Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

У имён есть сила. Для магов имя — это благословение родителей своему ребёнку. Будь то скромное пожелание матери и отца, которые просто хотели, чтобы их ребёнок вырос достойным человеком — Обито. Или язвительный выбор мужчины, что так и не научился любить, а когда понял, было уже поздно — и он бросил в сторону сына безликое благословение — Мегуми. Или же прямая амбиция клана, вложенная в ребёнка, которому надлежит знать всё — Сатору. Так или иначе — это благословение. Имена обладают силой, и никто не понимает этого лучше, чем маги. В них есть нечто загадочное. Притягательное. Среди престижных кланов это — целая наука. Каждая черта, каждый иероглиф — взвешивается с одержимостью. Избегают четвёрок, избегают дурных предзнаменований, избегают имён, что уже носят другие. Избегают слишком громких имён — не стоит вызывать зависть небес. Этот список бесконечен, и задача тех, кто составляет перечень возможных имён для наследников клана, мучительна — Сатору никому бы её не пожелал. Ты не называешь ребёнка как попало. Во всяком случае, не в большой тройке. Да и у малых кланов — это всегда сложный выбор. А вот для проклятий? Их имя — источник силы. Это имя, произносимое в страхе, имя, что всплывает в мыслях среди ужаса, имя, что приходит в кошмарах. Имя придаёт проклятию жизнь после нежизни. Оно превращает бесцельное чудовище в проклятие особого класса. У имён есть сила. И то имя, что Сатору сейчас произнёс… Оно ощущается как табу. Иначе и не сказать. Оно лежит на языке свинцом, как будто он выплюнул что-то грязное, ужасное — и даже тысяча сутр не способна это очистить. Это имя, которое он больше никогда не хочет произносить. Имя, которое кажется изначально неверным — табу, запечатанное не просто так, и которое Сатору выкопал наружу. И это… неправильно. Неправильно. Неправильно. Это имя, которое, будучи произнесённым, словно сжимает проклятие в нечто плотное. Дымчатые хвосты на миг уплотняются, обретают форму — а затем вновь рассыпаются, словно прозрачные крылья насекомого. Разлетаются, бесплотные, но не исчезают совсем. У имён есть сила. И для проклятий — это буквально. Учиха Обито, должно быть, тоже это почувствовал, когда проклятие сделало шаг назад. Его моргание сбилось с ритма — стойка больше не была идеальной, как отполированная сталь. Оно пыталось сохранить нейтральность, слишком демонстративную, слишком вынужденную — даже для того, что Сатору уже видел, когда оно превращалось хоть во что-то. Но затем — резкий срыв обратно в безмятежную маску. Только теперь она не та: брови хмурятся, а в глазах — нечто новое, блеск, которого раньше не было. — Не стоило мне это говорить, — шутит Сатору, но шутка звучит сухо. Словно кто-то засыпал песок ему в горло, и теперь он никак не может избавиться от этих зерён. — Не стоило, — отвечает Учиха Обито. В его голосе звучит серьёзность, которую Сатору раньше никогда не слышал. Его стойка напряжённая, готовая сорваться с места при малейшем намёке на опасность. Взгляд тяжёлый, суровый — и это придаёт ему некое властное выражение. И, как ни странно, это подходит, думает Сатору. От хриплого голоса до сурового взгляда — в Обито чувствуется врождённая власть, и он даже не пытается скрыть, что когда-то был тем, кого слушались, кому подчинялись. В его глазах таится мрак, а шрамы на лице обжигают взгляд — они как клеймо, как напоминание о том, что он выжил, прошёл через ад и вернулся обратно. Проклятая энергия вокруг него закручивается в спирали — тихое цунами. На его лице — оттенок холодного безразличия, в осанке читается леность, почти скука. Почти — если бы не Сатору, который замечает малейшее напряжение под свободной одеждой: сжатую челюсть, кулак, сжимающийся и тут же расслабляющийся. Всё это тщательно скрыто под другим слоем — другим выражением. Не безмятежным, а язвительно-холодным, гораздо более отталкивающим, чем прежняя пустота. Словно он сдирает слои, думает Сатору. Раскалывает нейтральность мраморной плиты и находит под ней ледяную, едкую сущность — то, что прячет под собой настоящие чувства. Потому что спокойствие давно разрушено, и теперь Обито скрывает реакцию на произнесённое имя под маской сарказма и колкости. И эта маска — сложнее для понимания, чем пустое лицо. Это как найти пятно на чистом холсте — и как найти его же, но на холсте, вымоченном в чернилах. Так Сатору впервые видит, каким, возможно, был человек по имени Учиха Обито. Или, по крайней мере, часть того, кем он был при жизни. Темпераментным, более открытым, чем хотелось бы, с эмоциями, живущими в мимике. Он моргал, дышал, и его выражения были живыми. Совсем не то, что теперь. Сатору не может отвести взгляд. Что-то в нём хочет протянуть руку и разобрать Учиху Обито по кусочкам, слой за слоем, маску за маской, пока между ними не останется ничего. Пока он не сможет говорить с настоящим Обито. Кем бы он ни был. Просто само желание понять — притягательно. Ведь сейчас нет никого, кто действительно знал бы, каким был этот человек. А всё существование Сатору построено на том, чтобы заглядывать в суть вещей. (Его имя значит «просветление». Имя ребёнка — благословение родителей. А значит, и проклятие. Это пророчество, сбывающееся само собой. Мегуми, например, всегда был «немного везучим», но с возрастом к нему начали тянуться проклятия, как к самому вкусному угощению. Везение — это хорошо. Но оно делает его немного «выше» других людей. А это, в свою очередь, делает его лакомым куском для проклятий. В каждом имени есть и свет, и тень. Остаётся только надеяться, что обратная сторона не окажется слишком страшной. Вот и «Сатору» — имя достаточно амбициозное, но, кажется, безопасное. «Сатору» значит «познающий». И он всегда был… немного слишком любопытен. Когда он сталкивается с чем-то неведомым — с тем, что ускользает от взгляда, с чем-то… Он хочет копать, хочет разрыть это, растрясти, перевернуть, вывернуть наизнанку, пока не останется ни одной тайны. Хочет вставить недостающие кусочки головоломки и получить цельную картину — всё остальное не имеет значения. Он хочет знать, что это, почему это, и как оно работает. Он хочет знать. А сейчас? Учиха Обито — это загадка, которую стоит разгадать, даже если отбросить его потенциальную пользу для разрушения мира дзюдзюцу.) Эта мысль вспыхивает и уходит, но Сатору всё ещё не может отвести взгляд. Он не может подавить ту жадную часть себя, что хочет содрать с Учихи Обито маску, пласт за пластом, пока между ними не останется ничего. Пока не останется ни одной тайны. Пока его голод к истине не будет утолён. — Это сильное имя, — говорит Сатору, осторожно избегая называть, собственно, имена. На лице Учиха Обито мелькает едва заметная усмешка, оттенок саркастической насмешки. В ней есть что-то человечное, что заставляет магов на миг усомниться, действительно ли перед ними проклятие. Это выражение не совпадает с тем саркастичным полуулыбком, что Сатору видел раньше. Другая сторона Учиха Обито, которую Сатору прежде не встречал — и, скорее всего, никто в этой эпохе. Это словно бросить лакомый кусок голодному зверю. Вкусно, но недостаточно. — Ты даже не знаешь, что это значит, — отвечает Учиха Обито, уголки губ чуть подергиваются. Но в его глазах почти нет никакого юмора. И это правда. Имя бессмысленное. Это как называть что-то «Кьюби», порождённое мифами и легендами о лисе, что становится сильнее с возрастом, а достигнув мифических девяти хвостов, превращается в зверя с девятью хвостами. Джуби — «десять хвостов». О нём ни легенд, ни мифов нет. Хотя, Сатору полагает, он знает, что это значит, и так и говорит. Учиха Обито фыркнул — звук неприятный, и Сатору чувствует, что он был намеренно коротким и раздражающим слух. — Я не про имя, — Учиха Обито моргает, сбиваясь с ритма — даже сейчас, без маски нейтральности, моргания были в своём порядке, но сейчас глаза сужены, словно в раздумьях — хоть и на мгновение, — и больше нет. — Я про… проклятие. В его словах слышится небольшая пауза. Неразборчивая, если бы Сатору не был Сатору. Тихая и едва заметная, почти заглушённая Учиха Обито, ускользнувшая, если не быть Годжо Сатору. Но раз уж он Годжо Сатору, он услышал это. Ту тихую паузу; мелькнувшее в глазах Учиха Обито что-то, что было и тут же исчезло; напряжение, повисшее в воздухе; неритмичные моргания; и тихое, тихое скручивание цепей вокруг зверя. Учиха Обито хотел сказать нечто другое, подытоживает Сатору. Возможно, что-то даже раскрывающее. Но, поддавшись ожиданиям Сатору, решил скрыть это, как всё в себе. Чрезмерно осторожен в том, что показывает и что прячет. Теперь вопрос… Нажмёт ли Сатору дальше? Сатору чуть не смеётся над собой, потому что в случае с ним этот вопрос никогда не стоял. — Ты хотел назвать это как-то иначе? — поддразнивает Сатору, без малейшей скрытности. Всё так же насмешливым тоном, но оба понимают, что он вовсе не шутит. Если Учиха Обито и удивился, то не показывает этого. Но, а точнее, не явно. Но в его проклятой энергии случился лёгкий скачок. — Бинго? — подшучивает Сатору, лишь спустя мгновение осознав, что древнее проклятие вряд ли поймёт это выражение. — Попал с первого? — опять же, не лучшее сравнение для проклятия, старше дедушки. — Я же был прав, да? Это намного проще обычных его слов. Но Сатору понимает, что придётся пойти на компромисс, потому что если он начнёт пускать привычные колкости и шутки, Учиха Обито вряд ли поймёт хоть слово. Сатору привык иметь дело со старейшинами, которые старше даже его дедушек, так что поколения для него — не новость. Его тоже регулярно дразнят за то, что он нарочно говорит слова и понятия, которые старшим не понятны. Поколенческие пропасти — источник развлечения. Губы Учиха Обито чуть сжимаются, едва заметно. В его позе появляется лёгкое напряжение. Он, кажется, быстро роется в памяти в поисках ответа. Сатору почти видит, как мысли пульсируют в его разуме туда и обратно, туда и обратно. Ему бы хотелось знать, что это за мысли. Но пока… Никаких шансов. — Это считается проклятием, — говорит Учиха Обито. Снова возвращаясь к своему язвительному и холодному тону, он словно разглаживает рваные края тревоги. — Ты бы считал это проклятием, — небольшая поправка, которую Годжо не упускает из виду. Слова Учиха Обито кажутся странными именно в том, как они произнесены. Это не спор с Годжо, не попытка опровергнуть его. Это своего рода «истина», и Годжо видит, что у Обито моргания идут ровно, а его энергия застыла и стала вялой. Он мельком смотрит на выражение лица Годжо — жест совсем не скрытый. Затем, будто понимая, что Годжо тоже не отводит взгляда, лишь слегка приподнимает бровь. В этом есть странная забавность. Это натянутый обмен словами, это словесный бой. Оба пытаются перехитрить друг друга, даже если изначально не собирались начинать игру. Возможно, это у них в природе. Но Годжо не упускает формулировок. Сейчас Учиха Обито пытается прощупать Годжо. Понять, насколько тот умеет отличать правду от лжи. Возможно, он уже понял, что Годжо слишком хорош в этом, и пытается сбить его с толку. Но в попытке сделать это возникла эта неловкая формулировка. Расположение слов в, казалось бы, простом предложении, которое может разорвать на части всю маскировку Обито. — Ты тогда не считаешь это проклятием? — спрашивает Годжо, улыбка играет на губах, довольно красивая, по его мнению. Обито, будто заранее зная, что Годжо так спросит, просто пожимает плечами. При этом он никак не скрывает ту неловкость, что явно испытывает. Теперь перед ними стоит выбор. Учиха Обито мог бы просто сказать «кто знает» и закончить всю эту фарсовую игру. Но он остается здесь — и это точно не случайно. Такие, как Учиха Обито, не задерживаются на допросах. Если бы его загнали в угол, он бы мгновенно телепортировался прочь. То есть… Он тоже чего-то хочет от Годжо. Это игра, в которую играют оба. Поиск сокровища без карты, где единственная подсказка — это другой. Это гонка, кто первым доберется до сокровища, отдавая противнику как можно меньше. Оба — ветераны этой игры. Учиха Обито, каким бы древним он ни был, наверняка играл политические игры и водил соперников за нос при жизни. Нет сомнений, если бы Годжо был не Годжо, он бы вообще не отличил правду Обито от лжи и скорее всего расстроился бы из-за отсутствия реакции. А сейчас? Обито мог бы просто сказать «кто знает» и закончить всё. Но он не делает этого. Это охота за сокровищем. Чтобы водить соперника за нос, нужно оставлять следы. В конце концов, какой дурак будет продолжать бегать, не имея даже намёка на клад? — Я считаю, — говорит Учиха Обито, хотя язык у него будто заплетается. Как будто он что-то скрывает. В его моргании мелькает лёгкий сбой — момент, который Годжо ловит и почти цепляется за него, но Обито смотрит на него, изучая выражение, прежде чем продолжить: — Это подходит под признаки проклятия. Вот опять эта неловкая формулировка. Обито не проявляет никаких колебаний — это, безусловно, «истина». Или её версия. Но именно формулировка задевает в Годжо что-то странное, что заставляет его копать глубже. Разбирать эту «правду» по кусочкам, чтобы увидеть настоящую сущность — ту, что скрыта под половинчатостью. Он понял, думает Годжо. Обито знает, что Годжо умеет отличать правду от лжи. Возможно, его предок не мог, или он не уверен, есть ли у Годжо вообще такая способность — но теперь он знает, что Годжо умеет, поэтому затаивается и выбирает говорить правду, но так, чтобы не выдавать то, что отчаянно пытается скрыть. Хитро, думает Годжо. Он пытается представить, каким человеком был Учиха Обито при жизни. Без сомнения мастером слов и игр. Вроде «давай сыграем в двадцать вопросов, но в конце ты ничего обо мне не узнаешь, а я знаю тебя досконально». Если это хоть часть того, кем был Обито в расцвете — если это он, прошедший годы безумия и проклятую энергией, тогда… Обито в своей силе должен был быть чем-то особенным. Что-то внутри Годжо откликается на это. Жажда столкнуться с достойным противником, который будет сопротивляться, который заставит потратить время, прежде чем уступит. Прежде чем он узнает о нем всё — прежде чем доберется до «сокровища» и оставит оппонента ни с чем. Испытание — это всегда лакомый кусочек для бога, ведь случается оно так редко. — Хватит об этом, — резко сменил тему Учиха Обито. Казалось, он вдруг осознал, что всё это время стоял в обороне, и ему это совсем не нравится. — Думаю, весь этот разговор был весьма неравным, не так ли? Вопрос был колким, почти мстительным. На лице проклятия мелькнуло что-то похожее на злость, но в этом не было яда. Скорее — очередная маска. — Что ж, я довольно эгоистичен, — без зазрения совести ответил Сатору. — Вижу, — ответил Учиха Обито, ирония, кажется, была его любимым тоном. Если присмотреться, можно даже было принять это за шутку. — В прошлый раз ты сказал, что никогда не слышал этого имени. Так почему теперь такой интерес? Он явно пытался понять его намерения, хотя и говорил прямо — Сатору понимал, что это лишь прелюдия. Закуска перед основным блюдом. Это не настоящая цель и не тот самый клад, что он ищет. Но это, так сказать, его «нога в дверь». — Если я не ошибаюсь, это то существо, что ревело, да? — Сатору мог бы ответить уклончиво, но знал, что проклятие ответит взаимностью, и они никуда не продвинутся. — Или, может, мне просто очень интересно узнать о тебе. Технически — это правда. Проклятие на мгновение было поражено — что-то в ответе Сатору удивило его. Так что же это было? Наверняка не второе утверждение. Оно и так уже знает, что Сатору заинтересован в нём. Значит, первое? Тогда что в этом могло его удивить? Минуты проходят — возможно, оно просто не ожидало, что он тоже слышал этот рев. Почему бы и нет? Разве его предок, тот ужасный «приёмник», не упоминал об этом? Все благословленные Годжо слышали бы этот проклятый рев. Значит, либо проклятие не ревело, пока Учиха Обито было сосудом — что, возможно, говорит о том, насколько Обито контролировал его, а сейчас — нет. Либо тот самый предок вовсе не упомянул об этом, но почему — Сатору не знает. Вот что Сатору и имеет в виду, когда говорит, что вопросы множатся, а ответов всё меньше — шаг вперёд и два назад. — Теперь моя очередь, — сказал Сатору, чтобы не дать мыслям закрутиться сильнее. — Что ты имеешь в виду под «стандартами проклятия»? Хотя выражение лица Учиха Обито вновь стало саркастичным, Сатору чувствовал, что он снова пытается придумать ответ. Что странно само по себе. Все маги знают, что такое проклятие. Сущность, состоящая из худших человеческих эмоций, проявление всего того, что они воспринимают негативно. Можно называть это по-разному, проклятия бывают разными; но никто не станет долго отвечать, ведь вся их жизнь и карьера построены на этом. Учиха Обито был воспитан магом с самого рождения, родившись в клане. Ответ должен был быть для него естественным. Так почему же он медлит с ответом? Как будто осознав, что задумался слишком долго, Учиха Обито сказал: — Какая разница? Всем и так известно, что такое проклятия. Это невероятно странно. Почему именно сейчас? Почему отвечать уклончиво, когда раньше он спокойно оставлял для Сатору крошки информации? Этот базовый вопрос — вопрос, на который любой ребёнок из клана мог бы ответить. Почему? — Думаю, это важно, — ответил Сатору. — В конце концов, ты же проклятие, не так ли? Глаза Учиха Обито встретились с его взглядом. В его выражении было что-то… — Я определяю это так, как все это определяют. — Отлично, тогда не составит труда объяснить, верно?

***

Проклятые колдуны и их проклятые вопросы, подумал Обито. Обито знает, что он проклятие по причине того, что Итадори и Нанамин объединили его с монстрами, которых он видел здесь. Он смутно понимает, что проклятия — это чудовища, и что он — проклятие. Это вопрос чувства. Проклятия ощущаются иначе, чем маги. Но, естественно, это не то, как «определяют» проклятия. Так как же именно определяется проклятие? Это должно быть очевидно. Но у Обито нет ничего общего с здравым смыслом.

***

Есть мгновение — одно, потом второе. Напряжённое, несмотря на игривую улыбку на губах Сатору и мягкий свет заходящего солнца, который приносит тепло на его руки. Внутри Сатору мелькает мысль: а не горят ли некоторые проклятия под солнцем? Но другая часть просто думает, что Учиха Обито выглядит слишком человечно, когда закат ложится на его подбородок и скользит по скулам. Это заставляет его казаться живым. Внимание цепляется за него по классике — острые глаза, тёмные волосы, когда-то такие же тёмные, с резкими чертами лица. Шрамы не портят, а скорее заставляют задержать взгляд, будто хочется провести по ним пальцем, и делают Учиха Обито по-настоящему живым и человеческим. Возможно, эти шрамы даже подчёркивают черты, делают их крепче — ведь он прошёл через мясорубку, но всё ещё живёт, придавая глубину внешней красоте. Солнце словно подходит ему по странному совпадению — даёт щекам румянец жизни, который раньше отсутствовал. Как будто оживляет марионетку или согревает статую. Если Учиха Обито раньше был словно картина, то закат вырывает его из рамок, превращая в плоть и кровь, в реальность. Учиха Обито когда-то жил под этим солнцем. Как человек, как другой маг. Сейчас об этом думается странно. Странно представить, как когда-то, ровно так же, солнце падало на Учиха Обито точно так же. Он мельком думает — а может, именно внешность Учиха Обито пришлась по душе его никчёмному предку? Если так, Сатору пересмотрел бы мнение о том, что предок был вовсе безвкусным, пусть и немного тщеславным. Это ставит Сатору в тупик, словно другие гуманоидные проклятия, но больше потому, что, глядя на его проклятую энергию, можно почти поверить, что говоришь с другим человеком. Но сомнений нет: если Сатору просто положит руку на его грудь — там будет тишина. Ни сердцебиения, ни тепла. Напоминание, что в конце концов картина — это картина, а статуя — статуя. Статуя без сердца. — Монстры, — наконец произносит Учиха Обито, словно выдавливая слова из камня. — Они — монстры. Правда. Это странный ответ сам по себе. Сатору не может отрицать его, но одновременно ощущает, что в нём есть что-то неправильное. Это не то, чему сейчас учат детей клана, он это знает. Но раньше? Возможно. Это слишком упрощённый взгляд, почти детский. Что-то, что можно сказать ребёнку, который не понимает всей глубины человеческой злобы. Продолжая, он смотрит на Сатору без тени сомнения. — А как бы ты определил проклятие? Сатору понимает — это тоже попытка копнуть глубже. Учиха Обито знает, что его ответ неверен, но раз Сатору не опровергает, значит, он хотя бы на верном пути. — Я думаю, они тоже монстры, — весело отвечает Сатору. Лицо Учиха Обито выражает недовольство, но без злобы. В каком-то странном смысле — почти с теплотой? — Он говорит: — Вот ты какой, наверное. Учитель, а всё равно… — и внезапно замолкает, словно осознав, что проговорился. Поняв, что перед ним не знакомый товарищ, а чужак в его шкуре. — Ну давай же, Годжо, — впервые обращается к нему по имени, словно отделяя себя от него. Это злит Сатору. Его впервые назвали по имени, признали, а он не чувствует ни капли победы. — Задавай свой вопрос. — О, ты меня знаешь? Я польщён, — замечает Сатору, но в голосе звучит сладость худшего из ядов. — Ты слишком хорошо со мной знаком тоже. Это мягкий нож, Сатору понимает. Тупой. Чтобы выбить из колеи. И выбивает. Что-то мелькает в глазах Учиха Обито. Образ предка накладывается на его собственный, несомненно. Сатору знает, что это его преимущество, его благословение. Это заставляет Учиха Обито спотыкаться рядом с ним, говорить то, что в других обстоятельствах он бы не сказал. Это заставляет Учиха Обито ошибаться — вот сейчас — и раскрывать что-то о том, кем он когда-то был. И всё же. Это его беспокоит. Он почти постоянно думает об Учиха Обито — для мира дзюдзюцу — но всё же. А здесь Учиха Обито думает только о его предке. Что в нём было такого хорошего? Ничего, чему Сатору не смог бы соответствовать, это точно. Ничего такого, что могло бы затмить Годжо Сатору. Это разжигало в нём кровь, хотелось дернуть Учиху Обито за лицо и напомнить, с кем он разговаривает, хотелось заявить, что он — бог среди людей, чудо мира дзюдзюцу. Но он ничего такого не делает, потому что это иррационально. Но не менее иррационально то, что Учиха Обито видит в нём не Сатору, а тень какого-то ужасного, никчёмного, слабого, нелепого и давно мёртвого предка. Разве Годжо Сатору не может сравниться даже с мёртвым человеком? Раздражающий, нелогичный и безвкусный — вот какие ярлыки он вешает на Учиха Обито. — Нет, — отрицает Обито. И это правда. Он не знает Сатору, а знает лишь тень, давно умершую. Знает ли вообще Учиха Обито имя Сатору? Понимает, что, наверное, зря тратит этот вопрос — такой шанс, но… — Ты хоть знаешь моё имя? — не удерживается и спрашивает. Обито смотрит на него так, будто Сатору — упрямый пес. — Годжо, — отвечает просто и чётко. Без имени. Это только подливает масла в огонь, хочется скрежетать зубами. Но вместо этого он улыбается, как обычно, только теперь в улыбке почти нет детской игривости, она холодна и едка, и он понимает, что стоит это исправить, но не может. — Полное имя. Обито снова выглядит немного озадаченным ходом разговора. — Не думаю, что проклятия и маги должны знать имена друг друга, — говорит Обито так, будто это вполне разумно. Но это не так, совсем нет. Годжо Сатору — естественный враг проклятий. Их самый страшный кошмар, палач, кара с небес. Его имя произносят шёпотом или чувствуют в самых тёмных уголках души. А он здесь — разговаривает с раздражающим, нелогичным, безвкусным и глупым проклятием. — Годжо Сатору, — произносит Сатору, почти шипя, едва сдерживая раздражение и сохраняя спокойствие. Обито поднимает бровь, признавая сказанное, но показывая, что это ничуть не меняет его отношения — звать его по имени не выйдет. Он продолжает называть его только фамилией — Годжо, отделяя его от предка, но одновременно ставя их в один ряд, а это не годится. Наверняка Обито был на «ты» с тем предком. — Знаешь что, Ушида, — впервые произносит Сатору это прозвище «корова» или что-то в этом духе. — Я буду звать тебя Обито, а ты меня — Сатору. Разве это не мило? Он уже видит по выражению Обито, какой будет ответ. — Не понимаю смысла, — отвечает Обито искренне. Самое искреннее, что он когда-либо говорил. Это ещё больше бесит Сатору. Он лишь улыбается, насмешливо и издевательски, улыбка, что не значит ровным счётом ничего. В глазах Обито мелькает осознание, что-то начинает проясняться. — Ты — колдун, — продолжает он, словно торгуясь. — Я — проклятие, смысла нет. Сатору молчит, предпочитая проверить ногти. Обито смотрит на него с недоверием. — Ты серьёзно? — в голосе прорывается неверие. Сатору мурлычет какую-то дурацкую мелодию. Обито понимает — да, Сатору серьёзен. Он знает, что Обито чего-то хочет от него. Очень хочет остаться на допрос, в котором сам оказался в невыгодном положении. Чувствует ли он вину за то, что держит это желание в заложниках? Не особо. Проходит миг, потом другой. Осознание окончательно доходит до Обито. Но оно не приносит облегчения. Обито смотрит на него, в глазах неверие. Но впервые кажется, что перед ним именно Годжо Сатору, просто Годжо Сатору, без теней и призраков. Это захватывало Сатору, он остро ощущал, как на него смотрят. Он отвечал взглядом, просто чтобы быть нахальным, но вряд ли Учиха Обито мог это понять. Он смотрел в ответ, и в его венах текла некая детская победа — вся он был пропитан этим чувством, которое делало закат ещё прекраснее, а вместе с ним и самого Обито, когда проклятие чуть приоткрывало губы, почти неохотно произнося: — Ладно, Сатору, — слова тянулись медленно, выговаривались осторожно в обычной хрипловатой манере Обито. Но было что-то странное, возможно, потому что Обито раньше никого не называл «Сатору» или потому что просто не привык произносить чужие имена… В любом случае это делало победу ещё слаще, ведь это означало, что Сатору — особенный. Так и должно быть. — Знал, что ты поймёшь мою точку зрения, Обито, — говорить имя Учихи Обито, наверное, было лишним, но сама мысль о том, что предок Сатору, скорее всего, обращался к Обито просто «Обито», заставляла и Сатору делать то же самое. Он говорил так, будто они друзья, хотя на деле едва ли были чем-то большим, чем проклятием и колдуном. Обито выглядел озадаченным. Проговаривал слова про себя, считая их странными. Но с этим ничего не поделаешь. Сделка заключена, и условия уже определены. — Итак, на чём мы остановились? — спросил Сатору с наигранной невинностью. Оба знали, что это ложь, но Обито не собирался указывать на это. — Правильно, про монстров и проклятия. Он улыбнулся, улыбка уже не была такой холодной. Скорее это была самодовольная ухмылка кота, поймавшего канарейку. Обито не выглядел впечатлённым, если вообще. — Что такое монстр, по-твоему? — спросил он. В этом всём было больше, чем казалось на первый взгляд. Слово «монстр» казалось важным. Оно расплывчатое, но когда Обито его произносил… Казалось, будто он предпочитает говорить «монстр», а не «проклятие». Губы Обито изогнулись в ироничной улыбке. — Думаю, тебе не нужно объяснять это, — Закат ложился в глаза Обито, когда он на него посмотрел, а потом снова обратил внимание на Сатору. Это тоже казалось значимым. — Но тут? Наверное, не все проклятия — чудовища. Это короткое, но ёмкое заявление. Грустное, почти меланхоличное. Там и здесь. Тогда и сейчас. Прошлое и настоящее. В прошлом что-то было иначе. Эпоха чего-то. Эпоха, когда проклятия бродили и прославлялись как чудовища и монстры. А сейчас? Монстрами можно назвать лишь немногих из них. И одно из них стоит прямо перед ним. Что это значит? Значит ли это, что тогда все проклятия были особого ранга или выше? Нет, это звучит слишком… Слишком мистически. Всегда будут сильные проклятия и слабые. Это просто закон природы. Не может быть, чтобы все были особого класса или четвертого. Тогда что? Если мир не изменился, если мир остался прежним, если верить законам природы, то дело должно быть в… Взгляде самого Учиха Обито. Члена клана, воспитанного согласно его учениям. Помеченного как сосуд, как оружие. Но ведь всё никогда не бывает так просто. Сосуд имеет чувства и мысли, оружие — нет. Сосуд может принимать решения, выбирать — оружие не может. Но сосуды всегда маги, если верить тому, что Обито маги что других сосудов он знает сначала как оружие, а потом как товарищей, и изгнание проклятий обычно не вызывает у детей клана отвращения. Это приносит честь и славу клану, это образ жизни, которым их воспитали, это естественно, как дыхание. Так в чём же дело? Чего не хватает Сатору? Мгновение — два. — Ты считаешь себя монстр, — говорит Сатору, утверждая факт. Обито не возражает. — А другие сосуды были монстрами? Обито моргает, его лицо резко меняется — смесь возмущения и гнева. — Конечно, нет. Сатору думает, что нашёл слабое место. Но сейчас не время на это. Сейчас надо подтвердить кое-что. — А ты был? Это не просто вопрос о прошлом. О том времени, когда Учиха Обито ещё не стал проклятием. Когда он был жив, когда мог чувствовать тепло солнца, и когда его сердце ещё билось под грудью. Мгновение — два. Улыбка Обито говорит сама за себя. Помечен как сосуд, как оружие. Но каким-то образом отличающийся от остальных. Отмеченный особенным знаком. Всю свою жизнь колдуна он сталкивался только с «монстрами». Сражался с другими монстрами— будучи чудовищем сам. Учиха Обито не был обычным магом, не так ли? Сатору об этом думает и задаёт вопрос. Обито не отвечает, и, возможно, это уже ответ. Тогда каким магом был Учиха Обито? Сатору пытается собрать кусочки вместе, сшить разорванные края. Обито знает о «запечатывании», но тут же говорит: «это не я» — противоречие. Значит, он хотя бы знает основы. Но зачем? Сатору сомневается, что старшие стали бы обучать сосуд, их оружие, таким знаниям просто так. Значит, Обито учили не просто так. Кроме того, Обито называет себя монстром. Что-то сродни проклятию, но не потому, что он сосуд. Наоборот, он явно не любил называть других сосудов монстрами, значит, в нём было что-то особенное, раз его учили именно так. Также очевидна его защита других сосудов, почти как чувство вины — и это понятно, если он привёл их к гибели, но это чувство кажется более личным, будто он сам воткнул нож им в горло и… Ох. Сатору вспоминает свою первую теорию, своё первое предположение. Тогда он сказал: — Обито говорит, что проклятие возрождается, если убить Джинчуурики. Что противоречит рассказу о том, что сосуды существуют из поколения в поколение, ведь если проклятие возрождается вместо передачи, это было бы слишком опасно, чтобы сосуды могли сменять друг друга. Он тогда считал, что Обито лжёт. Но что если нет? Проклятия возрождаются, если сосуд умирает. Возрождаются, чтобы завладеть телом сосуда, потому что проклятиям не нужно дышать или быть живыми, чтобы существовать — это ясно, если вспомнить, как Сукуна вытащил сердце Юдзи, но всё равно ходил и говорил. Но очевидно, что проклятия продолжают передаваться из поколения в поколение, так как же это возможно? Как они могут доверять — без гарантий… Учиха Обито — особенный сосуд. В конце концов, у них была система безопасности, понимает Сатору. И эта система — сам Учиха Обито. Если сосуд умрёт, и проклятие захватит тело — если такое случится… Должно быть чудовище, чтобы противостоять монстром. Чтобы вернуть контроль, знать «запечатывания», слушать приказы. Будь то тело друга, товарища, другого сосуда… Кто лучше, чем другое — другое чудовище с невообразимым собственным монстром внутри? Сатору понимает, что Обито не изгонял обычных проклятий. Он специализировался на изгнании монстров. Чудовищ, скрывающихся в телах друзей.