Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

— Он превратил её в проклятие, — медленно и тихо повторяет Учиха Обито. Он тщательно пережёвывает каждое слово, прежде чем хрипло рассмеяться. Смех его звучит резко, режуще для слуха Сатору. — Предполагаю, это вообще-то считается табу, да? Он смотрит на Сатору так, будто бросает ему вызов, будто провоцирует опровергнуть сказанное. Стоит перед ним как проклятие, вызванное чужой волей. Прикован к этому миру желаниями не своими, а волей давно умершего мага. — Значит, ему удалось вернуть её к жизни, — задумчиво произносит Учиха Обито, голос его режет, как нож. — Ну, поздравляю. Между ними — бесконечность. Наполненная несказанными словами и слишком живыми воспоминаниями. Учиха Обито молчит. Но Сатору и не нужно, чтобы тот что-то говорил. Он и так знает, что молчание тяжёлое не только потому, что речь идёт о запретной магии. Оно тяжёлое потому, что это — слишком знакомо самому Обито. Может быть, потому что его самого когда-то превратили в нечто вроде Рики. Но сейчас? Сатору чувствует: Учиха Обито не ставит себя на место Рики. Он ставит себя на место Юты. В мире дзюдзюцу есть только два типа магов. Те, кто проклинает. И те, кто проклят. Первые обречены жить под тяжестью мира, который не просил быть спасённым. Вторые — навеки обречены. — Немногие сказали бы так, — осторожно говорит Сатору. Мягко, едва уловимо. Подталкивая их обоих к краю. Учиха Обито бросает на него взгляд. Прорыв света сквозь мираж. — Он мог поступить и хуже, — произносит Учиха Обито. Это вызов. Прямой. Слова его — тихий гул надвигающейся грозы. Пламя на кончиках языка. Он смотрит Сатору в лицо, будто говорит: «Попробуй возразить — и обожгись». А Сатору всегда нравился огонь. — Хуже? — спрашивает он.

***

— Он не удивился, — почти отстранённо замечает Годжо. — Когда услышал, что Юта-кун превратил Рику в проклятие. Это, по мнению Кэнто, определённо тревожно. Более чем. Ребёнок, превративший другого в проклятие особого ранга, — если говорить прямо, это чудо. Что-то из ряда вон выходящее. То, что случается раз в поколение, если не реже. — Он выглядело почти… — Годжо делает вдох, словно от воспоминаний у него тянет под рёбрами. — Почти так, будто ожидало этого.

***

— Любопытствуешь, да? — спрашивает Учиха Обито. Легко, почти насмешливо. Но в голосе теперь слышится что-то тёмное. Тон лёгкий, почти игривый, но в этом веселье — угроза, способная утопить Сатору целиком. Сжечь его заживо и развеять пепел по ветру. — А кто бы не стал? — уклончиво отвечает Сатору. Его улыбка — кривоватая, ироничная, как раз к случаю. Учиха Обито снова пристально смотрит на него. Выражение лица — будто осколки звёздной пыли вдруг начали складываться в цельную форму. А потом он снова говорит: — Семья — вот, что нас определяет, — в голосе скользит насмешка. Что-то ускользающее, но уже сожжённое огнём и закатом, что отражается в его глазах, слепя их обоих. — Некоторых — больше, чем остальных. Сатору знает это лучше всех. — Ты думаешь, что знаешь. Думаешь, что понимаешь, — замечает Учиха Обито, поймав его мысли. — Это из-за твоих глаз? Вызов. Прямой, недвусмысленный. Костёр уже разожжён. Взгляд Учихи Обито сталкивается с его собственным. Багровый против неба. Цвет крови в танце заката. Слой за слоем, думает Сатору. Медленно, но верно… Он пробирается к настоящему Учихе Обито. Кто бы он ни был на самом деле. Под всем этим. Под кроваво-красными глазами, саркастичными улыбками и ленивыми насмешками. Кто из них настоящий? Тот, кто почти бережно приподнял с него повязку? Или тот, кто стоит перед ним сейчас — с глазами, острыми, как лезвие, и улыбкой, способной прорезать солнце? Сатору хочет знать.

***

— Это клан Учиха, — говорит Сатору Кэнто. В его глазах — алое сияние. Оно вращается и вращается, узор, от которого невозможно отвести взгляд. Кружится в бесконечности, в вечности, в чём-то за пределами времени. Цветок, распускающийся среди крови. Цветок, что несёт в себе смерть и тление. Вращается и вращается. Как детская вертушка в воздухе. Зрелище, созданное, чтобы заворожить. Чтобы отвлечь — пока ты не потеряешься в них и не растворишься окончательно в красном, красном, красном взгляде. Красные глаза, кружатся всё быстрее. Пока не отнимут у тебя всё. Пока не поглотят твою технику и не проглотят тебя целиком. Не оставят ничего — только кровь на земле и голубое небо над ней, нетронутое, равнодушное. Красное — как кровь. Голубое — как небо. Сатору знает, что его предок не смог устоять перед этим зовом. Перед красным — огня и крови. Перед тягой к смерти и усмешкам, острым, как ножи, за которыми скрывается нечто большее. Перед алым, которое может притянуть бесконечность и забрать её себе. Забрать и обрушить небо в свои руки. Глаза Учихи Обито — красные, красные, красные. Предупреждение. Угроза… Зов сирены. Те, кто рождён с Шестью Глазами, знают всё с рождения. Они приходят в мир как боги и уходят как боги. Им суждено быть выше всего — выше земли, выше мира… Но если где-то есть кто-то, кто может сравниться с ними. Кто может поглотить их полностью и оставить после себя лишь всплеск крови… Сатору хочет знать. — Всё дело в глазах, — произносит Сатору. Эхо слов Учихи Обито.

***

— Всё дело в наших глазах, — произносит Учиха Обито тихо, почти напевно. Будто кто-то макнул кисть в чернила и окрасил холст в алый. Такой же красный, как глаза Учихи Обито. Но Сатору не верит, что хоть одно чернило в мире способно передать этот оттенок. Он расцветает ярко и пронзительно под светом заходящего солнца, почти мерцая, как свежая кровь, только что пролитая на поле боя. Видимая лишь на мгновение, прежде чем тускнеет. Предательские глаза. Глаза, созданные, чтобы внушать страх. С узором, не похожим ни на один другой. Вечно вращающимся, бесконечно. — Быть Учихой — значит иметь эти глаза, — говорит Учиха Обито, словно цитируя кого-то. Его голос становится расплывчатым, почти теряющимся в ветре. — Но не каждому Учихе выпадает такая честь. Его губы искривляются в кривой, горькой улыбке. Яд, осевший на снегу. Сатору думает, что он понимает это, как никто другой. Учиха Обито фыркает, глядя на его выражение — почти насмешка. — Ты и это, думаешь, понимаешь, да, Сатору? — его имя звучит непринуждённо, почти естественно. Будто Учиха Обито знал его всю жизнь. Всегда. — Как ты обрёл свои глаза? Сатору лишь улыбается. Улыбка у него — легкомысленная, почти безвесомая. Шесть Глаз нельзя «обрести». С ними либо рождаются как божество, либо — никем. Либо тебя выбирают боги, либо ты остаёшься ничем. — Я думал, ты и так знал, — отвечает Сатору с лёгкостью. Уклончиво, в своей манере. Учиха Обито снова фыркает. На этот раз грубее. Резче. Ближе. Без прежней сдержанности и вежливости. — Значит, ты уже знаешь, — произносит Учиха Обито. — О той чести, к которой стремятся все Учихи. Сатору приподнимает бровь. На его лице на миг появляется недоумение, прежде чем он снова легко улыбается. — Правда? Красное против синего. Цвет первой крови, расплывающийся по небу. Окрашивая весь мир в алое. — Правда, — говорит Учиха Обито, уверенно. — Это началось в тот день. День, с которого всё пошло по пути «Юты». История разворачивается. Чернила проливаются на белый холст, переписывая весь мир заново. Окрашивая всё в красное, красное, красное.

***

— Он назвал это честью, — произносит Годжо задумчиво. — Обрести эти глаза. Кэнто догадывается, о каких глазах идёт речь. О тех самых, красных. Глазах, что преследуют в воспоминаниях всю оставшуюся жизнь. Напоминающих кровь. Пятна. Память. — У него извращённое понимание чести, — говорит Годжо, горько, с сарказмом.

***

— Мы не рождаемся с этими глазами, — история разворачивается перед Сатору. Пропитанная кровью детей, вынужденных повзрослеть слишком рано, и стариков, что толкнули их к этому. — Чтобы обрести их, ты должен быть сильным. Учиха Обито делает паузу. Будто обдумывая свои слова. — Или, по крайней мере, так говорят, — добавляет он тихо. — Но на самом деле всё наоборот. В его глазах живут воспоминания. Сатору уверен, ни одно из них не приносит радости. — Истинный путь к этим глазам — быть слабым, — продолжается история. Пропитанная кровью. — Быть слабым. Слабым и отчаявшимся. На грани смерти — и тогда ты сделаешь всё, чтобы обрести силу. Силу защищать, — чернила, алые, проливаются на чистый холст. — Позволь своему страху захлестнуть тебя, а потом — пусть твоё стремление пересилит даже этот страх, и тогда ты будешь благословлён. Учиха Обито оборачивается к нему и говорит: — Юта был слабым, не так ли? Я представляю, что ребёнок в его возрасте не мог быть сильным. — Его губы искривляются, как будто он вспомнил какую-то внутреннюю шутку. — А может и нет. Может, он был слишком талантлив. Чересчур. Миг. Потом ещё один. — Но в конце концов, — говорит Учиха Обито, — талант ничего не значит, если у тебя нет этих глаз.

***

Это — нечто ужасное. Способ получить эти глаза. Эти глаза, окрашенные в алый. Эти глаза, как кровь. Как кровь, что проливается в тот день, когда они пробуждаются. Тебя подталкивают к краю. К самому краю… Сражайся или умри. Осознай: либо ты получаешь эти глаза, либо погибнешь. Клан Учиха утопает в этом болоте. Сатору не может подобрать слов. Какая же в этом честь? Заставлять детей — не старше тринадцати — выходить на поле боя, где они либо погибнут, либо станут «почётными»… Какая же честь в этом? Какая честь может быть в крови детей? Он не знает. Но клан Учиха знал. Он задаётся вопросом — когда Учиха Обито получил эти глаза? До того, как обрушились камни? Или после? Было ли хуже, если он получил второй шанс на жизнь чудом, через пробуждение глаз, лишь для того, чтобы его всё равно бросили на заранее подготовленную смерть? Или было хуже, если мальчика зажало под камнями, и его судьба решалась — жить или умереть — в зависимости от того, загорятся ли у него глаза? Ведь они бы не дали проклятие ребёнку, которого не посчитали «достойным». Хуже и ещё хуже. Была ли жизнь Учихи Обито хоть когда-нибудь не выбором между двумя ядами? Ты, тоже, значит, знаешь. О чести, к которой стремятся все Учиха. Сатору смотрит на Учиху Обито. Беспристрастно, и почти с насмешкой, как будто тот сам развлекается своей собственной жалкой историей. Он не может не думать о том мальчике, который был когда-то. О мальчике, что когда-то существовал. О мальчике, который был слаб и умирал под завалами. Ты и правда мечтал об этой чести? А главное… Она была всем, чего ты хотел? Сатору думает — вряд ли. С того самого момента, как Учиха Обито, мальчишка, оказался на пороге смерти. С того самого момента, как его глаза зажглись алым. Судьба была предрешена, полотно уже начерчено. Чистый холст теперь выкрашен в цвета крови. С того момента, как он стал «почётным», он был избран. Сатору — Почтенный. Избранный с рождения. Учиха Обито — почтенный. Избранный через смерть. Честь, думает Сатору, — забавное слово. Для него честь — это божественность и бесконечность. Для Учихи Обито честь — это смерть и кровь. Но для них обоих… Честь в семье. В крови. В наследии. В благословении, скрытом в их глазах. Род Годжо — неприкасаемый, вечно в облаках. Клан Учиха — давно мёртв, погребён и предназначен для забвения. Уничтожен за одну кровавую ночь, в оттенке такого же алого, как их глаза. Он смотрит на Учиху Обито — до бесконечности, но всего лишь в трёх шагах. И не может не думать о другом человеке, стоящем на его месте. О другом, обладающем Шестью Глазами, глядящем на Учиху Обито. Синий против красного. Небо, которого не достать, и запачканная в крови одежда. И наверняка тот человек тоже думал: Наши судьбы, должно быть, перепутаны.

***

— Клан Учиха не рождается с этими глазами, — говорит Годжо. В его голосе что-то сбивается, как будто внутренний камертон внезапно фальшивит. — Похоже, эту «честь» они должны заслужить. Слово «честь» звучит, как насмешка над самим собой. Улыбка Годжо — тонкая, почти ядовитая. — Через свои эмоции, — продолжает он. Его голос колючий, холодный, неправильный. Кэнто чувствует, что опять что-то вывело его из себя. — Триггер кроется в их чувствах. В их проклятой энергии. Годжо машет руками, и Кэнто уже готовится к объяснению. Недобровольный участник в этом очередном монологе. — Представь себе, — начинает Годжо. — Ты сталкиваешься с проклятием, которое тебя убьёт. Прямо в точку, даже для Годжо это слишком прямолинейно, думает Кэнто. — Ты не хочешь умирать, потому что ты ребёнок, потому что ты ещё совсем юн. И ты знаешь, что выжить можно только одним способом, — неопределённый жест. Ногти Годжо царапают поверхность стола. — Техника твоего клана. Кэнто совсем не нравится, куда всё идёт. — В этот момент твоя проклятая энергия достигает своего пика, — объясняет Годжо. — Отчаяние, страх, всё, что ты чувствуешь — всё это сливается, усиливается, пока не пересекает тот самый порог, и ты пробуждаешь глаза. Выжечь столько проклятой энергии — это почти… — Именно, — произносит Годжо с кривой усмешкой. — Это уровень проклятой энергии, который не считается нормальным, которого ты не должен достигать. Пальцы Годжо постукивают по столу. Кэнто переживает за его целостность. — Ты превзошёл свои пределы, без сомнения, — тук. Тук. Тук. Гнев Годжо нарастает. — Но цена? Кэнто и так знает. Он достаточно знает, чтобы понимать: ничего хорошего в этом нет. Особенно для детей. Их тела ещё хрупкие, их проклятая энергия ещё только формируется. Стол под пальцами Годжо трещит, покрывается вмятинами. В воздухе висит его проклятая энергия. — Если влить слишком много проклятой энергии в, скажем, этот стол — он треснет, — говорит Годжо спокойно, почти равнодушно. — Если влить слишком много проклятой энергии в ребёнка — он тоже треснет. Это ужасная техника, думает Кэнто. Быть доведённым до предела, до состояния, где всё решается — умрёшь ты или выживешь — в зависимости от того, достигнет ли твоя энергия нужного уровня. Они ломаются. Во всех смыслах этого слова. Тело не предназначено для таких нагрузок, разум — тем более. Часто забывают, что проклятая энергия — это концентрат негативных эмоций, превращённых в силу. Обычно её можно контролировать. Иногда она просто немного дискомфортна. Но для тех, кто пересёк тот порог, для тех, кто сжёг своё тело ради пары глаз… Для детей, стоящих на пороге смерти, чувствующих настолько сильно, что это пробуждает глаза… Воздействие на их разум невозможно представить. Большинство детей-магов хотя бы имели базовую технику клана, пусть это и слабое утешение. У клана Учиха не было ничего. Или ты доходишь до предела и становишься «почётным», или умираешь слабым. Это дерьмовая техника. Та, что ломает детей. Согласно мрачной истории Учихи Обито. Мысль вспыхивает в сознании Кэнто. Он задаётся вопросом — Обито пробудил эти глаза до своей первой «смерти»? Мальчишка был слабым и оказался на грани гибели. И, вероятно, не в первый раз. Кэнто с трудом может представить, чтобы в ребёнка, не ставшего «почётным», кто-то вложил проклятие. От этой мысли становится тошно. И ещё страшнее — осознавать, что кто-то действительно так поступил. Что хуже: «убить» ребёнка, которому едва дали шанс на жизнь? Или взять «слабого» ребёнка, не пробудившего глаза, и судить — достоин ли он жить или нет? Без сомнений, Годжо уже думал об этом. — Но Оккоцу — нет, — замечает Кэнто. Оккоцу, насколько все знают, стабилен и в полном порядке. — Юта-кун не пробудил эти глаза, — говорит Годжо, его голос лёгкий, но в нём кроется что-то ужасающее. — В тот момент вся его проклятая энергия ушла на то, чтобы привязать Рику. Хватка Годжо ослабевает. Столу Кэнто, возможно, ещё повезёт. — Вместо того чтобы прорваться за пределы внутри своего тела, вся его энергия ушла в Рику, — объясняет Годжо. — Так появилась Рика — проклятие. А Юта получил часть способностей, переданных ему по наследству. Мгновение. Потом ещё одно. — Но создать только Рику было бы слишком уж удачно, не так ли? Они переглядываются. Удача — редкий гость в мире магии и проклятий.

***

— Юта создал проклятие, — размышляет Учиха Обито. — Наверняка ты задаёшься вопросом, как такое возможно, если наши глаза способны лишь на подражание. Мир Сатору переворачивается и искажается. Кажется, он получил ответ, и в то же время пустота манит его. Сатору хочет знать. — Я не расскажу тебе это просто так, — говорит он решительно, жёстко. Голос, словно созданный лишь для приказов и колких слов. Солнце опустилось ещё ниже, мир окутывает лёгкая дымка, всё приобретает почти багровый оттенок. — Знаю, — отвечает он, легко и игриво. Голос — мягкий, приглушённый, словно намазанный мёдом — чтобы усыпить и заманить. Глаза, в которых будто растворили тушь, поднимаются к его собственным. Учиха Обито улыбается — как звезда, рушащаяся сама в себя. От мягкости и розового не осталось и следа; лицо озарено оранжево-красным светом, придающим ему жестокость и ярость. — Ты готов заплатить? — Если это в пределах моих сил, — отвечает он, мёд в голосе и змея в груди. Учиха Обито резко смеётся. Мягкий смех давно канул в прошлое. — Для такого, как ты? — короткая пауза, будто чтобы подчеркнуть следующее. — Сомневаюсь, что хоть что-то когда-либо было вне пределов твоих сил. Учиха Обито улыбается — расцветающая чёрная дыра. Его глаза впиваются в глаза Сатору. Наверное, вот каково это — когда неудержимая, зияющая бездна пытается поглотить саму бесконечность и не оставить ни крошки. — Высокая оценка, — лениво отвечает Сатору. — Я знаю таких, как ты, — говорит Учиха Обито. Уверенно, точно. — Вы никогда не верите, что что-то недосягаемо. У вас есть одна огромная ошибка, одна великая неудача, которая будет преследовать вас до конца жизни, но вы всё равно считаете себя непогрешимыми, потому что эта ошибка — единственная. И будет единственной. Всё это время Сатору наблюдал за Учихой Обито. Отмечал его привычки и жесты. Но, полагает он, следовало бы помнить: когда ты смотришь в бездну, она смотрит в ответ. Учиха Обито — не дурак. Он играет в эту игру давно. Наверное, дольше, чем Сатору. Игра под названием «ты читаешь меня, а я читаю тебя, и к концу я напишу роман о твоей жизни, пока ты всё ещё ищешь хоть намёк на мою». Он играет мастерски. Он знает, что сам — загадка, которую нужно разгадать, и делает ставку на то, что разгадает тебя раньше, чем ты его. Сатору сделал один шаг навстречу. Учиха Обито — остальные девяносто девять. От Юты к Юдзи, к Рёмэну Сукуне… Какие шаги он не предпринял? Какие крошки не оставил? Тропа из хлебных крошек и паутинных нитей. Ведёт ли она к ведьминой избушке или к Минотавру — кто знает. Он плетёт этот след, сознательно или нет. Но он понял: в нём есть нечто, что притягивает Сатору, заставляет того желать завершить головоломку, сложить всё в целое. Он прошёл девяносто девять шагов. От своих ответов до своей осанки. От своих вопросов до взгляда. Теперь он просит Сатору сделать последний шаг. Закрепить их игру. Осознать ставки. Пал вторая вуаль. Маска гнева и злобы исчезла. Теперь — третья. Жестокая, злая и почти игривая. Интересно, сколько слоёв он сможет снять, прежде чем увидит настоящего Учиху Обито. Сколько ещё копать, пока не останется лишь мягкая плоть человека, которым он был мгновение назад — пока не осознал, что стал слишком мягким. Вторая вуаль спала, расстояние между ними — бесконечность, без трёх шагов и двух вуалей. Повязка на глазах — лишь прелюдия. Кажется, он уже увяз по шею в болоте. Осталось только идти глубже, искать крошки и паутинки внизу. Это уже не игра, вот что говорит Учиха Обито. Он увидел его. Он знает, что Сатору хочет быть увиденным, и поэтому он увидит его до конца. Снимет повязку, потом — улыбку. Разберёт его по кусочкам и увидит. Он говорит, что даст Сатору вкус истины, если тот тоже прыгнет в бездну и отдаст ему то, чего он желает. Он увидит Сатору и заставит пожалеть, что тот вообще жаждал его внимания. Он сделает один шаг, а Сатору — второй. Это будет танец, он говорит. Для них двоих. Учиха Обито улыбается — катастрофа из человеческих ошибок и заблуждений, сжавшаяся в одно существо. Его глаза ищут. Его глаза прожигают почти саму бесконечность. — А что насчёт таких, как ты? — спрашивает Сатору. Приподнятая бровь, вечная улыбка, совсем не приятная. Но уже меньше, чем раньше. Меньше фальши, больше правды — такой, какой и есть Учиха Обито. Неверный, неестественный, но такой, до кого хочется дотянуться, ухватить, собрать из кусочков образ неразгаданного, таинственного Учихи Обито. Вторая вуаль спала, Учиха Обито кажется честнее, чем когда-либо. И в то же время — никогда не был столь непостижим. Сатору хочет видеть. Он хочет увидеть и пряничный домик в конце тропы, и смертельного быка у края нити. Он хочет снова увидеть того человека. Учиху Обито, человека. Учиху Обито, который улыбнулся и сказал: — Красивые глаза. — Хочешь потратить свой вопрос на это?

***

— Эти глаза питаются эмоциями, — говорит Годжо, голос одновременно лёгкий и напряжённый. — Они питаются отрицательными эмоциями. Это страшная сила. Особенно когда она достаётся ребёнку. — Так вот…

***

— Как ты думаешь, что произойдёт, если ребёнок увидит, как кто-то дорогой ему умирает прямо у него на глазах? — грубо спрашивает Учиха Обито. Это будет пиршество, думает Сатору. Для тех глаз, что питаются болью, сожалением и отчаянием, и не умирают. — Это уже не то же самое, что раньше, — говорит Учиха Обито с лёгкой усмешкой. — Это куда сильнее. А то, что происходит дальше — клановая тайна. Он бросает на него взгляд. Приценивается к нему, оценивает и бросает вызов. Ты окажешься достоин? — Впервые — это отчаяние, — произносит Учиха Обито, будто читает заклинание. — Во второй раз — это горе. Мгновение. Ещё одно. — А в третий раз — это запрет.

***

— Эти глаза, — говорит Годжо, растягивая слова, — проходят через несколько фаз. Словно цветок. Смертоносный, коварный. — Впервые — это отчаянное желание выжить, — говорит он, будто пересказывает слова кого-то другого. — Во второй раз — это невыносимая боль от потери того, кто тебе дорог. Это кровавая история. — А в третий раз — это что-то запретное, — Годжо делает паузу, пусть и короткую. — Не уточняется, какое именно. Клан и кровь. Клан Учиха. Их кроваво-красные глаза — способ активации каждой стадии… Это кроваво. Это жестоко. Это сделка: отдать одно, чтобы получить другое. Это выбрасывать куски самого себя — обрывки, лоскуты, мясо — ради силы. Ради ещё одного шанса. Ради ещё одной порции удобрения, чтобы твои глаза могли ею насытиться и расти. Словно прочитав выражение лица Кэнто, губы Годжо изгибаются в подобие улыбки.

***

— Твой Юта, должно быть, пересёк оба моста одновременно, — заключает Учиха Обито. — Вам повезло, что он всего лишь создал проклятие. Сказано просто, небрежно. Будто поступок мальчика, нарушившего запрет, можно так легко отмахнуть рукой. Будто создание проклятия — не одно из худших преступлений, что может совершить маг. — Ты мне не веришь, — говорит Учиха Обито, ровно и ясно. Будто чтение с лица Сатору — его обычное занятие. — Нет, ты веришь, но не можешь осознать, что может быть хуже, чем мальчик, создавший проклятие, чтобы оно стало его спутником. Улыбка — язвительная. Красные глаза прожигают даже сквозь бесконечность. — Давай, спрашивай, — Учиха Обито делает жест. Смертоносный цветок распускается, и его аромат дурманящий. — Давай, Сатору. И Сатору спрашивает. Вопрос задан. Свиток разворачивается. Он пропитан алым.

***

— Клан Учиха, — говорит Годжо легко, почти небрежно. — Должно быть, был довольно силён. На чём держалась эта сила, они не уточняют. Есть вещи, которые лучше не озвучивать, и эта — из тех. Лучше оставить её зарытой глубоко. Она на самом краю языка, но не произносится вслух — словно призрак, касающийся кожи, и стоит сказать это, как будто нарушишь древнее табу или сорвёшь печать с векового проклятия. Мир дзюдзюцу никогда не страдал от нехватки жестокости и запретов. Он на них и был построен. И для такого клана. Для клана Учиха… Их сила была в них самих. В их отчаянии, в их горе, в их ярости, в их безумии… Это питало их. Питало их глаза. Питало их, как никого другого. У каждого клана — свой источник силы. То, что подпитывает их техники. У Зенин — контракты. У Камо — кровь. У Годжо — Бесконечность. А у Учиха, когда-то, — их собственные чувства. Они, должно быть, и впрямь были сильны, хотя бы потому, что таковы законы равновесия. Отдай одно — получи другое равной ценности. А клан Учиха? Они отдали сперва свою смерть, потом — самого дорогого человека, а потом и собственную мораль… Они отдали всё. И сила, должно быть, была дарована им немалая. Но одновременно… И проклятие было не менее страшным. Для клана Учиха самым страшным врагом был не смертоносный дух и не жестокий маг. А сам клан. Это никогда не было вопросом если. Это всегда было когда. Когда они сгорят, и все идеалы, которых они когда-то придерживались, рассыплются в прах. Когда их настигнет проклятие, до того как оно полностью овладеет ими, или когда они сами пересекут черту и уже не смогут вернуться, и будут пылать, пока весь мир не сгорит вместе с ними. Остаётся только вопрос — кто? Кто подберёт осколки, а кто сожжёт тело? Похоже, до обоих начинает доходить истина.

***

— Ты знаешь, — спрашивает Учиха Обито, — что происходит, когда Учиха пытается воскресить кого-то? Сатору может лишь слушать. — Мы пытаемся, и терпим неудачу, и понимаем, что мёртвых не вернуть, — в глазах Обито застыли воспоминания. Ни одно из них не сулит ничего хорошего. — Кто-то из нас смиряется. И всё равно ломается. Кто-то отрицает. И всё равно терпит поражение. Кто-то игнорирует. А потом это возвращается и настигает. В итоге, нам всем приходится столкнуться с реальностью. А затем… Молчание. Мгновение, может, два. Шёпот, сухой, едва слышный, прорывает тишину. — Ты знаешь? — Учиха Обито смотрит на Сатору. Вызов и насмешка. Огонь и мотылёк. — Безумие можно записать кровью.

***

— Те, кто доходит до второй фазы, — размышляет Годжо, — в итоге все сходят с ума. Это сказание без счастливого конца. Клан, наделённый силой, но утративший радость, чтобы наделить ею свои глаза. Клан, члены которого застряли в своих сожалениях и призраках. Члены, обречённые на безумие, становящиеся проклятыми, использующими свою силу во зло. Сведённые с ума собственной техникой. И кто-то должен был заниматься теми, кто сходил с ума. Теми, кто выходил за грань, переступал черту. Род и кровь. Обычно в кланах именно родня устраняет безумцев. Стирают пятно, возвращают честь. Забирают позор и восстанавливают имя. Кэнто сомневается, что у Учиха было иначе. Рождение и смерть — всё во имя клана. Ты живёшь ради клана, сражаешься за него, умираешь ради него. А для Учиха — ты совершаешь и табу ради него. Кэнто может прикинуть, в чём заключалась «третья фаза». Табу — убить собственную кровь. Во имя чести, имени, достоинства. В обычных кланах отступники — редкость. Такие, как Камо Норитоси — скорее исключение, чем правило. Поэтому само понятие — убить родного — почти невозможно представить. А у Учиха это было не если, а когда. — В третьей фазе точно надо перейти очередной порог, — размышляет Годжо. — Без сомнений, она даёт больше силы. Но и цена тоже выше. Тяжесть силы, осознаёт Кэнто. Должна быть невыносимо тяжёлой, для клана Учиха. — Убить своего, — Годжо произносит в тишине. — Вот это точно подойдёт. Кэнто может представить себе. Сама мысль… Убить своего. Быть убитым своим. Сколько же проклятой энергии это должно было рождать… Сначала ты отдаёшь свою первую «смерть», потом — того, кто тебе дорог, а потом — свою кровь. Всё это — как удобрение, чтобы глаза могли расти. Расти. Расти. Это сильные глаза. Копирующие. И, несомненно, за ними стоит нечто большее, чем просто узор. Кэнто не сомневается, что в глазах Учиха Обито скрыто больше, чем просто внешний вид. Это сильные глаза. Но стоит ли оно того? Отдать всё, чтобы получить больше силы? Возможно, для Учиха — стоило. Возможно, это было для них настоящей честью. Но у Кэнто подступает тошнота. Он представляет детей, ровесников Итадори, которые должны всё отдать. Представляет другого ребёнка, стоящего в морге, перед телом товарища, что уже остыло, и как кто-то говорит ему, что он «достоин» пойти дальше. Кэнто не променял бы Хайбару ни на какую силу. Но у Кэнто и не было выбора. Кэнто сомневается, что он был у Учиха. Люди умирают. И с этим ничего не поделаешь. Умирают — и уходят навсегда. И больше не улыбаются тебе своей безумной, наивной улыбкой. И самое страшное — знать, что, может быть, ты мог что-то изменить. Или не мог совсем ничего. И может быть, для клана Учиха, получить силу из боли — было единственным способом вынести смерть. Может быть, это помогало им думать, что смерть любимого была ради чего-то, и потому — правильной. Но это не значит, что это утешало. Жить, зная, что двигаться вперёд можно лишь тогда, когда из тебя вырвали сердце — какое же это бремя. Спать, просыпаться, дышать, и знать, что, чтобы двигаться дальше… Кто-то близкий должен умереть. А чтобы зайти ещё дальше… Ты должен запятнать руки кровью родных. Просто знание об этом должно было висеть над ними, как клинок, готовый упасть в любой момент. Мир дзюдзюцу всегда был полон трагедий и сожалений. И чем дальше Годжо продолжает, тем яснее становится — клан Учиха воплощает всё худшее из этого мира. — Но они же понимают, что Учиха Обито может сойти с ума в любой момент, — продолжает Годжо. Он ещё не закончил этот кошмар. — С проклятием внутри и техникой, что только подливает масла в огонь — сомнений нет. Однажды он сойдёт с ума. Кэнто уже представляет себе, насколько это опасно. Сойти с ума, будучи сосудом… Это ужасно рискованно. И скорее всего, так и случится. Угроза, буквально стоящая у ворот. Значит, должно быть что-то, что удержит. Что-то вроде… — Именно, — почти смеётся Годжо. — Представляю вам моего ужасного, никудышного, до невозможности скучного предка. Что-то вроде этого. Но Шесть Глаз и Бесконечность не появляются в каждом поколении. Это всего лишь бросок костей от прихотливого бога. Каждый раз, когда рождается ребёнок в клане Годжо, судьба проверяется заново. Станет ли он почётным — или обычным. — Но это значит, — говорит Годжо, — что клан Учиха не сможет сделать сосудом кого-то из своих, если не найдётся Годжо с подходящей силой. А это их точно не устроит. Разумеется. Всё сводится к одному. Сила. И не только физическая. Но и сила кланов, власть между ними. Если у тебя есть сосуд — у тебя есть больше силы, чем у большинства, размышляет Кэнто. И не иметь такого козыря или отдать его — значит проявить слабость. Сила и политика. Честь и клан. В страхе потерять власть… Безумие — всего лишь очередная преграда.

***

Один вопрос. Всего один. И только его Сатору получит. Только на него Учиха Обито готов ответить. Один-единственный вопрос. Сатору мог бы задать почти бесконечное множество вопросов. Большинство из них были бы пустыми, банальными. Но он всё равно хочет знать. Он хочет знать час рождения Учихи Обито. Было ли это с рассветом, или с заходом солнца, предвещающим страшное будущее. Он хочет узнать о детстве Учихи Обито — дальше, глубже, чем те расплывчатые намёки. Он хочет понять, что сделало Учиху Обито тем, кто он есть. Он хочет знать, где закончился Обито-ребёнок и где начался Обито-мужчина. Он хочет знать. Он хочет знать, любит ли Учиха Обито красный цвет. Или же он его ненавидит всем сердцем, ведь это цвет его глаз. Тех самых глаз, которые только берут, берут, берут — пока не останется ничего, кроме силы и безумия. Тот же цвет, что кровь, когда-то бегущая по венам и делающая его Учихой. Тот же красный, что и у веера на его спине. Он хочет знать. Но он знает, как никогда раньше, что не должен спрашивать. Сосредоточься, — напоминает себе Сатору. Под светом солнца, что давно скрылось за горизонтом, оставив только холод и последний отблеск лета. Ради Юты и ради Юдзи. Он должен задать правильный вопрос. Сделать правильно для них обоих. Сатору теперь учитель. И — нравится ему это или нет… Он Годжо-сэнсэй прежде, чем он просто Сатору. И потому он хоронит бессмысленные вопросы за языком. Оставляет их умереть быстрой смертью — прежде чем спрашивает: — В чём заключался предохранитель? Учиха Обито на мгновение замирает, словно не ожидал такого вопроса. Пауза коротка, но кажется значительной. Всё сводится к этому. К предохранителю. К стопору. К защите между проклятием и безумием в венах. Как бы ни выпали кости — это важно для Юты или Юдзи. Проклятие или безумие. Одно из двух должно быть удовлетворено, чтобы кто-либо даже подумал о том, чтобы выпустить Учиху-сосуд. Тем более клан Учиха, что знает — до глубины вен — как легко сходит с ума кровь. — Я, кажется, уже говорил тебе, — произносит Учиха Обито. Приближаясь. Всё ближе, всё ближе сквозь бесконечность, что разделяет их. На грани. Сатору чувствует себя словно в шаге от солнца. Палящее, обжигающее. Словно мотылёк, летящий на пламя. Красный. Красный. Красный. Эти глаза прожигают его насквозь. Пронизывают бесконечность и касаются кожи. Как огонь и кровь. Они оставляют след. — Печати, Сатору, — продолжает Учиха Обито. Простой, как день. Печати. Снова — печати. Обито, который заявлял, что это не его область, а теперь весь переплетён в них. Печати для проклятия? Но тогда… Учиха Обито тянет руку — и едва касается его груди. Или, по крайней мере, пытается. — Чтобы сдержать. Чтобы контролировать, — говорит Обито. — Написанное на бумаге. Слабое давление сквозь бесконечность. Касание, жгущее, прожигающее. — На коже. Усмехается. Как цветок в расцвете. Чернила опрокинуты. Они окрашивают мир в красный. — Сердце можно запечатать, колдун, — говорит Учиха Обито, словно эхом. — Точно так же, как любую бумагу.

***

— Печать была на сердце Учихи Обито, — говорит Годжо почти рассеянно, копаясь в воспоминаниях и мгновениях. — Она была не просто для контроля над безумием или проклятием. По крайней мере, не только для этого. Чем глубже они идут — тем бездоннее становится путь. Что под ними — это бездна. Расположение печати. Переключатель уничтожения — прямо над сердцем. Привязанный к случайному удару. — Над сердцем, — говорит Годжо. Горько усмехаясь. — Хорошее место, чтобы изгнать то, что внутри. Но что-то пошло не так. — Именно, — говорит Годжо, будто читая мысли Кэнто. — Печать так и не сработала. Если бы сработала, Учихи Обито не стоять бы сейчас перед ними. Живой и целый. Целее некуда. Проклятие. — Как насчёт того, чтобы вырвать сердце? — говорит Годжо с насмешкой. — Как способ исполнения казни. Не может быть… — Это ведь удалит и печать, разве нет? — продолжает Годжо, наверняка только чтобы раздражать Кэнто. — И это было бы вполне логичной судьбой для Учихи Обито. По крайней мере, для тех, кто «не в курсе». Пауза. Словно подчёркивая: — На бумаге, так сказать. Мгновение. Второе. — А кто бы знал? — спрашивает Годжо, не к кому-то конкретно. — Кто бы догадался, что изъятие сердца — это способ спасти Учиху Обито? О печати никто бы и не вспомнил, я так полагаю. А действовать нужно было быстро, прежде чем кто-нибудь активировал эту печать. Кто-то должен был успеть раньше. Возможно, использовать своё положение. Сказать, что только он может это сделать. Сказать, что иначе никак нельзя. План, что требует двоих. Нет — достаточно одного. — На бумаге — это казнь Учихи Обито. На деле — спасение от неминуемой смерти, — заключает Годжо. — Ради возможности превратить его в проклятие. Занавес опускается. Под ним — новые вопросы. Проклятый клан Учиха — что случилось там? Зачем печать — каков был её замысел помимо выключателя? Что с другими сосудами? Что пошло не так? И самое странное… Почему бы Годжо, у которого весь мир в руках, отбросить всё это… ради Учихи Обито? Чем дальше они идут — тем больше возникает вопросов. Кэнто чувствует, будто его втянуло в страшный мир Годжо. И ничего он с этим поделать не может.

***

Перед Ютой стоит человек. В зловещем облачении и с суровым выражением лица. — Я просил твоего учителя передать новости, — говорит Учиха Обито. Голос хриплый, глубокий. — Но, думаю, кое-что лучше говорить лично. Учиха Обито стоит на пороге дома Юты. — Семейные дела. Уголки губ чуть поднимаются. Красное сталкивается с чёрным.

***

За окном — проклятие. Фигура знакомая. Оно вытягивает ноги и, кажется, получает удовольствие, ныряя в комнату пацана. Уголки губ приподнимаются. — Ты не сосуд, — говорит Рёмэн Сукуна. И нечто улыбается в ответ. Проклятие без имени. — Я — его клон. Посланный проверить… Итадори, — говорит проклятие. Голос — как хор. Словно каждое слово вырвано из разных предложений. Каждое имя Юдзи вытянуто нарочито, будто существо ещё не научилось говорить. — Или… я должен был быть. Нечто смотрит на Сукуну сверху вниз. Оно улыбается. Узор в его глазах — совершенно уникален. — Обито всегда был немного небрежен, — ленивое протяжное замечание. Голос — как у сосуда, но и не совсем. И всё же он звучит больше как сосуд, чем сам сосуд. Голос меняется, искажается, развивается. С каждой буквой. С каждым словом. — Даже в детстве.