Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Он почти не хочет осознавать эти слова. Понимание скользит вниз по горлу, как густое чёрное масло, и каплями горячего металла стекает по позвоночнику. Это то, что неприятно не только услышать — об этом неприятно даже думать. Юный и умирающий. Это либо значит, что Учиха Обито был болен с детства, либо — что он каким-то образом оказался на краю смерти. В любом случае, он должен был умереть молодым. Один из многих, кого история забудет просто потому, что они недостаточно важны. Может, его упомянут мельком в чужой истории, в сноске, а может, даже и этого не будет. А потом явился Учиха Мадара. Родственник — хотя какой именно, так и осталось за кадром. Родственник с достаточной силой, чтобы изменить жизнь Учихи Обито. Чтобы вытащить его с самого порога ада и дать шанс — жить. Это была сделка: обменять смерть на жизнь. Обменять своё «ничто» на всё. Кто бы отказался от такого шанса? Только дурак. Сатору пытается это представить. Учиха Обито, умирающий от болезни в юном теле. Учиха Обито, истекающий кровью от ран, которые не должны быть на живом теле. Учиха Обито. Юный и умирающий. А потом приходит Учиха Мадара и предлагает шанс на жизнь. Что хуже? — думает Сатору. — Дать больному ребёнку шанс бегать под солнцем, чтобы он понял: каждый шаг рвёт кожу на ногах, а солнце обжигает до костей? Или дать ранёному ребёнку шанс выжить, исцелиться, а потом узнать: может, было бы лучше умереть человеком, чем жить монстром? Что хуже? Был ли у Учихи Обито хоть раз выбор, который не сводился к «хуже» и «ещё хуже»? — Насколько юным? — спрашивает Сатору. Почти надеется, пусть и напрасно, что в понимании Обито «юный» — это всё-таки старше Юты. Что, возможно, у него была возможность прожить хоть немного молодости до того, как всё покатилось вниз. Хотя Сатору знает лучше всех — в мире дзюдзюцу молодость — это валюта. И если бы всё зависело от них, от старших, от мира, то каждый из его учеников был бы использован до последней капли, прежде чем бы у них появился шанс повзрослеть. Он не может даже представить себе, что значило «юный» в старом мире дзюдзюцу. Там, где было мало сомнений, а морали — ещё меньше, особенно в борьбе с проклятиями. Хэйанская эпоха дзюдзюцу была её золотым веком. И в эту эпоху возносились молодые, талантливые маги, которые не доживали до расцвета. Их подвиги записаны. Их победы отмечены. Их сила вписана в летописи для будущих поколений. Их превозносят за талант, но никто не скорбит по их юности. За каждую победу, за каждое изгнанное проклятие… Никто не записывает их печаль, их раны, их горе. Если они умерли — значит, умерли достойно. Умерли как герои, с честью. Умерли за товарищей, умерли за мир дзюдзюцу, умерли правильно. Молодые умирали красиво. Старики — спокойно. Так говорили. Правда — гораздо жестче. Молодые умирали отвратительно. Старики — с призраками на плечах. У Сатору есть предчувствие: возможно, дело была не в болезни. Вместо того чтобы умирать в тепле родного дома, Учиха Обито умирал в беспощадном мире. Ужасная, жестокая смерть. Где какой-нибудь писарь, если и вспомнит, то опишет её как «почётную». Если вообще вспомнит. Ведь Обито был сиротой. И бездарным. — Может, около тринадцати, — говорит Учиха Обито чуть тише, словно не может вспомнить точно. Сатору не винит его. Несмотря на внешность, «тринадцать» у Обито было века назад. Не как у Сатору, для которого тринадцать — это всего пару десятилетий назад. В самом деле, удивительно, как Обито вообще помнит столько. Наверное, есть вещи, которые невозможно забыть. Вещи, что впиваются в кости, врезаются в позвоночник. Как первая любовь. Как первое убийство. Как день, когда ты обменял своё ничто — на всё. Сатору пытается представить себе Учиху Обито в тринадцать. Перекладывает в уме образ юного Юты на образ проклятия перед ним — и не может. Не сходится. Проклятие, стоящее перед ним, давно уже выточено боями. Всё, что осталось от юности, давно истёрто временем и скорбью. — Болезнь? — осторожно уточняет Сатору. Надеется, что, если выбирать между двумя ядами, то хотя бы достался более мягкий. Умереть среди одеял, в доме — звучит как более мягкая смерть. Хотя и это не «мягкая смерть». Не существует «мягкой» смерти, если тебе тринадцать. Когда ты должен быть полон жизни, бегать и смеяться, а не цепляться за соломинку, что вот-вот выскользнет из пальцев. Это только по сравнению с другим — с умиранием на открытом воздухе. Когда пыль во рту, земля под головой, небо над головой. Мир вокруг огромен и жив, а ты — умираешь. И мир пойдёт дальше. Тебе всего тринадцать, а ты умираешь. И мир всё равно пойдёт дальше. — Каменная глыба, — спокойно поправляет Учиха Обито. — Всё рушилось, ситуация была отчаянной, — его взгляд чуть расфокусирован, словно он вспоминает события далёкой жизни. Или то, что пытался забыть. — В последней попытке он обрушил пещеру. Обито хмыкает и чуть двигается, будто стряхивает с себя пыль и осколки камня, оставшиеся с того дня. — Не дерись в пещерах, если можешь, — советует он почти легко. Почти дразняще в своей суровости. Это макабрично. Это то самое холодное равнодушие, с которым вспоминают ужасы, которые больше не делают больно, потому что были переплюнуты другими. Скорее всего, всё, что пережил тринадцатилетний Учиха Обито, оказавшийся под обломками камня, даже не входит в десятку худших событий его жизни. Он не рассказывает, что именно произошло и как дошло до того, где он оказался. Возможно, считает, что лучше забыть. Или это одно из тех воспоминаний, за которыми Сатору придётся тянуться — и тогда Обито решит, достоин ли он знать. А нужно ли вообще знать, как Учиха Обито оказался там? В конце концов, был бой. Потом обрушились камни. А затем Учиха Обито был создан заново. Должен ли Сатору знать всю эту мрачную историю? Нужно ли ему знать о тринадцатилетнем мальчишке, который ничего из себя не представлял и вскоре был бы забыт историей? Нужно ли ему знать об сироте, у которого не было ничего, кроме герба на спине? Сатору чувствует, что тот Учиха Обито, которому было тринадцать, умер в тот день, когда на него рухнули камни, а из-под них вышел уже совсем другой человек. Так зачем ему ворошить это? Зачем копать? Есть ли в этом хоть какой-то смысл? Стоит ли оно того — рисковать, навлекая на себя гнев Учихи Обито, ради мальчишки, который ничего не значил? Сатору думает, что он уже не в силах совместить эти образы. Учиха Обито, что стоит перед ним сейчас — собранный, сосредоточенный. Точёный нож в темноте, готовый быть выхваченным в любую секунду. Его сила очевидна — сверкает, извивается, умоляет быть высвобожденной. Готова поглотить целый мир, стоит только позволить. Его взгляд — пронзительный, в любую секунду способный вспыхнуть алым. Взор, что поглощает твою технику и перековывает её в нечто иное. Его тело — закалённого бойца, покрытое шрамами и израненное до предела. Шрамы врезались в плоть. Рассказывают истории — о сражениях, через которые он прошёл, и тех, в которых он выжил. Учиха Обито выглядит так, словно никогда не знал, что такое слабость. А потом — есть Учиха Обито, тринадцать лет. Который знал только слабость. Возможно, в тот день этот мальчик действительно умер. Умер — и дал дорогу кому-то новому. Чему-то новому. Тому, что никогда больше не будет слабым. Взгляд Сатору скользит по шрамам, обезображивающим тело Учихи Обито. Эти шрамы всегда казались ему странными — он не мог точно определить их природу. Предполагал, может, они остались от какой-то техники, что разорвала половину тела Обито, и та так и не зажила до конца. Теперь он, наконец, знает правду. И она — неприятна. Очевидно, Учиха Обито умирал. Не умер — умирал. Половина его юного тела была раздавлена валунами. Сатору задаётся вопросом — что он чувствовал в свои последние минуты? Какие мысли были у мальчишки, который лежал под грудой камней, медленно умирая? Мог ли он вообще думать от боли — потому что это, должно быть, была адская боль. Интересно, умер ли он быстро, под завалами, и просто проснулся кем-то другим? Или же он цеплялся за жизнь. Каждый вдох был агонией, каждое мгновение — адом. Нет никаких сомнений — часть Учихи Обито умерла в тот день. Если не вся. Сатору задаётся вопросом — оплакивал ли сам Обито свою смерть прежде, чем продолжить жить? Оплакивал ли его кто-нибудь вообще? Кто-нибудь хоть раз вспомнил того мальчика — Учиху Обито? В его груди на миг становится тяжело, и что-то вроде лёгкой скорби поднимается внутри. Горечь перед лицом несправедливого мира, перед мёртвым мальчиком, перед проклятьем, которому не следовало бы родиться. Жизнь Учихи Обито разворачивается перед Сатору. Она как лоскутное одеяло из ошибок и сожалений. Она пропитана миром дзюдзюцу. Даже вписана в него. Потому что это — трагедия, порождённая этим миром. И, возможно, это проклятие было создано миром дзюдзюцу ничуть не меньше, чем его ужасным, никчемным предком. «В мире дзюдзюцу и так слишком много сожалений», — думает Сатору. Слишком много безымянных могил. Слишком много магов, которые умирают и остаются забытыми. Мир дзюдзюцу только забирает. И забирает. Он порождает проклятья так же, как и изгоняет их. «Ты вообще помнишь день своей смерти?» — думает Сатору, с кривой усмешкой, глядя на Учиху Обито. Может, он и мог бы спросить. Может быть. Может, он спросит — и Учиха Обито ответит — и тогда… И тогда что? Устроить похороны для мальчика, который на самом деле не умер? Для мальчика, который вырос совершенно не тем, кем должен был? Учиха Обито вообще стал бы горевать? Хоть что-то бы почувствовал? Сатору в этом сомневается. Не похоже, что ему вообще важно его собственное нежитие. Что уж говорить о дне смерти. Вряд ли он заботится о похоронах или жертвенных подношениях из бумажных денег. — Какого числа ты родился? — спрашивает Сатору. Вопрос — тому мальчику, что умер. Тому существу, что стоит вместо него сейчас. Глаза Учихи Обито слегка расширяются. В шоке есть что-то, что делает его выражение менее суровым. Менее взрослым. Почти… живым. Проходит долгое-долгое время, прежде чем Учиха Обито осознаёт вопрос. Не то что ответить — осознать. — Февраль, — говорит Учиха Обито. Медленно. — Февраль, — повторяет. Уже твёрже, будто самому себе в подтверждение. В этом есть что-то жалкое. — Десятого, — Ппять медленно. Как будто он не думал об этом очень, очень давно. И в этом — что-то ужасное. День рождения мага — это день праздника. Даже в старые времена — это день удачи и благословений. День, когда ты появился на свет. Твой — безошибочно и навсегда. Такая же часть твоей личности, как и имя. Его нельзя забыть. Даже важнее, чем первая любовь, первое убийство и первая смерть. Или… — А когда обрушилась пещера? — спрашивает Сатору вместо этого. Потому что Учиха Обито всё ещё пытается припомнить точную дату, и даже найдя её, всё ещё выглядит растерянным. — Июль, — отвечает Учиха Обито. Быстрее, чем прежде. Почти как будто эта дата вписана в его плоть. Инстинктивный отклик. Всё ещё смазанный временем, но определённо быстрее и чётче. В этом было что-то особенно мерзкое. — День перед последним числом июля, — произносит Учиха Обито, тихо, но с уверенностью. Будто он повторял это тысячи раз до этого. Возможно, для чего-то вроде Учихи Обито — для кого-то, кем он когда-то был… Смерть значила больше, чем рождение. А вот и Сатору. У него наконец появляются первые намёки на то, что, возможно, является хронологией. Но он не чувствует ничего, кроме пустоты. Он задаётся вопросом, зачем вообще интересуется. Почему ему не всё равно на мальчика, который умер и был всеми забыт, уступив место тому, кем стал потом. Слабому мальчику, который не знал силы. Мальчику, который умер, а на его месте появилось нечто бесконечно сильнее и особенное. Возможно, это действительно так. Но ровно настолько, насколько он стал особенным, насколько он стал сильным… Настолько же он и сожалеет. Это и делает Учиху Обито тем, чем он стал. Проклятием, которое он представляет собой — это проклятие из сожалений. Там есть злость на мир, конечно. Но ещё больше — сожалений и горя, которых хватило бы на целый океан, и даже больше. Это та самая тоска, что может утопить целиком, стоит только почувствовать её хоть каплю. Сожаление, которое пропитывает весь облик Учихи Обито, лежит в самой его основе. Это то сожаление, что проникает в кости и никогда не покидает. В этом есть какая-то жуткая ирония, думает Сатору. Потому что сколько бы мир дзюдзюцу ни твердил о своей миссии защищать, сколько бы клан Годжо ни гордился тем, что он лучший из лучших… А вот стоит перед ним Учиха Обито. Высшее проклятие, созданное их же собственными руками. Учиха Обито — ошибка, рожденная из человеческой гордыни и глупости. Из-за стариков, которые отправляют молодых на смерть. Это была история, которую Сатору хотел узнать. Та самая «вот вам», которую он мог бы бросить в лицо старейшинам. Ужасный, чудовищный пример для всех. Чтобы показать. Чтобы запомнили. Чтобы его ученики такими не стали. Но это ужасная история. Противная, как скрежет по доске и жир, растекающийся по спине. «В мире дзюдзюцу и так достаточно сожалений», — думает Сатору. Воцаряется тишина. Такая, что длится целую вечность. Сатору размыкает губы и произносит: — Сейчас август. Жара обжигает, погода душная. Лето в самом разгаре — то самое, от которого его ученики жалуются на тренировки на улице, хотя и в зале те же упражнения, только в тени и прохладе. Такое лето, когда школьники слоняются по улицам, проживая свою юность по полной. Но самое главное… Июль закончился. Может быть, для мира август ничего не значит. Просто ещё один месяц. Очередное лето. Ещё один сезон, который надо пережить, шутя над жарой, пока она не сменится прохладой осени, а потом холодом зимы, и всё вернётся на круги своя. Но для Учихи Обито… Для мальчика и мужчины, который жил и умирал в один и тот же день снова и снова, столько раз в своей голове, что помнил это даже чётче, чем дату собственного рождения… День перед последним числом июля. Возможно, для Учихи Обито это значило что-то. Мир уже пошёл дальше, пир закончился, гости разошлись. Иногда — это не так уж и плохо.

***

Его дыхание едва слышно, как тень, что тает на закате. Между ним и Учихой Обито — бесконечность. Непреодолимая дистанция. Непроходимая граница. Учиха Обито смотрит на него пристально и долго. Будто хочет прочесть его до самой сути, разобрать на части одним только взглядом. Это взгляд — прожигающий, острый, как лезвие. И Сатору удивляется, осознаёт ли сам Обито силу, заключённую в этом взгляде. Возможно, он специально хочет выбить его из равновесия. Но Сатору думает, что дело вовсе не в этом. Что Обито сбит с толку. Словно оступился на шаг и потерял ту тонкость, которая раньше была в нём. И теперь перед ним стоит человек, кем Учиха Обито когда-то был. На шаг ближе к тому, кем он когда-то был. Он смотрит на Сатору — ищет в нём что-то, будто цепляется за ниточку. Кто-то другой, менее уверенный, давно бы отвёл взгляд. Но Сатору только усмехается и говорит: — Мои глаза — выше. — Знаю, — быстро отвечает Учиха Обито. Его взгляд не покидал лица Сатору ни на мгновение. Занавес опущен, солнце клонится к горизонту. На лице Обито играет лёгкий, тёплый розовый отсвет. Такой, что напоминает сахарную вату, лепестки сакуры — что-то одновременно мягкое и тёплое. Смешанный с апельсиновым отблеском заходящего солнца. Между ними — бесконечность. Непреодолимая дистанция. Непроходимая граница. — Просто подумал, что… Учиха Обито делает шаг вперёд. Слова Сатору застревают у него в горле. Бесконечность — за вычетом одного шага. Обито делает ещё один шаг. Бесконечность — за вычетом двух. Он поднимает руки… И Сатору позволяет этому случиться. Учиха Обито снимает с него повязку. Один миг — и тысяча. Бесконечность — за вычетом руки Обито, касающейся его повязки. Солнце садится, и на лице Обито всё тот же румянец, окрашенный в цвета тепла и заката. Сатору смотрит на него, без ткани между ними. Это не первый раз. Но на этот раз — иначе. Он смотрит. Он смотрит на него. Это ощущается как нечто окончательное. Не как небрежный жест, а как нечто важное. И Сатору задаётся вопросом: может, всё дело в его лице? Или в том, как по-другому ложатся волосы, когда они распущены? Или… — Красивые глаза, — говорит Учиха Обито. Тон — чуть насмешливый, почти как оскорбление. Но в этом есть ещё кое-что: — Как небо. «Значит, не сова, а скорее утренняя птица», — думает Сатору, отстранённо. — Часто это слышу, — отвечает он, стараясь понять, в какую игру они играли — и во что всё это превратилось. Что бы это ни было. — Сначала думал, что это — океан. Или водоворот, — продолжает Обито, уголки его губ поднимаются при слове водоворот, словно он вспомнил внутреннюю шутку. — Но нет. — Надеюсь, это к лучшему. Учиха Обито смеётся, резко, почти лаем. Повязка ложится рядом. Небрежно. Почти с вызовом. — Достаточно хороши, чтобы задать один вопрос, — говорит Обито, шутливо. — Устроит тебя, маг? Бесконечность — за вычетом двух шагов. Хотя… не совсем так, правда? Сатору смеётся. Делает шаг вперёд. Бесконечность — за вычетом трёх шагов. — Более чем. Солнце садится. Мир движется. Бесконечность всё ещё между ними. Сейчас август. И почему-то это кажется важным.

***

Годжо Сатору растянулся на диване Кэнто. Как модель, готовая к фотосессии — изящный, вычурный, с тарелкой кикуфуку сбоку — снова, изысканная тарелка, предназначенная исключительно для редчайших случаев — и ещё одной кикуфуку, изящно удерживаемой в его руке, словно это нечто декадентское, изысканное. Кэнто ни на секунду не сомневается, что найдётся какой-нибудь наивный — скорее всего, ещё и откровенно глупый — бедняга, который бы хотел запечатлеть эту сцену в своём доме. К счастью, Кэнто — реалист до мозга костей, и совершенно не глупец, а потому он видит эту сцену такой, какая она есть. А есть она сущим кошмаром для любого мага. Да, это как раз то самое время, когда Годжо Сатору несёт бред о предательстве и измене, а тебе остаётся лишь молиться богам о пощаде — только чтобы вспомнить, что боги явно на стороне Годжо Сатору, а потому, если ему вздумается — ты будешь страдать. — Нанамин, — протянул Годжо с насмешкой. — Ты опаздываешь. Они уже на той стадии отношений, когда Кэнто не задаётся вопросами, как именно Годжо Сатору попадает в его уютную квартиру. И, пожалуй, предпочитает не знать. Это меньшее из двух зол. Потому что осознание того, что либо Годжо умеет вскрывать замки, либо, что ещё хуже, его просто впускают соседи Кэнто, считая их близкими друзьями или, не дай бог, партнёрами — это то, что психика Кэнто вряд ли выдержит. Так что он позволяет загадке «вторжения» Годжо оставаться загадкой. Даже несмотря на то, что его соседка — старая, добродушная женщина — всё чаще бросает колкие замечания в духе: когда же ты, мол, дашь своей второй половине запасной ключ? Кэнто скорее бы сразился с проклятием особого ранга, чем отдал бы Годжо свои ключи. — У меня было задание, — отвечает Кэнто. Единственное его желание — согнать Годжо с его безупречно чистого дивана. — А я же говорил, что буду здесь, — Годжо упрямо кивает, размахивая пальцем, словно Кэнто — особенно упрямый пёс. — Как ты мог так со мной поступить. — Ты сказал мне об этом всего четверть часа назад, — парирует Кэнто. Что, по правде сказать, на удивление щедро со стороны Годжо. Хотя… можно ли это считать достоинством, если ты просто слегка менее ужасен, чем обычно? — Скажи уже просто — пятнадцать минут, — отмахивается Годжо. — Где ты только нахватался такого словечка? Только не говори, что… ты опять слишком много времени проводишь со старейшинами. Годжо звучит раздражённо, но так он всегда звучит, когда речь заходит о старейшинах. Между ним и ими натянутость такая, что её можно резать ножом. Он и не пытается скрывать своё отвращение к ним, как бы те ни морщились от его язвительных реплик. Но и сделать они, по большому счёту, ничего не могут — разве что высказать ему пару упрёков, которые по нему скользят, как вода с гуся. — Это из-за твоего проклятия, — указывает Кэнто. — Старейшины суетятся. Хотя они суетятся всегда. Но на этот раз особенно. — А, ясно, — Годжо явно доволен тем, что старейшины недовольны. — Им всё ещё не нравится тот факт, что оно умеет копировать. Копирование и правда может выбить из колеи. Техники — это опора каждого мага. Это то, что делает тебя тем, кто ты есть. В мире магии техника — это ты сам. Она определяет, золото ты или мусор. И Кэнто уверен, что Годжо Сатору знает это лучше всех. Его техника сделала его богом. Недосягаемым. Несравнимым. Хотя, вопреки ожиданиям, самого Годжо вовсе не тревожит тот факт, что проклятие может скопировать его технику. Единственная настоящая досада, с которой он тогда это сказал, касалась того, что его предок обучил проклятие. Что Годжо Сатору не успел первым. Такое вот ребяческое упрямство. Типичное для Годжо Сатору. И в который раз заставляющее Кэнто задаться вопросом: как же этот человек умудряется держать на себе весь мир дзюдзюцу? Хотя забыть сложно. Вся эта повседневная мощь в каждом его движении. То, как сама реальность колышется вокруг него, как мир подстраивается под его прихоть. Слишком много силы — для одного человека. Но Годжо Сатору не просто человек. При всём своём пафосе и дурашливости, Кэнто, по крайней мере, может признать, что Годжо этой силы достоин. Она ему к лицу, что ли. Эта неестественность. Она делает его нереальным. Недосягаемым. Между Годжо Сатору и самим миром — бесконечность. Это аксиома. Он наслаждается ею ежедневно. Он давно с ней сжился, давно сформировал через неё своё восприятие мира и людей в нём. — Ладно, забудь, — легко отмахивается Годжо, лёгкая ухмылка играет на его губах. — Короче говоря… — и вот оно опять. — Учиха Обито вообще-то не был особо талантливым. Кэнто приподнимает бровь. Вешает куртку и направляется к стулу, чтобы сесть. — Странно, да? — Кэнто внутренне соглашается. — Ну, судя по его нынешней силе, можно было бы подумать, что он был хоть сколько-то одарён, когда был человеком. Или… хотя бы талантливым был от природы. Есть в словах Годжо что-то особенное. Он вытягивает каждую фразу, лениво, невесомо, будто невзначай. Слова срываются с языка легко, сопровождаемые небрежными жестами. Это должно обезоруживать. Такая вот нарочитая близость, нарисованная, искусственная. — Представь себе: сирота. Родители умерли, когда он был ещё ребёнком. Никакого особого дара, — Годжо начинает плести рассказ. Крошки кикуфу исчезают где-то в бесконечности между ним и миром. Кэнто сомневается, что они вообще коснулись его пальцев. — А потом, в тринадцать лет, тебя отправляют на задание. Слова Годжо становятся резче после последнего замечания — и Кэнто точно знает почему. У Годжо есть определённые ценности, которых он упрямо придерживается — всей душой. Одна из этих ценностей — не посылать детей на экзорцизм. Отправлять учеников Токийского техникума на задания — необходимый опыт, с этим Годжо согласен, отмахиваясь с лёгкой усмешкой, мол, «пусть живут свою юность». Но он никогда бы не одобрил отправку кого-то младше этого возраста. Возможно, дело в том, что он теперь учитель. А может, просто в том, что он — нормальный человек. Так или иначе, это одна из немногих вещей, за которые Кэнто действительно уважает Годжо. Тринадцать, — думает Кэнто. — Ужасный возраст. Даже сейчас, вспоминая, он едва ли мог бы держать оружие в руках с какой-то сноровкой, не говоря уж о сражениях с проклятиями. Хотя он и родился в обычной семье. Но Кэнто всё равно считает, что даже дети из кланов не должны в таком возрасте одни бродить по диким местам. В конце концов, клан или нет — они все ещё дети. Юные, наивные, слабые — и не должны быть даже близко к проклятию. Тем более — быть отправленными его изгонять. Но Кэнто допускает, что таков был старый порядок. Он читал достаточно много по истории дзюдзюцу. И отрицать не получится: величайшие обычно были юными — и редко доживали до своего расцвета. — А потом, когда они сражались где-то в пещере, или что-то вроде того, потолок обвалился, — говорит Годжо Сатору медленно. — И придавил его половину. Ага, — думает Кэнто. Половина тела проклятия. Половина лица. Сложно не почувствовать хоть тень сочувствия. Особенно когда вспоминаешь, что всё это — боль, которую не должен был испытывать ребёнок. — Но он не умер, — замечает Кэнто. — А в этом и проблема, не так ли, — отвечает Годжо. В его голосе резкий, колкий оттенок. — Ты не выживаешь после такого в тринадцать лет. Тем более… — Тем более не возвращаешься после этого к работе как маг, — заканчивает Кэнто. Проходит мгновение. Потом — ещё одно. — И вот появляется Учиха Мадара, — говорит Годжо, голос его звучит легко, но улыбка — совсем не такая. — Наш таинственный человек, который воскресил Учиху Обито. — Родственник, — указывает Кэнто. Хотя он уверен, что Годжо это тоже не упустил. — Каким-то образом, — отзывается Сатору расплывчато. — Но Учиха Мадара кое-что сделал. Вернул мёртвого мальчишку к жизни. Здесь Годжо Сатору делает паузу. Будто чего-то ждёт от Кэнто. Как обычно, Кэнто поддаётся. — Как? Годжо Сатору задумчиво гудит: — Я сам над этим думаю, — говорит он, голос лёгкий, отстранённый. — Ну вот как человек может выжить после того, как на него упал валун? Теоретически, может. Маги и не с таким справлялись. Но, как правило, неодарённые тринадцатилетние дети не восстанавливаются после такого урона. Это правда. Кэнто видел, как многие умирали от меньшего, и как другие выживали после большего. Но в любом случае — это конец карьере. От такого не восстанавливаются. — У детей, конечно, быстрое восстановление, но даже сейчас, я сомневаюсь, что Сёко могла бы вылечить нечто подобное, — возражает Годжо. — А ведь она отличный целитель. Даже с учётом времени… Не представляю, как какой-то таинственный Учиха Мадара мог её превзойти — его имени нигде нет в записях, и я даже спросил у Иэйри, и она только сказала: «Сатору, ты опять выдумываешь персонажей из ниоткуда? Если да, то мог бы выбрать имена поинтереснее». Кэнто почти слышит скучающий голос Сёко по телефону. С хрипотцой от сигарет и глубоко зарытой боли. — Короче говоря, Учиха Мадара — это не известная фигура. И даже если все записи о нём были стёрты, я спросил Иэёри, и она сказала, что даже раньше не было таких чудесных целителей. Кэнто предполагает, что Сёко — достойный источник таких знаний. Она была прилежной девчонкой в своё время, даже несмотря на любовь к проказам в компании своих одноклассников. Озорная, саркастичная, более расслабленная, чем остальные двое, но при этом могла заткнуть их за пояс, когда дело касалось её области. Настоящий восходящий талант. Как и двое других в её классе. Они могли бы стать новыми столпами мира дзюдзюцу. Все трое. Поддерживать друг друга, сдерживать друг друга — и быть вместе, несмотря ни на что. Но один ушёл, одна медленно убивает себя курением, а третий — Годжо Сатору. — Так как? — пробормотал Сатору, больше себе, чем кому-то в комнате. — Как Учиха Обито вообще был исцелён? И зачем? Слова Годжо быстры, но чётко ложатся на слух. — Зачем тратить такие чудесные ресурсы на ребёнка, у которого даже нет таланта? — спрашивает Годжо жестоко, но по сути дела. Оба понимают: валюта мира дзюдзюцу — это талант и юность. Учиха Обито был бездарен и умирал. — И даже если его чудом исцелили, он бы не стал кем-то, кто может стоять рядом с Годжо. И тем более — какой смысл использовать умирающего и слабого ребёнка в качестве сосуда? Риск, что проклятие поглотит его, был бы слишком велик, и… Годжо внезапно замолкает. Кэнто видит, как шестерёнки в его голове начинают вращаться. — Риск того, что проклятие возьмёт верх, слишком велик, — повторяет Годжо. Вращение за вращением. Шестерёнки в хорошо отлаженном механизме. — Риск того, что проклятие возьмёт верх, слишком велик, — снова говорит он, но теперь уже как озарение. И Кэнто вместе с ним. Проходит секунда, затем другая. И осознание наваливается на них обоих — как язва.

***

Проклятия восстанавливаются быстрее, чем любое человеческое тело. Одним лишь морганием глаз Рёмэн Сукуна восстановил Юдзи руку — если верить рассказу самого Юдзи. Он нашёл своё тело целым и невредимым, несмотря на то, что отчётливо помнил, как его рука и пальцы были оторваны. Это чудовищная регенерация, с которой человек не может сравниться. Проклятие способно вернуть конечности, даже сердце — если пожелает. Именно то, что нужно, чтобы воссоздать умирающего мальчишку, раздавленного валунами. Почти безумие. Сам этот ход мыслей — сам риск всего этого. Это почти невообразимо. Я был не первым выбором. Произнесено холодно, но с такой обыденностью, будто это ничего не значит. Будто это просто факт, который ты должен услышать и ответить: ага, понятно. А не… Это было в нужное время и в нужном месте. Кому-то просто нужен был сосуд. Учиха Обито не был их первым выбором. Он был всего лишь очередным, кого собирались бросить в огонь. Где он либо сгорит дотла, либо выйдет из него обугленным созданием. Где он либо умрёт, либо будет жить на цепях. Он не был первым выбором. Но он оказался тем, кто подошёл. Мальчишка, вернувшийся с того света. Хотя Сатору знает это лучше всех. Проклятия не возвращают мёртвых к жизни. Не без причины. Не без желания. Кто это был? Кто заключил сделку? Это был Учиха Мадара? Или, может быть… Это был сам Учиха Обито? Что было отдано взамен? Что было пожертвовано, чтобы обрести всё это? Что было положено на алтарь, чтобы Учиха Обито смог жить? Какова была цена за жизнь Обито? Один шаг вперёд — тысяча назад. Один ответ — и тысячи новых вопросов стучатся в дверь. Учиха Обито — загадка. Головоломка. То, что нужно разгадать и раскрыть. И всё же. Сатору никогда прежде не сталкивался с такой загадкой. Где каждый шаг — как поражение, а каждый ответ — как ещё один вопрос.

***

— Они хотели, чтобы проклятие взяло верх, — произносит Годжо, с ноткой безвозвратности в голосе. Проходит секунда, затем другая. И на них обоих опускается зыбкая тень изнанки мира джудзюцу. — Но почему именно Учиха Обито? — Кэнто не может не спросить. Он знает, что Учиха Обито не был чьим-то наследником. Не был одарённым ребёнком из важной семьи. Так почему? Почему сработало именно с Обито? Почему он выжил, когда другие умирали? И почему эта история звучит так… знакомо? — Настоящий вопрос — почему он вообще оказался там, — возражает Годжо. — Это была ошибка… — Учиха Мадара, — резко перебивает Годжо. — Не слишком ли всё это… совпало? Учиха Обито умирает, и Учиха Мадара случайно оказывается рядом, да ещё и с проклятием под рукой, чтобы сделать из него сосуд? Годжо усмехается, как будто сам не верит в собственные слова. — Почти как по плану, — говорит он легко, но в голосе звенит сталь. — Забавно, правда? Это почти невозможно осознать. Весь этот план. Весь этот заговор. Отправить ребёнка на миссию-самоубийство, с которой он не должен был вернуться. И заранее иметь наготове кого-то из своего клана, чтобы превратить этого ребёнка в проклятие… — Ты даёшь этому мальчику второй шанс на жизнь, — тянет Годжо. — Даёшь ему жизнь, даёшь ему силу, даёшь ему «семью», которой у него никогда не было, — его губы искривляются в гримасе. — Это сценарий. Может, ты и не даёшь ему настоящую «семью». Может, даже и не «талант» — если выбранный ребёнок имел бы его. Но ты даёшь ему жизнь обратно. И силу, которую нельзя измерить. Разве нет? Как фигуры на доске. И всё рушится. — Молодой и умирающий, — говорит Годжо, почти как будто зачитывает формулу. — Вот и всё, что нужно. Под их ногами зияет пропасть, готовая поглотить их целиком. — Учиха Обито не был первым выбором, — продолжает Годжо. — Но всё сработало, не так ли? Новая жизнь. Сила, до которой он никогда бы не дотянулся. И… — снова эта кривая усмешка. — Семья. Учиха Мадара. Семья. Тот, кто вытащил Учиху Обито с того света. И ради чего? Это уж точно не было актом доброты. Клан и кровь. — Но зачем? — размышляет Годжо. — Почему выжил именно Учиха Обито, а не кто-то другой? И это, собственно, и был главный вопрос, не так ли? — И он просто… рассказал тебе всё это? — не выдерживает Кэнто. Это звучит слишком уж щедро. — За плату, — лениво замечает Годжо. У Кэнто кровь стынет в жилах, если бы он не напоминал себе, что при всей своей небрежности Годжо Сатору куда более проницателен, чем кажется. — И какова была эта плата? — осторожно спрашивает Кэнто. Губы Годжо искривляются в кривую улыбку. Это горькая вещь, думает Кэнто. И ещё что-то… что он не может точно распознать. — Он сказал, чтобы я передал Юте-куну одну вещь, — отвечает Годжо с притворной лёгкостью. — Забавно, правда? Кэнто знает, чувство юмора у Годжо Сатору — ниже плинтуса. Так что не удивительно, что он говорит дальше: — Он сказал передать Юте-куну вот что… На губах Годжо — ироничная усмешка. Некрасивая. — …если кто-то дорогой тебе умирает у тебя на глазах — закрой глаза. Тишина заполняет всю квартиру Кэнто, будто опрокинутое ведро тьмы. — И когда я сказал ему, что Юта-кун уже видел, как умирает Рика, знаешь, что он сделал? Годжо не ждёт ответа. — Он спросил… Клан и кровь, думает Кэнто. Пропитано этим до самой души. — А какую цену он заплатил, чтобы попытаться вернуть её?