. Постоянно всё осознавать. Слышать, как скрипит старый деревянный пол, улавливать шаги за дверью, слушать собеседника — его тело, голос, слова — и сразу понимать, лжёт он или говорит правду. Играть в игру слов или обмениваться сведениями. Думать, что сказать дальше. Предугадывать чужие слова, быть на бесконечность и ещё один шаг впереди. Это просто изматывает. Вот почему Годжо-сэнсэй — это Годжо-сэнсэй. Из того, что Юта понимает о его странной осведомлённости, это что-то врождённое, а не вымученное. Словно надоедливый звон в ушах. Он мог бы быть невыносимым, но нет — потому что Шесть Глаз смягчают его Бесконечность. У Учиха Обито их нет. У него только красные глаза, что открылись над телом мёртвой любви и в крови мёртвого родственника. Какая тренировка ставит смертного наравне с богом? Та, что лишает тебя человечности. Та, что превращает тебя из мальчика Учиха Обито в проклятого мага Учиха Обито. — Наше проклятие, — повторяет Учиха Обито, вынырнув из своих мыслей. Даже сейчас, даже потеряв равновесие, Юта замечает, как он еле заметно напрягается, услышав смех за дверью. Смех случайного прохожего, живущего своей жизнью. Выученная настороженность Годжо, но тело обычного мага. — Наше проклятие, — произносит Юта, отвечая на невысказанный вопрос между ними. Глаза Учиха Обито вспыхивают, встречаясь с его собственными, и Юта осознаёт, что до этого они как будто и не были здесь. Они пугающе красные. До ужаса. Красные, как кровь, думает Юта. Цвет цветов и безумия. Учиха Обито спрашивает его, уверен ли он. Готов ли он быть втянутым в трясину клана Учиха, утонуть в грязи и быть испачканным их зловещей историей. И это, думает Юта, тоже похоже на Годжо-сэнсэя. Это почти невозможно описать словами. Такая вот доброта — та, что остаётся между строк. Та, что передаётся через малейшие изменения в выражении лица и мягкий, скрытый подтекст: «Ты уверен?» Это особая доброта, особая забота. Та, что смотрит на тебя и знает: всё, что будет впереди, окажется ужасным и жестоким, самым трудным испытанием в твоей жизни. Это похоже на то, как Годжо-сэнсэй однажды положил руку Юте на плечо и спросил о Рике, или на то, как он всегда насильно устраивает Юте выходной на его день рождения и в день ухода Рики. Это не душит, но и не сладко, как забота в обычном понимании. Это та защищающая забота, что говорит: «Даже если впереди ждут тяжёлые времена, что бы ни случилось, я не остановлю тебя». Но это не значит, что они не будут рядом. От Годжо-сэнсэя к Юте — это забота учителя, которую большинство назовёт грубой. Учителя, который смеётся, сталкивая тебя с дерева: либо ты полетишь, либо он поймает тебя, но будет дразнить этим всю твою жизнь. От Учиха Обито к Юте — это забота семьи. Если это вообще можно назвать семьёй. Чрезвычайно далёкой, отчуждённой семьёй. Но всё же той, что заботилась друг о друге, показывали ли они это или нет. Между ними обоими — это трещина в броне. Мгновение человечности в божественной недосягаемости Годжо-сэнсэя; излом мягкости в жестоком существовании Учиха Обито. И это тоже схоже. Но Юта этого не говорит. Он просто кивает. — Это наше проклятие, — говорит Юта, словно в этом всё объяснение. И, возможно, так и есть. — Я хочу знать. Учиха Обито молчит, его лицо — словно высечено из мрамора. Мгновение. Другое. И, наконец, Учиха Обито говорит: — Многие сказали бы, что клан Учиха жесток, — и так разворачивается рассказ. И так он начинается. — Многие сказали бы, что Учиха не чувствуют. Всё это пропитано кровью.

***

Для большинства клан Учиха — суровый. Бесчувственный. Жестокий. Они не показывают эмоций, а выражения их лиц колеблются от строгих до совершенно безжизненных. Идеальные шиноби. Те, кто не показывает ничего и чувствует ещё меньше. Те, кто смертоносен на поле боя и является другим видом яда, когда дело доходит до проникновения в чужие ряды или соблазнения целей. Они благородны и велики. А потом есть Обито. — Ты совсем не похож на свой клан, — язвительно бросал Какаши, жёстко и больно, специально, чтобы ранить. Обито не помнил, из-за чего они тогда спорили, но помнил, что это был ещё один унизительный день, ещё один день бесконечных перепалок двух мальчишек, которые толкают друг друга, потому что у них нет иного выхода для своей злости и эмоций. Гнев обжёг Обито изнутри, мгновенно сменившись стыдом, когда он осознал, что это именно то, о чём говорил Какаши. Учиха не вспыхивают так быстро, и уж тем более не показывают свой гнев на лице. А ты — во всём такой же, подумал тогда Обито. Есть клан Учиха. А есть Обито. (Тогда ему, наверное, следовало бы радоваться, что он не такой, как они. Может быть, тогда он смог бы избежать проклятия, может быть… Но это не совсем так. Потому что Обито всегда чувствовал слишком сильно.)

***

— Они не так уж и неправы, — в бездонных глазах промелькнуло что‑то неуловимое. — Учиха не чувствуют свободно. И не любят свободно. Мгновение. Другое. В глазах Учиха Обито — что‑то ностальгическое. — Даже внутри семьи.

***

Обито прекрасно знает своё место. Он знает, что ему уготовано, как бы ни думали окружающие. Он — чужой среди Учиха. Бездарный, шумный, неуклюжий, взбалмошный. Всё, чем Учиха быть не должен. Между членами клана Учиха не говорят тёплых слов. А Обито не говорят никаких. — Тебе просто нужно найти своё место в жизни, — говорит бабушка как‑то раз. Между тем, как разглаживает складку на его одежде — последствие очередной драки, после того как ссора с двоюродным братом Дзиро вышла из‑под контроля. Её лицо сосредоточено, но мягко. Обито прекрасно знает своё место. Он умеет читать обстановку, особенно когда дело касается собственной семьи. В этом он сообразителен. Читает настроение, улавливает смысл между строк. Конечно, он, может, и не так умен, как его кузены или дальние родственники, но достаточно, чтобы понять: Твоё место — не здесь. Её слова мягкие, её тон — нежный. Но режут сильнее стали. Потому что напоминают: как бы ни была добра его бабушка, клан всегда стоит выше. Клан Учиха. Всё ради клана, всё ради его чести. Она не виновата, что следует учениям клана. Виноват Обито, что не смог оправдать ожиданий клана Учиха. — Да, — говорит Обито, в конце концов. — Может, когда стану генином. И этого Обито не сумеет. Кажется, всё, что делают Учиха — это терпят поражение. Наверное, в этом и есть их проклятие.

***

— Семья — это красивое слово, — говорит Учиха Обито, погружаясь в воспоминания. — Хорошо, когда клан един. Лёгкий вздох, словно о чём‑то давно утерянном. — Но всё рушится, когда речь заходит об Учиха.

***

Обито знал, что с Учиха что‑то происходит, когда они пробуждают Шаринган. Будто в них что‑то меняется. Что‑то делает их выше, сильнее, лучше. Детская мысль, но их характер действительно меняется. Что‑то в самой сути человека смещается, словно он становится лучше, становится Учиха в полной мере. Это дар, который клан Учиха вручает тебе. Кровь в твоих жилах, Шаринган в твоих глазах. Он жаждал этого. Отчаянно. Он молился Аматэрасу изо всех сил, умолял её почти вслух. Даруй мне Шаринган, даруй его моим глазам. Пусть он вращается и вращается вечность, чтобы я наконец‑то стал настоящим Учиха — чтобы я мог носить их имя без стыда. Она не исполнила его желание. Она отвернулась от него, как отворачивалась ото всего, что в нём было. Может быть, он был недостаточно талантлив, недостаточно Учиха, недостаточно хорош… А может, он с самого рождения был неправильным. Так и вышло. Позже Обито понял. Между семьёй и кланом он мог выбрать только одно. Такова судьба Учиха. А теперь Обито знает правду. Между семьёй и кланом Учиха не может выбрать ни одно. Потому что в этом — их проклятие.

***

— Эти глаза рождаются из эмоций, — говорит Учиха Обито. Тихо и уверенно, чьи‑то кровь и воспоминания всё ещё мажут эти глаза. — Так как же тогда клан Учиха может не чувствовать? Это скорее риторический вопрос. — Но они рождаются только из крайних эмоций, — Учиха Обито смотрит на Юту. Похоже, они думают об одном и том же. Юта слышит сирены вдалеке, ровный щелчок светофора, разрешающего переход, и равномерное кап‑кап‑кап дождя. Он чувствует в ладонях мокрую смесь дождя и крови, а по ногам ползёт ледяной страх от проклятия Рики. Перед глазами встаёт её жуткий облик в последние мгновения жизни, навечно отпечатанный на мокром бетоне. Для Учиха Обито это, должно быть, было похоже. — Наши эмоции питают силу этих глаз, — продолжает Учиха Обито. — Но за это приходится платить. Безумие и слепота, вспоминает Юта. Ни то, ни другое не сулит ничего хорошего. И заканчивается всё либо смертью, либо… Либо убийством собственной крови. Губы Учиха Обито кривятся в улыбке — страшной и полной иронии. — Верно, — говорит Учиха Обито. — Ты начинаешь понимать. Учиха суровы и холодны. Им не позволено любить свободно. И на то есть причина. Юта уже видит, куда ведёт эта история.

***

Шаринган рождается из крайних эмоций. Становится сильнее от них. По этой логике, те, кто чувствует сильнее других, теоретически должны быть сильнее остальных. И так оно и было. Но что делать с Учихой Обито? Слабый, бездарный мальчишка. Он чувствует страстно — это ясно. Но это не даёт ему силы, не приносит пользы. Вместо этого лишь ставит на нём клеймо ненужного в масштабах клана. Смерть на войне ради спасения товарищей — достойно, конечно, но ничего особенного. Но на этом история не кончилась. Какого рода любовь превратила Учиха Обито в Учиха Мадару? Ответ начинается дождливым днём в Кири и не имеет конца.

***

— Чтобы подняться на следующую ступень, ты должен заботиться, — говорит Учиха Обито. — Любить. — А потом ты должен потерять, — заканчивает за него Юта. Это не первый раз, когда он слышит такое, но каждый раз это звучит жестоко, страшно и невыносимо. — Учиха не любят легко, — продолжает Учиха Обито, и в его глазах закипает что‑то тёмное. — В этом и есть корень нашего проклятия. Проклятие. Слово, которое многое значит. Особенно в мире дзюдзюцу. Проклятия рождаются часто, конечно. Но редко бывает, чтобы они были привязаны к целым семьям, тем более к кланам дзюдзюцу. Проклятия обычно строятся вокруг «идеи», сотканной из обиды, ненависти и всего, что между ними. Их сила зависит от того, с каким намерением они были рождены. Чтобы проклятие преследовало семью, — такое почти не встречается. Разве что дом или землю клана, но не всю родовую линию, если только это проклятие не наслано извне. Но Юта чувствует — это не то. Если бы было иначе, клан Учиха давно бы с ним расправился. Они были сильны, как минимум. Достаточно, чтобы породить такого мага, как Учиха Обито. Нет, это проклятие самоподдерживающееся. Оно родилось из самого клана. Проклятие, что висит над семьёй. Питается семьёй. Висит над ними, как неотмываемая беда. Проклятия рождаются из обиды, ненависти, злости, горя — всего, что только может быть трагичным, вместе. Проклятия не так‑то просто изгнать магам. Особенно если они сами питают его, рождая его снова и снова. — Мы любим отчаянно, безумно, — говорит Учиха Обито с показной лёгкостью, и Юта чувствует, что это лишь маска. — А когда теряем — ненавидим так же. А может, даже сильнее.

***

Любил ли Обито Рин? Разумеется. Он любил её — любил с той страстью и пылом, на которые только способен подросток. Она была добра, когда многие вокруг — нет. Её руки были нежны, когда лечили его, несмотря на то, что это были руки шиноби. Её улыбка была мягкой, искренней. Волосы — мягкие, каштановые, напоминали ему осень, опавшую листву, то утешительное время между палящим зноем лета и пронизывающим холодом зимы. Она была именно таким ощущением. Любовь простая, прекрасная, прорастающая глубоко в сердце мальчишки, лишённого тепла. Он любил её. Любил Рин. За неё саму и за всё, что она олицетворяла. Любил её — отчаянно, безоглядно, в той наивной, грубой манере, как любит неопытный подросток свою первую, щемящую душу привязанность. Это ещё не была та искривлённая, извращённая любовь, что доводит Учих до безумия. Не была и уродливая, запечатлённая в крови любовь их клана. А в тот день… В тот единственный, дождливый день в Кири… Хатаке Какаши лишил её жизни. И в тот день Обито понял, что значит любовь Учиха. Потому что после смерти он любил Рин куда сильнее, чем при жизни. Тогда он любил не её. Он любил то, что она значила. Идеальный мир, идеальную девушку, идеальную реальность. И любил он страстно, мучительно, безнадёжно… В коварной, порочной, уродливой манере, какой способны любить лишь Учиха. И в этом тоже был неправ Учиха Обито. Даже для Учиха его любовь была искажённой.

***

Простая истина: чем сильнее любишь — тем сильнее ненавидишь после утраты. Чем глубже скорбишь — тем яростнее впадаешь в безумие. Простая истина — но от этого не менее страшная. Это проклятие, что заводит счётчик с того самого момента, как рождается любовь. Проклятие, что начавшись, закончится только твоей смертью — от руки родича или от собственной безумной тьмы. Проклятие жестокое, коварное, неотвратимое. По крайней мере… — Ты понял, — произносит Учиха Обито почти игриво. — Ты сумел вырваться из него. В этом мало смысла. Такое мощное проклятие — проклятие, что течёт в крови — как можно было из него вырваться? Учиха Обито негромко напевает себе под нос. — Возможно, потому что у тебя нет этих глаз. А может, потому что твоя кровь разбавлена. А может, ты пробудил их слишком рано, чтобы познать ту любовь, что сводит с ума. Может, проклятие ослабло. Может быть… Учиха Обито поднимает взгляд… — …может, ты сумел успеть сказать ей свои последние слова. А ты? — невольно думает Юта. Но ответ он, кажется, уже знает.

***

Любовь Учиха всегда искажена. А любовь Учиха Обито — вдвойне. Он никогда не был «правильным», говорили про него. И были правы.

***

— Это и есть Проклятие Ненависти, — заключает Учиха Обито, его голос звучит чужим, будто повторяет чьи-то слова, давно услышанные и запомненные. И тут Юта осознаёт с толчком, что когда-то точно так же здесь стоял сам Учиха Обито. Слушал, как ему говорят, что если он полюбит — то обречён. А может, это уже было после. После того, как он любил и потерял. Так или иначе, однажды здесь стоял Учиха Обито — в трауре или с тяжестью рока на плечах. Ведь такое проклятие почти как судьба. От него не убежать, даже если захочешь. Он пытается представить. Представить, что ему говорят: «Полюбишь кого-то — и погубишь их. Или себя». Или хуже: «Ты любил — и этим сам стал причиной их смерти». Всё — лишь чтобы подпитать проклятие. Чтобы подпитать глаза. История клана Учиха — страшная. Она оставляет тебя без дыхания, с ватой в груди и комом в горле. Но его родичи… От Учиха Обито до любого из тех, кто был прежде… Разве неправильно было любить? Разве было преступлением — чувствовать? В конце концов, в чём они провинились? Юта не может этого постичь… Чувствовать, любить, заботиться… Учиха не может делать этого свободно. Потому что в ту же секунду, как он позволяет себе это — проклятие вступает в силу, готовое толкнуть его в бездну. В конце концов, разве чувствовать — это грех? Любить? Чувствовать глубоко? Любой, кто потеряет того, кого любит, испытает то же самое, не так ли? Почему же Учиха, встретив любовь и утрату, обречены на крайности — только ради силы в глазах? Наверное, сначала это не было проклятием. Сначала клан просто чувствовал сильнее других. И в этом нет проклятия. Но когда они теряли и продолжали терять — вот тогда родилось проклятие. В конце концов… Разве это неправильно? Юта так не думает. Но мир думал иначе. Небеса думали иначе. И сами боги вынесли свой приговор. Это неправильно, думает Юта. Это несправедливо. Но теперь нет клана Учиха, чтобы воззвать к богам о справедливости. Нет клана Учиха, чтобы винить небеса в несправедливости. Нет клана Учиха, чтобы бороться с миром. Возможно, поэтому Учиха Обито сейчас и открывает правду. Ведь народа больше нет. Их пепел давно рассеян по ветру. Клан Учиха мёртв. Больше не осталось никого, ради кого можно плакать. — А ты? — думает Юта, глядя на Учиху Обито. В его глазах — равнодушие. Лишь едва заметный изгиб брови на взгляд Юты — и больше ничего. Действительно, не осталось никого, ради кого можно плакать. Лишь проклятие, носящее знак клана, которого больше нет. Жалкое, до ужаса жалкое проклятие — вот кто он. Учиха Обито. Разве неправильно любить? Нет. Но нет проклятия коварнее, чем то, что рождается из любви. И клан Учиха просто оказался несчастливым. Юта не знает, что сказать. Не может… — Это и есть проклятие клана Учиха, — резко, почти буднично повторяет Учиха Обито, заметив искажённое лицо Юты. Выражение его лица беззаботно, почти равнодушно, но голос — его, этого Учиха Обито — звучит мягко, почти успокаивающе. Почти… Должно быть, они любили отчаянно, думает Юта. Чтобы дойти до такого. Должно быть… — Проклятие нашего клана, — упрямо, с надрывом произносит Юта. И в выражении лица Учихи Обито что-то меняется. Почти мальчишеское. — Это не совсем проклятие, — тихо говорит Юта, его голос спокоен на фоне бури в душе, но на грани чего-то страшного. — Любить — это не проклятие. Мгновение. Другое. — Учиха… мы… ты не был неправ, что… — Юта вспоминает его глаза. Глаза человека, которого больше нет. Те последние слова, что он так и не успел сказать той, кого любил. — …что любил… — слова рвутся неровно, отчаянно, сумбурно. — Ты не был неправ. Мгновение. Другое. И в этом пространстве… Учиха Обито исчезает. Оставляя пустоту там, где только что стоял… Проклятие. Человек. Разве было неправильно любить? Нет. Неправильно — что небеса создали такое проклятие. Неправильно — что боги позволили ему быть. Неправильно — что мир, в котором они живут, только забирает и забирает и… Оставляет лишь безумие.

***

Телефон Сатору звенит в тихую ночь. Поспешное сообщение, с парой ошибок и рваными фразами. Оно о Учихе Обито.

***

В другой тихой комнате кто-то просыпается. А затем его силуэт искажается и меняется. Волосы становятся короче, красный цвет уходит из одежды. Лицо, ещё недавно безликое, крутит и коробит, покрываясь шрамами, становясь грубым и изуродованным. Просыпается Итадори Юдзи. «Учиха Обито» ждёт его.