Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Сатору родился особенным — с небом в глазах и безграничной энергией в венах. С его рождением мир замер, проклятия дрогнули, маги замерли и возликовали. Мать заплакала, отец рассмеялся. Оба — от счастья. Он появился на свет, и все маги начали наперебой стремиться благословить — и быть благословлёнными — этим младенцем, который едва мог открыть глаза. Даже два других великих клана вынуждены были сохранить лицо, как бы ни была горька их зависть к его рождению, знаменующему их очевидный упадок. Ведь он был благословлённым ребёнком. Тем, кто не познает ни боли, ни страданий. Благословлённый самими небесами — с глазами, что подобны самому небу, и с безмерной проклятой энергией под нежной младенческой кожей. С силой, что однажды может превзойти мифы и легенды. Сатору растили соответственно. Его растили как особенного, и в этом не было сомнений. Он сокрушал любые ожидания, достигал каждой цели, пересекал любую финишную черту с лёгкостью. Он сиял, как единственная звезда своего поколения. Яркая, газовая звезда, затмевающая все прочие. Он всегда был в центре мира. Тем, к кому были прикованы взгляды. От юных до старейшин — все были вынуждены оказывать ему хоть каплю уважения, даже если их душило желание содрать с него кожу заживо. Во всём мире, в небесах и на земле, один лишь Годжо Сатору — почтенный. Мир был добр к Сатору. Ни борьбы, ни конфликта, ничто не могло стать вызовом для бога. (До Гето Сугуру, по крайней мере. Но Сатору считает, что винить стоит только себя. За то, что был слишком мягким, слишком человечным — за то, что позволил себе заботиться о человеке, который, как и все прочие, просто уйдёт и умрёт рано. Никакой борьбы, никакой боли, никаких сожалений — если бы он тогда закалил своё сердце и отдалился от чувств, как это сделал бы настоящий бог.) Учиха Обито тоже родился особенным. Только вот — по неправильным причинам. Если Сатору был благословлён небесами, то Обито, казалось, был ими же проклят. Иначе не объяснить. Сатору растили как избранного, величайшего, как бога среди смертных. Его учили, что всё, чего он пожелает, ему под силу. Что для такого, как он, не существует границ. Что нет ничего — абсолютно ничего — невозможного, если он этого по-настоящему захочет. Он был воспитан, чтобы стать сильнейшим. Тем, к кому обращаются в час беды. Милосердный бог в смертной оболочке. Учиха Обито тоже родился особенным. Сатору не может утверждать, что знает, кто именно растил Обито, но он чувствует: доброты там не было. Какая доброта может быть в том, чтобы так глубоко укоренить в ребёнке мысль, что даже спустя века — даже став взрослым — даже тогда, кем бы он ни стал, он всё равно верит, что больше похож на проклятие, чем на человека? Возможно, ему и не говорили напрямую, что он монстр. Но очевидно, где-то по пути самоощущение Обито — того, кем он был при жизни — уже исказилось. Возможно, это случилось в юности, когда его начали обучать сражаться с другими сосудами. А может, осознание пришло позже — когда его руки оказались по локоть в крови бывших союзников. Сатору вспоминает, как однажды Обито спросил его будто бы небрежно: — Ты пришёл убить меня? Странный выбор слов. Проклятие не убивают — его изгоняют. Учиха Обито был обучен изгонять. Но сам он называл это убийством. Считать такие действия изгнанием — значит отстраниться. Принять, что перед тобой уже не человек, не друг, а монстр, захвативший тело. Принять, что ты делаешь это ради высшего блага. Считать это убийством — значит всё ещё видеть в них живых. Учиха Обито родился особенным. Счастье ли это? Или проклятие? Плакала ли его мать, смеялся ли отец? И делали ли они это от радости или от горя? Сатору не может представить себе этот момент. Держать ребёнка на руках и понимать: он предназначен для величия. Но величия страшного — того, что принесёт клану славу, но самому ребёнку только боль и страдания. В конце концов, Сатору не может представить, что чувствовали давно мёртвые мать и отец, глядя на плачущего младенца. Смех это был или слёзы? Радость или скорбь? Если бы он мог выбрать, он бы пожелал, чтобы это была скорбь. Тогда хотя бы можно было бы сказать, что родители Обито любили его. Что они любили этот завёрнутый в пелёнки комочек больше, чем свой клан. Он сам не знает, хочет ли спрашивать об этом. Это кажется неправильным. Ворошить воспоминания о тех, кто, возможно, любил — или был равнодушен. Но его глаза ищут. И, конечно, Учиха Обито замечает. — Что, ещё вопросы? — сухо произносит он. Но в голосе звучит мягкость — будто он ещё не до конца вернулся из мыслей о давно ушедших людях. Вопросов множество. О сосудах, о проклятиях, о монстрах. Но Сатору вдруг спрашивает: — Твои родители… — заботились ли они? Были ли добры? Пытались ли защитить тебя от этого мира? — Наверное, они были сильными. Это звучит как-то отстранённо, почти бессмысленно, но Сатору понимает, что все другие варианты были бы слишком личными. Такие вещи говорят не между магом и проклятием, а между близкими товарищами. Взгляд Обито на мгновение мерцает — будто он просматривает старые воспоминания. Сатору почти думает, что он не ответит. — Они были обычными, — отвечает Учиха Обито, будто машинально. Потом — пауза. Одна, вторая. — Или, по крайней мере, так мне говорили. В этих глазах скрыты тысячи слов. Что-то вроде скорби, сожаления — и тысячи жизней, которые так и не были прожиты. Учиха Обито никогда не знал своих родителей, даже когда был ещё жив. Умерли ли они или были вынуждены отдать его — вопрос, остающийся в тени, возможно, намеренно. Но намёк есть. Скорбь тонко завуалирована, и взгляд Учихи Обито теряется — возможно, в глубине его глаз прячутся образы мужчины и женщины. Знал ли Учиха Обито, любили ли его родители? Или они любили только свой клан? Годжо Сатору задаётся вопросом, терзался ли этой мыслью Учиха Обито. Жил ли он в неведении и горевал по отсутствию родительской любви? Или, быть может, радовался тому, что не столкнулся с их равнодушием? — Это уже не важно, — легко говорит Учиха Обито. На лице ни следа печали. Возможно, всё было не так, думает Годжо. Кажется, для этого существует особый термин. Шрёдингер. Мёртвый и живой одновременно. Может быть, родители Учихи Обито были для него как кот Шрёдингера. Они существовали в двух состояниях сразу. И этот осиротевший убийца не знал, чего хотел бы больше. Возможно, со временем он решил, что лучше, если они мертвы. Так он не столкнётся с горечью выбора, где клан был важнее ребёнка. Лучше, если они мертвы — тогда ему не придётся встречать их презрение, когда он станет весь в крови. Может, он упустил шанс быть любимым. Но для Учихи Обито, прожившего без любви так долго, — возможно, отвержение было бы более горьким ядом. — Хватит обо мне, — говорит Учиха Обито. Явный признак, что тема закрыта. — Ты ведь учитель. Смена темы резкая, думает Годжо. Но в конце концов, это он сам заговорил о родителях Обито. — Твои ученики… когда… — короткая пауза, будто Учиха Обито боится ответа, но всё же жаждет его. — Когда они становятся настоящими магами? Технически, они уже являются магами, даже если пока ещё ученики. Но Годжо понимает, что вопрос не об этом. Речь идёт о моменте, когда они становятся самостоятельными. Когда они вырастают из-под его крыла и обретают собственные крылья. — Когда заканчивают учёбу, — отвечает он. — Юдзи-кун? Примерно через два года. В выражении Обито — странная смесь печали и радости, которую он не может скрыть. Облегчение в линии глаз и слабая, почти незаметная улыбка. Её едва ли можно назвать настоящей, но всё же — это улыбка. Она делает Обито моложе, и если прищуриться, можно почти представить, что на его щеках играет не свет заката, а румянец жизни. Почему? — думает Годжо. Почему именно этот вопрос? Почему он, такой простой, вызывает столько эмоций? — Понятно, — говорит Учиха Обито. Как дождь после долгой засухи. Такая мягкость, которую Годжо не может постичь. Годжо не понимает. Он хочет понять. Хочет копнуть глубже. Хочет знать, почему. Почему один этот вопрос смог тронуть то, что казалось неподвижным, мёртвым. — А тот… — начинает Учиха Обито, — тот мальчик с мечом? В его голосе — нотка, словно он хотел бы взять слова назад. Но они уже сказаны, и теперь просто висят в воздухе. Для кого-то, кто притворяется, будто его сердце высоко в небесах, сердце Учихи Обито странно близко к земле. — Юта-кун уже начал выполнять задания, — говорит Годжо. — Он особый ранг, и все хотят заполучить его, но он ещё ученик, поэтому круг миссий ограничен. Не говоря уже о том, что Годжо отправил Юту за границу до того, как старшие могли втянуть его в задание, к которому он ещё не был готов. Выражение Учихи Обито немного померкло, но в нём всё ещё остаётся след облегчения. — Похоже, он талантлив, — замечает он. Почти потерянно. — Это… — он замолкает, будто не может подобрать слова. — Хорошо для него. Это отчуждённо и сдержанно. Как проклятие, которое считает, что у него больше нет семьи — возможно, даже само приложило к этому руку — теперь оно стремится держаться на расстоянии. Это — закономерность, думает Годжо. Возможно, для Учихи Обито отсутствие связи лучше, чем отвержение. Тогда не будет боли, если Юта отвергнет его. Даже если бы Юта протянул руку — что он подумает, если узнает, что Обито был причастен к гибели клана? Возможно, для Учихи Обито не иметь никакой связи безопаснее, чем жаждать её и быть отвергнутым. Для проклятия, которое до этого момента было как камень, холодное и неподвижное, — это что-то по-человечески мягкое. Почти слабое. Почти трусливое. Он избегает связи, которая могла бы быть. Кот Шрёдингера — жив и мёртв одновременно. Если не открывать коробку, никогда не узнаешь, жив он или мёртв. И, возможно, так лучше — оставить как есть. Но суть в том, что кот может быть жив. Оставить кота в коробке — значит позволить ему умереть. Возможно, это и есть цель Учихи Обито. Позволить этим шансам умереть, не дать им вырасти. Годжо должен бы радоваться — проклятие не приближается к его ученику под видом родства. Проклятия ведь не люди, всё человеческое в них умирает вместе с ними. Семья — это понятие, которое должно быть чуждо проклятиям. И всё же его это раздражает. Сатору задумывается, не так ли жил Учиха Обито, когда был жив. Он почти может представить этого человека — молчаливого, замкнутого. Одинокого в своей исключительности. Сироту, который, возможно, когда-то жаждал родительской любви. Но с течением времени, когда сосуды приходили и умирали, окрашивая руки Обито в алый цвет… Оставь кота умирать, считай его мёртвым — и тогда не будет больно узнать о его трагичном конце. Позволь родителям остаться в прошлом, в воспоминаниях — и не придётся сталкиваться с тем, что они могли бы отвергнуть тебя. Задуши связь с потомком ещё в зародыше — чтобы не пришлось столкнуться с тем, что он тоже отвергнет тебя. Годжо думает, научили ли Учиху Обито этому… или он выучил всё сам, в полном одиночестве. Что делало это хуже? То, что всё это было в природе Учихи Обито? Или в его воспитании? Что из этого — хуже? — Он очень скромный, — говорит Сатору, почти доверительно. — И немного замкнутый, хотя на самом деле очень хочет подружиться с другими. Лицо Учихи Обито едва заметно меняется. Оно напрягается, будто не знает, что Сатору хочет добиться этими словами и зачем он вообще делится ими. Но он не перебивает. И даже, кажется, слушает с тем тихим рвением, о котором Годжо может только мечтать, глядя на своих студентов. (Наверное, именно так чувствовал себя его собственный учитель.) — Но когда нужно, он может быть очень уверенным, — продолжает Сатору, на этот раз почти с радостью. Вспоминая того мальчика, каким он был, и каким он стал теперь, он чувствует гордость. Почти как за воспитанника, как за алмаз, найденный в груде пыли. — Он учится этому у своего любимого сэнсэя, конечно. Пока ещё немного неуверен в себе вне поля боя. Но в бою стал увереннее — и это хорошо. О, Юта может делать вид, что он повзрослел и стал мудрее — перед всеми остальными. Но взрослые-то видят, что за пределами сражений он всё ещё плавает. Иногда слишком медлит, в другие моменты — слишком тихий. Но и ничего страшного. От него же не требуют, чтобы он сразу стал взрослым. Юта, как и любой другой ученик, заслуживает того, чтобы прожить свою юность. Без того, чтобы кто-то её прерывал. Школьные дни, фестивали, время с друзьями, раздражающе сложные домашние задания, внезапные спарринги… Всё это — сокровища. Всё это — то, на что однажды смотришь с улыбкой. Или с сожалением. Сатору надеется, что в случае Юты это будет улыбка. Потому что мир дзюдзюцу и так полон сожалений. — Он хочет, чтобы его воспринимали как взрослого, — говорит Сатору. — Это, знаешь, по-своему трогательно. Возраст такой. Между детством и взрослостью. Я тоже когда-то был таким. Наверное, именно в Юте я немного вижу свою тень. Как он становится смелее, увереннее. Как у него формируется характер. Хотя, конечно, у Сатору хребет всегда был из стали и облаков. Он никогда не хотел быть взрослым. Его скорее раздражало то, что из-за возраста его не воспринимали всерьёз в Совете. — И если с ним разговаривать, как со взрослым, это придаёт ему уверенности, — добавляет Сатору. — Будь то приказы по миссии или просто разговор — если ты обращаешься к нему, как к равному, он этим гордится. Как будто это маленькая победа среди тысячи других. Это укрепляет его дух, — он усмехается. — Правда, мило? Мгновение. Затем другое. Одно из тех неудобных молчаний, когда Сатору начинает подозревать, что переоценил сентиментальность Учихи Обито. Или недооценил его равнодушие. Но Обито кивает. Резко, будто нехотя. Но нельзя не заметить — он смотрит на Сатору. Ждёт продолжения. Словно человек, умирающий с голода, и получивший первый кусок пищи. В его глазах невозможно скрыть интерес — как и то, как он, кажется, запоминает каждое слово. Кот Шрёдингера, думает Сатору. Жив и мёртв одновременно. Наверное, Обито думал, что кот умер. Но желания сердца так легко не отпускают. Если бы он и правда был так равнодушен, каким хочет казаться — он бы уже прервал разговор. Если бы не имело значения, он бы не слушал так внимательно. Может, у него и есть тысяча лет в запасе. Но он не выглядит как тот, кто станет тратить их на пустую болтовню о мальчике, к которому якобы не имеет никакого отношения. — Он ладит почти со всеми, — задумчиво говорит Сатору. — Ну, почти. Но знаешь, не со всеми же уживаться, — он точно знает, что сестру Маки Юта раздражает. Впрочем, как и все, кто близок к Маки. Между сёстрами там такая пропасть, что он бы и нос туда совать не стал. — Но сам по себе он хороший парень. Такой, которого трудно не любить, — и это правда. Юта, хоть и тихий, но в нём есть эта искренность. Что-то ближе к Юдзи, чем к Мегуми. Тихая доброта и желание помочь, которое другие ощущают сразу — даже если он ничего не говорит. В этом они с Учихой Обито не могли быть более разными, думает Сатору. Оба молчаливые. Но если молчание Юты — это молчание сочувствия и деликатности, то молчание Обито — это холод, гнетущий и чёрный. Хотя… этот холод уже уступил место чему-то иному. Печали. Обито как будто пережёвывает каждое слово, впитывает. Это делает его чуть более похожим на Юту. Хоть они и как ночь и день. Но Сатору всё равно замечает: в чём-то — похожи. Он выдыхает, почти посмеиваясь. Чувствует себя как на каком-то родительском собрании. — Хорошо, — говорит Учиха Обито. На губах остаются тысячи слов — не произнесённых. Вздох облегчения. Будто груз свалился с плеч, которого Сатору даже не замечал. Закат опускается ниже, мир темнеет. И всё же. Глаза Обито будто светятся. Хоть и остаются всё такими же чернильными, а не алыми. — Задай свой вопрос, — говорит он легко. Почти щедро. Будто приглашение. Будто Обито хочет, чтобы Сатору спросил. Он смотрит на него прямо. Почти открыт. Почти готов ответить на что угодно. Услуга за услугу. Рассказ за рассказ. Дар за дар. Он практичен, замечает Сатору. Он понимает, что Сатору не стал бы рассказывать про Юту просто так — значит, у него есть, что спросить взамен. И это отчасти правда. Но только отчасти. Половина Сатору хотела рассказать об этом проклятию — просто чтобы что-то в нём треснуло. А другая половина? Он сам не знает, если честно. Да и что тут говорить. Каждый их разговор — это торговля. Информация за информацию. Кусочки, осколки, намёки — и надежда, что выиграешь больший торг. Сейчас он может спросить о сосудах, проклятиях — о чём угодно. И Обито ответит. Потому что чувствует себя обязанным. Ну, не о всём, конечно. Обито щедрый, но не настолько, чтобы отдать больше, чем получил. Выстрел в темноте. Сгущённый в один вопрос. Стрела, пущенная сквозь ночь, чтобы осветить всё, что сможет. Сейчас, здесь, пока Обито наиболее уязвим. Снять маску. Разоблачить. Учиха Обито раскрывается перед Сатору. И он наслаждается этим. Он узнаёт о проклятии то, чего никто не знал. Так, как никто не знал уже столетиями. И те, кто когда-то знал, давно под землёй, под глыбами времени, забытые в толпе безымянных могил. Учиха Обито отводит взгляд от семьи. Он прячется от всего, что может причинить боль. Но в семье есть что-то особенное. В крови. В клане. Что-то, от чего он не может отказаться, даже если это причиняет боль. Даже если все они давно мертвы, он всё равно держится за символ на своей спине — веер Учиха, который колышется на ветру, повторяя каждое его движение. Он держится за имя, не отказывается от него — даже если это позволило бы забыть прошлое. Даже если это помогло бы забыть грехи. Оно цепляется за Оккоцу Юту — за мага, своего естественного врага. Даже если оно отводит взгляд, даже если не хочет сталкиваться с этим — с семьёй, с кланом, с Оккоцу Ютой — оно всё равно хочет. В этом есть что-то мучительно человеческое. Почти трусливое. Что-то ужасно слабое и ужасно вызывающее сочувствие. Зрелище, от которого хочется отвернуться, но невозможно — оно разворачивается прямо перед тобой. Словно ты прячешься от солнца, пока оно жжёт твою кожу, и всё же хочешь обгореть — только бы ощутить хоть каплю тепла. Годжо Сатору задаётся вопросом, обжигался ли когда-нибудь Учиха Обито. Он думает: может, лучше было бы, если бы тот никогда не познал боли — но и никогда не знал тепла, — чем знать и то, и другое, и сгореть от этого. Он задаётся вопросом, что хуже. Если вообще можно выбрать, что «лучше». Как с родителями. Как с семьёй. Сатору думает: а был ли у него когда-нибудь выбор — не между плохим и худшим? Судьба Учихи Обито — особенная. Но особенная во всех неправильных смыслах. Судьба самого Сатору тоже была особенной. Он — благословлённый. А Учиха Обито — нет. Он смотрит на Обито. Думает о другом человеке на его месте. Тоже благословлённом. И задаётся вопросом: а не думает ли он сейчас о том же самом? Стоя перед Учихой Обито. Он почти видит картину прошлого. Волосы Обито, пропитанные тушью. Тогда он ещё был он. И кто-то другой с той же фамилией стоял перед ним. Смотрел на Обито и думал: Похоже, наша судьба — зеркальное отражение друг друга. Эта мысль обжигает. — Ты был… — Сатору не совсем понимает, почему его губы разомкнулись и голос зазвучал, но он точно знает — он хочет знать. — Ты был как Юта-кун? Ты проходил через подростковый возраст? Притворялся взрослее, чем был? Взрослые тебя баловали? Ты заводил друзей, соперников? Ты… Сатору смотрит прямо в глаза проклятию. И думает, что уже знает ответ. Его имя означает «знать». Ты смог оправдать своё имя? Мгновение. Потом другое. Ты когда-нибудь имел шанс повзрослеть в своём темпе? — Нет, — отвечает Учиха Обито. Словно его позабавил сам вопрос. — Я был полной противоположностью. И, не дожидаясь, пока Сатору задаст следующий вопрос, он продолжает: — Почти во всём. Сатору хмыкает, будто чувствует, как одна из многочисленных стен вокруг Обито рушится. — А в чём же ты не отличаешься? Учиха Обито поднимает бровь, будто смотрит на особенно нахального пса. — Кровь, — губы Обито изгибаются в насмешливой полуулыбке. — Кровь и клан. Семья и Учиха. — Ты это признаёшь? — Сатору будто тянет время, пытаясь понять, что именно в этих словах его так задело. Обито пожимает плечами. Небрежно: — Пока что да. Это не «нет», — думает Сатору. Он снова смотрит на Обито. Думает, что между ним и Ютой есть ещё что-то общее. Внешность, глаза, и… — Нет ли между вами ещё чего-то общего? Обито будто вглядывается в свою память, прежде чем коротко ответить: — Нет. Сатору хмыкает, перебирает пряди волос. Снова смотрит на Обито. — Но вы ведь оба сильные? Вот что его задевает. Кроме крови есть ещё и талант. Та сила, в которую Юта со временем вырастет — а в Обито она уже впиталась в тело, как вторая кожа. Они оба — монстры в силе и таланте. Чтобы владеть техникой копирования, они должны быть такими. Ведь чтобы эффективно копировать, нужно понимать сам механизм техники. Юта смог скопировать технику Тогэ, просто один раз увидев её в действии. Обито скопировал древесную технику проклятия природы одним взглядом. Они оба — чудовища в этом плане. Сатору уже называл Юту талантливым. Значит, Обито тоже знает. Так почему же он отрицает? Притворяется скромным? Или дело в чём-то другом? Смешок вырывается у Обито, прежде чем он успевает его подавить. Насмешливый, почти режущий слух. Будто он действительно развеселился — этим больным, кривым весельем. Короткий, но в ушах Сатору звенит и звенит. — Он талантлив, — говорит Обито. — А я — нет. Это звучит как звон бьющегося стекла. Как песчаный замок, смытый приливом. — Тогда как ты стал… — Сатору не может выговорить слово, будто оно запинается на языке. — Тем, кого выбрали? Если ты не был рождён особенным, как я, то почему… Обито смотрит на него какое-то время, а потом говорит: — Я не был его первым выбором, — в выражении лица что-то горькое. — Просто время и место совпали. Он отводит взгляд, в той же усмешке всё ещё таится язвительный юмор. — Представляешь? Я даже не был средним, — это вызов. Дерзость. Снова — звон стекла, прибой сминает песчаную крепость. Мир Сатору вновь перекраивается, как он умеет. Его разум мчится вперёд, перекраивая факты, заново раскрашивая картину жизни. Макает кисть в новую тушь, рисует новую судьбу. Учиха Обито не был рождён особенным. Он даже не был первым выбором. Рождённый у самых обычных родителей — ребёнок, менее чем обычный. А потом случилось нечто. Перед Сатору стоит чудовище силы. Единственный в своём роде. Монстр, о котором будут слагать легенды веками. Однажды жил ребёнок, который считался менее чем ничем. И которого легко могли бы забыть в потоке истории. Так что же это было — удача или проклятие? Стоило ли оно того? Отдать всё, что у тебя было, ради силы? Шанс, выпадающий один раз за всю жизнь. В нужное время, в нужном месте. Хватайся за него, прыгай в самую пучину и возвращайся сильнее, чем когда-либо прежде. Стань тем, перед кем преклоняются… — Они больше не важны, — сказано было легко, небрежно. Будто Учиха Обито сам не понял, что выдал. Что проговорился. Так значит… когда-то были важны? Заставить родителей гордиться. Клан и кровь. Учиха и утива. Сила и престиж. Сатору знает, слишком хорошо знает, какую пропасть пролегает между талантливыми и нет. Особенно в таких кланах, как их. В древних, родовитых. Да даже в мелких. Если у тебя есть талант — ты избранный. Если нет — ты ничтожество. Сирота без особых способностей… несложно представить, как к нему относились в клане. Так был ли это вообще выбор? Для этого ребёнка — для того, кем он стал, когда пришёл его «правильный момент»… Отдать всё ради силы звучит не так уж несправедливо, если у тебя изначально не было ничего. Клан и кровь. Учиха и утива. Сила и престиж. Гипотеза Сатору почти не изменилась, думает он. Она лишь стала мрачнее. Кот Шрёдингера. Жив и мёртв одновременно. Полюбили бы его родители таким, какой он есть? Или только после? После силы? Что больнее — осознать, что они любили бы его безо всякой силы, и тогда он мог бы жить обычной жизнью, вдали от мира проклятий? Или понять, что полюбят только после — за силу, которую он выменял на своё «ничто»? Какой бы путь ни избрал Учиха Обито — в итоге… Лучше, чтобы родители остались только воспоминанием, — наверное, так он думал. Только тогда это не будет больно. Только тогда не будет сожалений о выбранной дороге. О дороге, что оставила его более одиноким, чем когда-либо. О дороге, что сделала его особенным — только это была та особенность, от которой хочется быть обычным. Сатору может это представить. Нет боли хуже, чем получить свою мечту и понять, что она — кошмар. Как обезьяны, хватающие отражение луны в воде — только чтобы слишком поздно осознать, что утонули. Шанс, что выпадает лишь раз в жизни. Правильное время, правильное место. А может, наоборот — всё было неправильно. И время, и место, и сама судьба. Ведь цель, что ждала Учиху Обито, была сплошной ошибкой. Почти жестоко, думает Сатору. Он может представить, как Учиха Обито впервые почувствовал эту силу — это проклятие — внутри себя и испытал гордость. Гордость за то, что больше не был тем, кому не хватало таланта. Где теперь та радость? Исчезла. Как отражение луны в воде — лишь иллюзорная красота. Когда восходит солнце… Ты сгораешь. — У нас нет ничего общего, кроме крови, — говорит Учиха Обито. — И пусть так и останется. Сатору теперь думает, что это не столько попытка отстраниться от тепла — от последнего родного. Это ещё и акт милосердия от человека, что считает, будто у него его уже нет. Возможно, для Учихи Обито это было лучше — чтобы Оккоцу Юта оставался в стороне от наследия Учиха, чтобы оно не утянуло его за собой. Возможно, лучше, чтобы Юта держался как можно дальше от Учихи Обито. Иначе они станут одинаковыми. Дети чертовски легко поддаются влиянию, думает Сатору. И, возможно, лучше всех это понимал именно Учиха Обито. Это, тоже, не утверждение. Скорее, просьба. От человека, что считает себя выше всего. От человека, что не понял, что всё ещё способен заботиться. Это Учиха Обито смотрит на Сатору и говорит: «Держи мальчика подальше от меня — ради нас обоих». — Ну давай, задавай свои вопросы, я же вижу, тебе не терпится, — зовёт Учиха Обито. Предложение. Готов ли Сатору его принять? Держи Юту подальше. Защити мальчишку. Позволь ему прожить детство, как надо, и Учиха Обито взамен проявит нечто вроде щедрости — расскажет больше. Отдаст ценную информацию, проиграет пару ходов в этой их игре. Неплохая сделка, если подумать. Сатору и так собирался дать Юте расти в своём темпе, пусть иногда и хотелось подталкивать мальчика, проверяя, на что он способен. Так что просьба Учихи Обито совпадает с тем, что он и так собирался сделать. Всё это — ради информации, которая ему отчаянно нужна. Например — кто тот самый «он», о котором говорит Учиха Обито? Что именно случилось, что из слабого ребёнка вырос монстр? Что произошло с сосудами, которых изгонял Обито? Смог ли Учиха Обито обрести хоть какую-то передышку рядом с его предком? Он хочет знать. Хочет, хочет, хочет. Но… правильно ли это? Сатору бы не стал утверждать, что он моральный или справедливый человек. Но дело тут не только в том, что Юта может пойти по стопам Учихи Обито. Это история о двух, которым нужна семья. Один — молчаливый и отстранённый, второй — изо всех сил выстраивает дистанцию. Но Юта уже сделал первый шаг. Попросил Сатору снова свести их с Учихой Обито. Это — как если бы Учиха Обито сам разорвал между ними пропасть и просил Сатору помочь сохранить её. Так что же он выберет? Сатору хочется вздохнуть. Это ведь изначально не был вопрос, правда? — Юта-кун хочет с тобой встретиться, — говорит Сатору небрежно. — Не волнуйся, я буду рядом, присмотрю. Проходит момент. Потом ещё один. Учиха Обито выглядит ошеломлённым. Его моргания сбиваются с ритма, дыхание замирает, прежде чем вновь возвращается. Сатору бы тоже удивился себе. Раньше. До. Но он теперь учитель. А учителя позволяют своим ученикам принимать собственные решения. Защищают их, если всё пойдёт наперекосяк, и радуются вместе с ними, если всё получится. Но Сатору не имеет права отобрать у Юты это решение, даже если оно обернётся слезами. Кот Шрёдингера. Мёртв и жив. Если Учиха Обито решит, что кот мёртв, то Сатору поставит на то, что он жив. Юта теперь ему должен целую гору кикуфуку, думает Сатору с иронией. Самых лучших. Учиха Обито переоценивает Сатору. Смотрит на него по-новому — и, похоже, находит его раздражающим, но вместе с тем… В этом взгляде будто сквозила теплота. Теплее закатного солнца. Теплее самого мягкого огня. Он явно раздражён. И немного сердится на то, что Сатору отверг его сделку. Но вместо недовольства, в действиях Сатору есть что-то такое, что дарит Обито облегчение. Наверное, дело в Юте, думает Сатору. Наверное, Обито понял, что Сатору — в первую очередь учитель, и в этом есть для него нечто утешающее. Честно говоря, Сатору сам не понимает, почему чувствует лёгкое раздражение в ответ. Ты уже заботишься о Юте, хотя почти его не знаешь. Это глупость, безусловно. Слабость. Но, как ни странно, Сатору не может найти в себе силы использовать её так жестоко, как мог бы. Может быть, потому что всё связано с Ютой. Может, потому что сам Юта хочет узнать его. А может, потому что он видит: Обито всё-таки заботится о Юте — даже если делает вид, что ему плевать. — Если сможешь меня найти, — спокойно бросает Учиха Обито. А Сатору всегда принимал вызов. — Не переживай, я найду тебя где угодно и когда угодно. Учиха Обито выдыхает короткий смешок. Резкий, но громкий в пространстве между ними. — Преследователь. Сатору на мгновение делает обиженное лицо, а потом понимает, что это, возможно, шутка. Что то, что сейчас происходит между ними, — это уже не просто игра «вопрос — ответ». Уже не просто охота за сокровищами. Не резкие слова и попытки копнуть глубже. Завеса спала. А под ней — просто Учиха Обито, тот, кем он когда-то был. И Годжо Сатору, учитель Юты. Если бы это можно было описать… Наверное, это похоже на родительское собрание, думает Сатору. Самое странное из всех. — Задавай свой вопрос, Сатору, — говорит он. Голос мягкий. Сатору кажется, что его имя ещё никто не произносил вот так. Хриплый голос, пропитанный усталостью, с почти ласковой интонацией — больше дразнящей, чем угрожающей. Это, понимает Сатору, — знак благодарности за заботу о Юте. Дар за то, что он стал для мальчика учителем. Обито даёт ему то, что тот хотел узнать, даже если сделка сорвалась — а может, именно потому что сорвалась. Правда? Сатору всё ещё чувствует раздражение. Думает: Ты вообще понимаешь, что делаешь? Ты заботишься о мальчике, но не хочешь, чтобы он стал таким, как ты. Ты заботишься о мальчике, с которым встречался всего один раз. Это точно слабость, глупость, трещина в непоколебимом Учихе Обито. И всё же… Сатору не может осудить его за это. И потому он спрашивает: — Кто этот «он»? Учиха Обито замирает. Вся та теплота, что была, мгновенно испаряется, будто зима пронеслась ледяным дыханием. Словно он вспоминает то, что лучше бы не вспоминать. — Мадара, — короткий, холодный ответ, почти режущий слух. — Учиха Мадара. Клан и кровь. Учиха и утива. Сила и престиж. Перед Сатору разворачивается история, но всё в ней — будто бы неправильно. — И когда это было — «правильное время, правильное место»? Мир замирает. Звенит цепь. Учиха Обито замирает, перестаёт дышать, перестаёт быть человеком. — Я был в нужном возрасте и в нужных обстоятельствах, — говорит Учиха Обито. — У него особо не было выбора. Какой возраст? Какие обстоятельства? — в голове Сатору стучит пульс, как барабан. Учиха Обито улыбается ему с иронией, словно читая мысли. — Юный и умирающий. Раздаётся звон бьющегося стекла. И песочный замок, возведённый с таким трудом, смывает волной.